Kitabı oxu: «Джатаки. Сказания о Будде. Том II»

JĀTAKA TALES OF THE BUDDHA

An Anthology

Volume II

Пересказ Кэна и Висакхи Кавасаки

Иллюстрации Н. А. П. Г. Дхармавардены

© 2009, 2012, 2017 Ken and Visakha Kawasaki

© МаксимНемцов, Перевод, 2024

© ООО ИД «Ганга». 2024

111. Самоуверенность
Culla-Kālinga Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о высшем посвящении четверых аскеток в бхикхуни. Правящие семейства Весали – Личчави – числом семь тысяч семьсот семь были хорошо известны тем, что ценили красноречие и искусство спора.

Однажды в Весали порознь пришли два джайнских аскета, мужчина и женщина. И тот, и другая весьма искусны были в прениях. Царевичи Личчави возрадовались от того, что эти двое навестили их город одновременно и устроили обсуждение. На их прилюдный спор стеклось множество народу и все были увлечены, однако, поскольку оба аскета стоили друг дружки, закончилось это состязание вничью. Тут у Личчави возникла мысль, что у этих аскетов могут родиться умные дети, поэтому им сладили свадьбу. Пара обустроилась в Весали и родила пятерых детей – четверых дочерей: Саччу, Лолу, Ававадаку и Патачару, – и сына Саччаку. Когда дети выросли, каждый овладел тысячей доводов – пятьюстами от матери и пятьюстами от отца. Пара наставляла своих дочерей:

– Если мирянин победит вас в споре, вы должны выйти за него замуж, но если победит аскет – вступите в его орден.

После кончины родителей Саччака остался в Весали, а вот сестры его бродили из города в город, ища, с кем бы поспорить. Дойдя до Саваттхи, они воткнули свою ветвь джамбу в кучу земли у городских ворот.

– Если кто-то считает, будто ровня нам в спорах, – сказали они каким-то мальчишкам, игравшим поблизости, – пусть тот растопчет эту ветку и разбросает землю. – И после этого ушли они в город собирать подаяние.

Тем же утром достопочтенный Сарипутта, подметя сперва в монастыре, наполнив водой все чаны и присмотрев за хворыми, тоже вышел в Саваттхи собирать подаяние. Увидев ветку в земле, он спросил у мальчишек, что это означает, и те повторили то, что им сказали четыре аскетки. Сарипутта повелел мальчишкам повалить ветку и растоптать ее.

– Передайте тем, кто оставил ее здесь, чтоб шли ко мне в Джетавану, когда завершат трапезу, – сказал он.

Вот женщины вернулись и с большой радостью увидели, что ветка растоптана. Узнав от мальчишек, что это сделал достопочтенный Сарипутта, они направились в Джетавану, горя желаньем вступить в спор. Их сопровождала большая толпа, а достопочтенный Сарипутта уже их ждал. Четыре аскетки уверенно выдвинули свою тысячу доводов, но Сарипутта успешно опроверг их все и спросил, есть ли у них еще что предложить.

– Нет, достопочтенный господин, – ответили они.

– Хорошо, – сказал тогда он. – Позвольте мне кое-что спросить у вас.

– Спрашивайте, господин. Если мы знаем, то ответим вам.

– Что есть то? – спросил он.

Никто из четверых аскеток ответить на это не сумел. Они попросили ответить его самого, и Сарипутта сказал:

– Всех существ поддерживает питание¹.

Поставленные в тупик этим единственным вопросом, четверо аскеток признали свое поражение и поклонились достопочтенному Сарипутте.

– Что сейчас станете делать? – спросил тот.

– Прежде, чем родители наши скончались, – ответили женщины, – они велели нам: «Если в споре вас одолеет мирянин, вам надлежит выйти за него замуж, но если вас победит аскет, вступайте в его орден». Достопочтенный господин, примите нас, просим, в свой орден.

Достопочтенный Сарипутта охотно на это согласился и посвятил их в бхикхуни под началом достопочтенной Уппалаванны. Учились они у достопочтенного Сарипутты и вскоре все четверо достигли арахатства.

Однажды некие бхикху беседовали о том, как достопочтенный Сарипутта привел четверых аскеток в орден и как те с его помощью сделались арахатами. Услышав, о чем они говорят, Будда сказал:

– Не впервые Сарипутта дает прибежище этим женщинам. На сей раз он привел их в Сангху, а вот когда-то – взрастил в них царское достоинство.

И по просьбе бхикху Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Дантапуре правил царь Калинга, был он силен, как слон, и имелось у него отменное войско, но оставался он недоволен. Досадовал же он от того, что ему хотелось вести войну, но никто не желал с ним воевать.

Когда он рассказав о своей досаде министрам, те ответили:

– Государь, у вас четверо дочерей необычайной красы. Обрядите их в лучшие наряды, пусть украсят себя драгоценнейшими самоцветами и сядут в великолепную колесницу. Отправьте колесницу эту в сопровождении вооруженного отряда во все прочие царские города, объявив, что любой царь, желающий жениться на ком-то из ваших дочерей, должен с вами сразиться.

Царь поступил в точности так, как ему предложили министры, но из страха перед Калингой ни один царь не впустил колесницу эту в свои столицы. Когда та лишь подъезжала к городу, каждый царь высылал царевнам богатые дары и направлял их к следующему царству. Колесница пересекла всю Джамбудипу вдоль и поперек, пока наконец не добралась до Потали, столицы царя Ассаки.

Царь Ассака тоже повелел закрыть городские ворота и выслать царевнам дары. Однако у царя этого был чрезвычайно мудрый министр по имени Нандисена, и тот подумал: «Если этим царевнам вольно странствовать по всем краям и не отыскать никого, кто б захотел за них сражаться, Джамбудипа – всего лишь пустое имя. Я самолично выйду на бой с Калингой».

Не успела колесница развернуться, чтобы ехать прочь, Нандисена велел охране открыть ворота и проводить царевен во дворец.

– Не страшитесь, – сказал он царю Ассаке. – Женитесь на этих прекрасных царевнах. Если же будет война, я обо всем позабочусь.

Четверых царевен окропили очистительной водой и сделали царскими супругами. Слуг их отпустили с наказом сообщить царю Калинге, что дочерей его возвысили до царского достоинства.

Услыхав об этом, царь Калинга провозгласил:

– Царь Ассака не ведает, до чего я могуществен! – и тут же выступил с великим воинством своим. Узнав о том, что войско на подступах, Нандисена от имени царя Ассаки отправил послание: «Пускай Калинга остается по свою сторону границы и не посягает на мои земли. Пускай битва произойдет на границах двух стран». Царь Калинга остановился на границе и приготовился к бою. Нандисена тоже отправил войско царя Ассаки к границе.

А на пограничье между двумя царствами жил один аскет. Ожидая начала битвы, царь Калинга переоделся и навестил этого аскета. Почтительно сел по одну сторону и, учтиво поздоровавшись, произнес:

– Достопочтенный господин, к границе сошлись воинства Калинги и Ассаки, они изготовились воевать. Не могли б вы сказать мне, кто из них одержит верх, а кто окажется разгромлен?

– Ваше величество, – ответил аскет, – один победит, а другой будет побежден. Больше я вам сказать ничего не могу. Однако сегодня вечером сюда явится Сакка, и я спрошу у него. Если вы заглянете ко мне завтра, я передам вам то, что он скажет.

Тем вечером Сакка и впрямь пришел поклониться аскету, и тот спросил у него, каким окажется исход битвы. Сакка ответил:

– Победит Калинга, Ассака же будет разбит. – Более того, он сообщил аскету, какие предвестия определят ход битвы.

Назавтра, когда царь Калинга вернулся, аскет повторил:

– Победит Калинга, Ассака же будет разбит.

Удовлетворившись тем, что он одержит верх, царь Калинга ушел, так и не спросив о предвестиях.

Быстро разнеслась весть об этом предсказании. Услышав ее, царь Ассака призвал к себе Нандисену и спросил, что же им теперь делать.

– Государь, никому в точности не ведомо, кто победит, а кто проиграет, – ответил Нандисена, стараясь утешить царя. – Не беспокойтесь, прошу вас. Я все устрою.

И Нандисена тоже навестил аскета и поклонился ему. Почтительно сев сбоку, он спросил:

– Достопочтенный господин, кто победит, а кто окажется разгромленным?

– Победит Калинга, – повторил аскет, – Ассака же будет разбит.

– А будут ли знамения определять исход этой битвы? – спросил Нандисена.

– Да, – ответил аскет, – дэвой-хранителем Калинги будет чисто белый бык, а у Ассаки им будет бык черный как смоль. Сражаться между собой станут сами дэвы. Один одержит победу, а другой будет побежден.

Услышав это, Нандисена поблагодарил аскета, встал и поспешил на стоянку царя Ассаки. Собрал вокруг себя великих царских воинов числом тысячу и повел их на вершину горы поблизости.

– Отдали б вы жизни свои за своего царя? – спросил у них он.

– Да, господин, отдали бы! – в один голос ответили те.

– Раз так, – распорядился Нандисена, – бросайтесь с этого утеса!

Ничуть не усомнившись, все они шагнули к обрыву. Но не успел ни один прыгнуть и разбиться, Нандисена закричал:

– Стойте! Вы доказали свою верность царю. Лучше будет, если свою поддержку вы все выразите тем, что станете доблестно за него сражаться.

Пообещав, что постараются изо всех сил, воины строем вернулись на стоянку.

И вот битва уже готова была начаться, а царь Калинга уверовал в победу. Войско его тоже было в ней уверено – причем настолько, что многие воины считали, будто им не нужно и стараться ничего делать.

Два царя, оба верхом на славных конях, съехались вместе, чтобы сразиться. В то же время их дэвы-хранители – белый бык Калинги и черный бык Ассаки – принялись рыть копытами землю между двумя воинствами, готовясь броситься друг на друга. Два дэвы эти видны были только самим царям.

– Ваше величество, – спросил у царя Ассаки Нандисена, – видите ли вы дэв-хранителей?

– Да, – ответил царь, – вижу.

– А что именно вы видите? – спросил Нандисена.

– У Калинги это белый бык, а у нас черный, но ему, похоже, как-то не по себе.

– Не страшитесь, государь, – ободрил его Нандисена. – Мы одолеем Калингу. Вам нужно спешиться и шлепнуть своего коня по крупу, чтоб убежал он прочь. А сами же затем с копьем в руке ведите своих воинов вперед. Когда подойдете достаточно близко, бейте копьем прямо в белого быка. Когда мы увидим, что вы метнули копье, пусть и не узрим мы самого быка, свои копья мы метнем туда же. Так дэва-хранитель Калинги погибнет, а мы одержим победу.

– Превосходно! – вскричал царь. Следуя наставленьям Нандисены, он спешился и отправил коня своего прочь. Уверенно зашагав вперед, он подступил к двум быкам и метнул копье в сердце белому. Нандисена подал знак, и тысяча воинов вслед за своим царем тоже ударили своими копьями в то место. Каждый пронзил дэву-хранителя Калинги, и белый бык пал замертво.

Ужаснувшись такому непредвиденному исходу, царь Калинга развернулся и велел воинству своему отступать. И он сам, и все войско его бежали во всю прыть. От воинства же царя Ассаки донесся громкий клич:

– Калинга бежит! – Воины очень радовались, что прогнали неприятеля, не отняв ни единой человеческой жизни.

Оказавшись в безопасности, когда самому ему ничего уже не грозило, царь Калинга пришел к хижине аскета.

– Вот, значит, какова цена твоему жалкому пророчеству! – попрекал царь аскета. – И не стыдно тебе такой лжи?

Аскет не сумел ему на это ничего ответить.

Когда Сакка в следующий раз явился к нему, аскет спросил, как могло оказаться, что предсказание не сбылось.

Ничуть не колеблясь, Сакка ответил:

– Дэвы никогда не жалеют победы для тех, кто полон решимости. Тот, кто являет достаточно мужества и силы, способен опрокинуть даже то, что предсказали дэвы. Если бы Калинга прибег ко всем своим средствам, он победил бы в этом бою.

Царь Ассака вернулся в Потали со всею добычей, брошенной Калингой при отступлении. Нандисена отправил Калинге суровое послание, требуя, чтобы царь немедленно прислал приданое своих четверых дочерей. «Иначе, – прибавил он, – я буду знать, как с тобой справиться».

Царь Калинга с радостью отправил крайне щедрые приданые, и впредь с того дня цари жили в согласии.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время эти четыре бхикхуни были дочерями царя Калинги, Сарипутта – Нандисеной, сам же я – аскетом.

112. Великий всадник
Mahā-Assāroha Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о дружбе.

Давным-давно Бодхисатта был царем Каси. Правил он справедливо, раздавал щедрое подаяние и придерживался пяти предписаний.

Случилось на границе волнение, и царь повел свое крупное войско усмирять его. Однажды ночью царь и кое-кто из его отряда попали в засаду, и пришлось им разбежаться в разные стороны. Оказавшись в одиночестве и потерявшись, царь ехал на коне своем, пока рано поутру не оказался в приграничной деревушке. Мужчин на улицах и базаре было еще немного, но, завидя всадника в доспехах, они страшно перепугались и разбежались по домам.

Но один все-таки выступил вперед.

– Милости просим, добрый человек, – сказал он царю. – Ты будешь из царских или из бунтовщиков?

– Любезный господин, – ответил всадник, – я за царя.

– Тогда ступайте со мной, – сказал человек и повел царя к себе домой. Там он усадил гостя на свое собственное место и сказал жене: – Дорогая моя, омой нашему другу ноги и подай ему мою еду.

Кроме того, он велел жене приготовить постель и, как только царь завершил трапезу, призвал его отдохнуть. Пока усталый царь спал, человек расседлал его утомленного коня, накормил и напоил его, натер маслом. Даже не представляя себе, кто его гость, человек заботился так о царе несколько дней.

– Друг, теперь я должен отправляться в путь, – объявил царь, когда хорошенько восстановил силы. Пока человек седлал его коня, царь продолжал: – Зовусь я Маха-Ассароха, Великий Всадник. Дом мой – в самом сердце Варанаси. Если тебе когда-либо суждено будет приехать в столицу по делам, подойди к двери справа от городских ворот и спроси у привратника о Маха-Ассарохе. Он проведет тебя к моему дому.

И с этими словами царь уехал.

Между тем войско вернулось в Варанаси, но, не зная, где царь, встало у города. Когда же царь подъезжал к стоянке под городскими стенами, от войска донесся клич радости. Военачальники поспешили поздороваться с ним и сопроводить его в город. Проезжая ворота, царь подозвал привратника и прошептал ему:

– Любезный, через несколько дней сюда пожалует человек из приграничной деревни и спросит о Маха-Ассарохе. Немедленно веди его во дворец – и получишь награду в тысячу монет.

Шло время, но селянин так и не появился. Царь повысил его деревне налоги, но и тогда он не пришел. Царь повысил деревне налоги вторично и в третий раз проделал то же самое, но даже это не привело человека в Варанаси.

Однажды селяне собрались у дома этого человека и принялись громко сетовать:

– С тех самых пор, как ты подружился с тем солдатом, мы так обременены поборами, что и головы не поднять. Ступай в Варанаси! Попроси друга своего Маха-Ассароху вступиться за нас перед царем, чтоб тот проявил к нам свою милость!

– Ладно, – ответил этот человек, – пойду, но с пустыми руками идти негоже. Наш друг упоминал, что есть у него два сына. Я должен прихватить подарки для моего друга, его жены и сыновей.

Селяне приготовили одежду, а жена этого человека поджарила пирог. С этими дарами он и ушел в Варанаси.

Придя к городу, он приблизился к двери справа от городских ворот и спросил о Маха-Ассарохе.

– Пойдем со мной, – ответил ему привратник. – Я провожу тебя.

Когда придворные объявили, что привратник привел человека из приграничной деревушки, царь встал со своего престола. Едва завидев своего друга, царь обнял его и спросил о жене и детях. Затем подвел изумленного селянина к возвышению и усадил его на свой престол под белый зонтик.

Царь призвал царицу и сказал:

– Омой ноги моему другу.

Пока она мыла ноги селянину, царь окропил его водой из золотой чаши и помазал его надушенным маслом.

– Ты принес что-нибудь поесть? – спросил царь.

– Да, Ваше величество, – ответил селянин, доставая из котомки пирог. – Его моя жена вам изжарила.

Царь распорядился выложить пирог на золотое блюдо.

– Отведаем же того, что принес мой друг, – провозгласил он, беря от пирога сам и передавая блюдо царице и придворным.

Когда селянин предложил другие свои дары, царь тут же снял с себя шелковое одеяние и велел жене и сыновьям проделать то же самое. Надев простую сельскую одежду, он подал своему другу царское угощенье и повелел, чтобы бороду селянину постригли так, как носят при дворе. Затем царь велел слугам вымыть гостя душистой водой и обрядить его в шелковое одеянье ценой в сто тысяч монет.

Когда всё это проделали, царь протянул через середину царского белого зонтика чисто алую нить, означающую, что он отдает этому человеку половину своего царства. Царь послал за женой и детьми этого человека и велел выстроить им роскошный дом близ своего дворца. С того дня стали они неразлучными друзьями, делились всем поровну, ели и пили вместе. Вообще царством правили они в полнейшем согласии.

Придворным такие поступки царя очень не нравились, и они пожаловались наследному царевичу:

– Ваше высочество, нестерпимо для нас то, что вытворяет ваш отец. Половину царства он отдал чужаку. Ест и пьет с ним, а нам велит почтительно здороваться с детьми этого селянина. Мы понятия не имеем, кто он, откуда взялся или почему царь так ему благоволит. Мы все ему и слова не скажи. Просим, поговорите со своим отцом за нас. Разузнайте, что все это значит.

Наследный царевич подошел к отцу и передал ему все, что сказали придворные.

– Ради всех вокруг, отец, – молил царя он, – прекратите эти глупости! Негоже вам!

– Сын мой, – ответил царь, – помнишь ли ты, было дело, меня одолели в бою?

– Да, отец.

– Тогда я пропал на несколько дней. Ты представляешь себе, где я был?

– Нет, отец, не представляю.

– Я жил в маленькой деревушке на границе. Чуть не умер, а этот человек меня выходил. Я жил у него в доме, пока силы не вернулись ко мне. Если бы он не позаботился обо мне, я бы сгинул. Только благодаря ему я сумел вернуться и вновь сесть на престол. Как же мне его не почитать теперь, моего благодетеля?.. Сын мой, – продолжал царь, – если человек одаряет тех, кто недостоин, но ничего не дает заслуживающим даров, то у человека такого беда, никто ему не поможет! Дары, поднесенные не заслуживающим их, даются впустую, но даже малейшая услуга, оказанная доброму человеку, – к твоей выгоде. Поклонись глупцу – и друга себе не заведешь, ибо глупец не способен понимать дружбу. Прояви доброту к мудрецу, и будет тебе помощь, когда понадобится. Благородное деянье этого человека заслуживает престола!

Когда царевич передал придворным все, что его отец так красноречиво ему растолковал, они поклонились как самому царю, так и его другу, и больше уж не сетовали.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Ананда был селянином из приграничной деревни, сам же я – царем.

113. В полной тайне
Sīlavīmamsana Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о власти над омрачениями².

Однажды вечером пятьсот бхикху, получивших посвящения вместе, питали чувственные мысли и решили вернуться к мирской жизни. Чтобы охранить их, Будда попросил достопочтенного Ананду призвать всех бхикху в Джетавану. Когда же они собрались, Будда сказал:

– Бхикху, в былые времена один мудрец, понимая, что неправедное деяние никогда не получится удержать в тайне, воздерживался от него.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился в браминской семье. Когда он достаточно повзрослел, его отправили учиться к прославленному учителю, у которого было пятьсот учеников.

Также имелась у учителя прелестная дочь, недавно ставшая совершеннолетней, и учителю хотелось подыскать ей подходящего мужа. «Испытаю-ка я своих самых смышленых юных учеников, – подумал он, – а лучшему предложу свою дочь».

Однажды собрал он всех своих учеников и объявил:

– Ребятки, как вам известно, у меня есть взрослая дочь, которую я намерен выдать замуж. Сперва, однако, мне нужно обзавестись подобающими платьями и украшениями для нее. Я хочу, чтобы вы мне все это украли. Сгодится любое ценное, но, что важнее всего, устроить это нужно в полнейшей тайне. Если кто-то увидит, как вы берете вещь, я ее от вас не приму. Все украденное приносите мне и рассказывайте в подробностях, как вы это проделали, – только убедитесь, что никто другой не знает, что украли вы.

Ученики согласились на такие условия и приняли вызов, полагая, что успех обеспечит им и выигрыш – женитьбу. Круглые сутки шныряли они по городу, украдкой воруя платья, драгоценности и другие сокровища. Втайне приносили они все это учителю один за другим, а тот тщательно все записывал на имя каждого ученика.

Когда кладовая его наполнилась, учитель вновь собрал учеников. Показал на одного и произнес:

– Ты один ничего не принес мне.

– Так и есть, наставник, – ответил ученик.

– Отчего же? – с упреком спросил его учитель.

– Наставник, – спокойно ответил тот, – вы сказали нам, что каждую вещь нужно красть в полнейшей тайне. А я убежден, что в неправедном деянии тайны быть не может. Ни один злой поступок нельзя скрыть полностью. Глупец может считать, будто делает все втайне, но уж дэвам лесов-то видно будет всё!

Крайне довольный, что услышал такие слова, учитель воскликнул:

– Юноша, я человек зажиточный, средств у меня более чем достаточно. Не нужны мне все эти вещи для приданого моей дочери. Я просто рассчитывал отыскать ей в мужья праведника. Упражнение это было испытанием всем вам, и, очевидно, достоин ее руки лишь ты один!.. Что же до остальных, – обратился он к четыремстам девяноста девяти остальных своих учеников, – заберите, прошу вас, из моей кладовой все, что вы украли, верните вещи их подобающим владельцам.

Вскоре после учитель одел дочь свою в тончайшие шелка и выдал замуж за честного ученика.

– Вот так, бхикху, – в завершение сказал Будда, – глупые ученики из-за нечестности своей лишились награды, которой хотели, а тот мудрый юноша праведным настроем своим завоевал в жены прелестную девушку.

* * *

Завершив рассказ, Будда учил Дхамме, и пятьсот бхикху достигли арахатства. Затем Будда определил рождение:

– В то время Сарипутта был учителем, сам же я – честным юношей.

114. Дочь фруктовщика
Sujāta Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о царице Маллике.

Однажды случилась ссора между царем Пасенади и царицей Малликой. Царь так взъярился на царицу, что совершенно прекратил обращать на нее внимание.

Будда знал все об этой ссоре и решил помирить пару.

Рано поутру вошел он в Саваттхи собирать подаяние в сопровождении пятисот бхикху и остановился у дворцовых врат. Царь взял у Будды миску и повел всех пришедших в столовую. А там распорядился, чтобы слуги принесли рис и лепешки, но когда сам начал наливать Воду Даяния, Будда накрыл рукой сосуд и спросил:

– Государь, а где царица?

– А вам она зачем, достопочтенный господин? – спросил в ответ царь. – Она слишком задирает нос. Ее отравили почести, которыми осыпана она.

– Государь, – ответил Будда, – поскольку вы сами удостоили ее этой чести и возвысили ее до сего чина, неправильно вам так расстраиваться от того, что она этим упивается. Чем отвергать ее, вы должны смириться с той мелкой обидой, какую она вам нанесла.

Царь внял словам Учителя и послал за царицей. Как только она явилась, вместе с царем прислуживали они Будде и бхикху.

После трапезы Будда возгласил анумодану и дал царской чете совет:

– Мужу и жене хорошо жить вместе в мире.

И правда, с того дня Пасенади и Маллика жили вместе счастливо.

Немного погодя в Зале истины бхикху беседовали о том, как Будда всего несколькими словами помирил царя и царицу. Услышав, что́ они обсуждают, Будда сказал:

– Не только сейчас, бхикху, но и в былом мирил я их несколькими словами увещеванья.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта был его верховным советником.

Однажды стоял царь у открытого окна, глядя во двор, и увидел красивую девушку с корзиной смокв на голове. Не осмеливаясь войти во дворец, она стояла на улице и кричала:

– Финики! Вкусные, спелые, сочные финики! Кто купит мои финики?

Царя так зачаровали ее свежая красота и милый голос, что он тут же распорядился, чтобы придворные выяснили, кто это. Ему сообщили, что зовут ее Суджата, она дочь фруктовщика и не замужем. Царь послал за Суджатой и сделал ее своей старшей царицей. Любил он ее очень и удостоил больших почестей.

Однажды царь ел финики с золотого блюда, и вошла Суджата.

– Мой повелитель, – спросила она, – что это вы едите? Какой занятный плод! – вскликнула она, взяв пальцами финик. – Какой хорошенький и такой красный! Любопытно, где же он растет.

Услышав это, царь очень рассердился.

– Дочь фруктовщика! – вскричал он. – Неужто не признаёшь ты этот плод? Финики эти выращивает твоя семья. Как же тебе не стыдно! С непокрытой головой и в грубом одеянье торговала ты этими плодами некогда сама. А теперь, став царицей, осмеливаешься спрашивать, как этот плод называется! Ты совершенно забыла, кто ты такая и чем некогда была – или же просто напускаешь на себя вид? Ты слишком заносчива, чтоб быть мне женой! Ступай прочь!

Советник его услышал это и подумал: «Я обязан смягчить царский гнев и не дать ему услать прочь царицу. Никого другого слушать он не станет». Как только царица удалилась, советник тихонько произнес:

– Ваше величество, вы же сами преобразили эту женщину из торговки плодами в царицу. Такие повадки естественны для женщины, вдруг вознесенной до такого высокого чина. Вы должны взять на себя некоторую ответственность за то, что совершили сами. Смирите свой гнев, государь, и простите ее за этот простой промах!

Царь осознал мудрость слов советника и призвал к себе Суджату. Он попросил у нее прощения за свои резкие слова, вернул ее на царское место и преисполнился решимости не обращать внимания на гордыню, которая в ней, похоже, зародилась. Остаток жизни провели они в мире и согласии.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Пасенади был царем Брахмадаттой, Маллика – царицей Суджатой, сам же я – царским советником.

115. Дятел и лев
Javasakuna Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о неблагодарности Девадатты.

– Девадатта не только теперь неблагодарен, – сказал Будда. – В прежние времена он был таким же.

И затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился дятлом в Химавате.

Однажды лев пожирал свою добычу, у него в горле застряла кость, и горло распухло так, что он не мог глотать. Боль была очень сильна.

Со своей веточки на большом дереве эту беду льва заметил дятел и спросил:

– Друг, что терзает тебя?

Сорванным голосом лев поведал ему, в чем дело.

– Я б мог легко достать кость у тебя из горла, друг, – ответил ему дятел, но не осмеливаюсь совать голову тебе в пасть.

– Не бойся, друг. Прошу тебя, спаси мне жизнь! Обещаю не повредить тебе.

– Хорошо, – сказал дятел. Льву он велел лечь на бок. Но уже собравшись заглянуть в раскрытую пасть зверя, дятел подумал: «Кто знает, что этот тип может вытворить!» Он нашел крепкую палку и воткнул ее между верхней и нижней челюстями льва. Так вот, убедившись, что лев не попытается его сожрать, он сунул голову в громадную львиную пасть. Там он быстро отыскал кость, уцепился за нее своим крепким клювом, вытащил из горла льва и бросил, безобидную, наземь. И лишь после того, как извлек голову из львиной пасти, он клювом ударил по палке, чтоб и та выпала из пасти, и взлетел обратно на дерево.

Через несколько дней дятел увидел, как лев, уже полностью оправившись, пожирает дикого буйвола, которого убил. «Вот теперь хорошо бы его проверить», – подумал дятел. Он перелетел на дерево поближе ко льву и уселся там над головой хищника.

– Друг, – молвил он льву, – не так давно я принес тебе немало добра, оказал такую услугу, на какую только и способна такая птичка, как я. И теперь вот что любопытно: сможешь ли ты взамен даровать мне пустяковую милость.

– Ты вверил свою голову моим могучим челюстям и до сих пор жив, – ответил лев. – Это очень даже моя тебе милость!

Увидев истинную природу льва, дятел спокойно отозвался:

– Ни к чему было мне даже надеяться ни на какую благодарность за мое доброе деянье от такого неблагодарного негодяя. Но все равно не следует поддаваться горьким мыслям или отвечать злыми словами. Я счастлив, что мне не нужно водиться в будущем с этим неблагодарным.

Засим без ненависти или сожалений дятел улетел прочь.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Девадатта был львом, сам же я – дятлом.

116. Высокое место, низкое место
Chavaka Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о Шайке шести.

Однажды Будда послал за этими бхикху и спросил, правда ли, что они учат Дхамме с низкого места, меж тем как ученики их сидят на высоком. Те признались, что так оно и есть, и Будда выбранил их за недостаток уважения к Дхамме.

– В былом, – сказал он, – одного учителя мудрые справедливо упрекнули за то, что он даже ничтожные учения излагает, сидя на низком месте.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился чандалой, то есть парией. Когда вырос – женился и зажил своим домом. Жена его понесла, и у нее возникло громадное томленье по спелым манго, поэтому она попросила его принести ей несколько.

– Дорогая моя, – ответил он, – сейчас не время для манго. Может, принести тебе какой-нибудь другой кислый плод?

– Нет, – ответила та, – мне нужно только манго. Если ты мне такого не достанешь, я умру.

Бедняга очень любил свою жену, но не знал, что и поделать.

– Где же на всем белом свете я раздобуду ей манго? – стонал он. Вдруг он вспомнил о том, что слышал: в царском саду есть одно дерево манго, плодоносящее круглый год. Единственный способ удовлетворить тягу его жены – принести спелый плод с этого дерева.

Той же ночью он тихонько перелез через стену и взобрался на дерево. Украдкой переползая с ветки на ветку, искал он спелый плод. И пока искал он его, начало светать.

«Если я слезу сейчас, – подумал он, – меня увидит стража. Меня схватят за воровство и бросят в тюрьму. Лучше подождать дотемна – так я смогу убежать». Он забрался повыше и, спрятавшись в густой листве, устроился в развилке древесных ветвей.

Немного погодя в сад пришли царь и жрец-брамин и направились прямиком к дереву манго. Не ведая, что в кроне его затаился человек, царь сел на великолепную кушетку, стоявшую у подножия дерева. Брамин устроился на сиденье пониже и принялся читать нараспев священные тексты.

«Как же этот царь нечестив! – подумал чандала, наблюдая и слушая со своего насеста в вышине. – Вот он сидит на высоком месте и изучает священные тексты. А учитель его так же нечестив – сидит на низком месте и учит его. Но кто я таков, чтобы судить об этом? Я так же нечестив, как и они, ибо подпал под влияние себялюбивой женщины. Вот он я, вор, и рискую жизнью, чтобы украсть ей манго!»

Он схватился за крепкую ветку и, раскачавшись, спрыгнул вниз – и приземлился как раз перед царем и брамином. Встал и произнес:

– Ваше величество, я знаю, что не жить мне на белом свете, но вы – глупец, а этот жрец навлекает на себя проклятие.

– Что значит это твое оскорбленье моего учителя и меня?! – вскричал царь.

– Оба вы, учитель и его царственный ученик, преступили священный закон! – воскликнул чандала. – Мы уважаем ваше величество и во всем следуем вашему примеру, но когда вы слушаете священные тексты, вам надлежит сидеть ниже своего учителя, а тот, кто читает тексты, должен знать, что делать это с нижнего места запрещено.

– Пища моя – душистый рис с холмов, – надменно пропел брамин. – У него тонкий вкус мяса. Живу я хорошо, так чего ж ради мне привередничать из-за правил, применимых к святым?

– Брамин, из-за оплошности твоей невеликая твоя ученость бесполезна, – стоял на своем чандала. – Твоя алчность – позор для самих текстов, коим ты учишь, и она приведет тебя прямиком в ад!

Царю понравилось такое толкование закона этим молодым человеком.

– Ты вообще кто таков будешь и что делаешь у меня в саду?

Человек склонился пред царем и ответил:

– Ваше величество, я чандала. Я тайно взобрался на ваше дерево, надеясь украсть спелый манго, дабы удовлетворить тягу моей жены.

– Друг, – произнес царь, протягивая потрясенному человеку руку, – будь ты из семейства касты воинов, я бы сделал тебя царем вместо себя, но пускай же все знают, что отныне я стану править днем, а у тебя власть будет ночью. – Царь снял с собственной шеи гирлянду и повесил ее на шею чандале. – Сим назначаю тебя Защитником города! – провозгласил он.

С того и начался обычай Защитнику города носить гирлянду из красных цветов. Царь так и не забыл мудрого увещевания чандалы и с тех пор, когда б ни слушал священные тексты – выказывал уважение к закону тем, что садился на нижнее место.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Ананда был царем, сам же я – чандалой.

117. Смириться с юностью
Kassapamandiya Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о пожилом бхикху.

Молодой вельможа из Саваттхи принял у Будды посвящение и вскорости стал арахатом. После кончины его матери он принял в Сангху своих отца и младшего брата, соответственно – как бхикху и саманеру, и все они остались в Джетаване.

В уединении дождливой поры поселились они в маленьком сельском монастыре. Когда время дождей завершилось, все втроем решили вернуться в Джетавану. Вместе они прошли почти весь путь, но отцу трудно было идти быстро, поэтому продвигались они вперед очень медленно. Перед самым закатом юный бхикху наставил брата своего саманеру и дальше идти с отцом, сам же поспешил вперед приготовить им всем кути. Саманера пытался подстегнуть отца, тянул его и подталкивал, но старый бхикху отказывался поспешать. В какой-то раз он даже вернулся в деревню, и его пришлось упрашивать, чтоб он выступил в путь снова. Пока эти двое ссорились, солнце село и воцарилась тьма.

Молодой бхикху завершил уборку, выставил горшки для воды и уже недоумевал, почему этих двоих все нет и нет, а потому взял факел и отправился их искать.

К тому времени, как он их устроил в Джетаване, стало уже слишком поздно идти поклониться Будде. Назавтра, когда молодой бхикху отправился к Будде, Учитель спросил у него, когда он вернулся.

– Вчера, достопочтенный господин.

– Ты пришел вчера, однако пришел поклониться мне только сегодня?

– Да, достопочтенный господин. – И он объяснил, сколько хлопот было у них с братом с их отцом.

– Не впервые он так себя ведет. Ныне ты на него досадуешь. А в былые времена он досаждал другому мудрецу.

И по просьбе бхикху Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился в браминской семье и вырос в городке в Каси. Когда скончалась его мать, он выполнил погребальные обряды и в конце шести недель скорби раздал все деньги, что были в доме. Желая отныне жить аскетом, он облачился в древесную кору и, взяв с собою отца и младшего своего брата, отправился в Химават, где они втроем стали жить, питаясь кореньями и дикими плодами.

В те месяцы, когда дождь в Химавате лил не переставая, коренья выкапывать или собирать плоды было невозможно, поэтому, как большинство аскетов в тех краях, они спустились и остались вместе с селянами. В конце поры дождей молодой аскет выступил в поход обратно в Химават вместе с отцом своим и братом. Когда заходило солнце, они уже были неподалеку от своей хижины, поэтому он сказал:

– Теперь можете не спешить. А я пойду вперед и приведу наш скит в порядок.

Молодой брат тянул отца по тропе за руку и подталкивал его, чтоб он продвигался вперед, но старик только возмущался:

– Не нравится мне, как ты ведешь меня домой! – кричал он.

Он повернулся и ушел обратно в деревню, откуда начал свой путь заново.

Юный аскет взял факел и отправился их искать. Надежно доведя их до скита, он вымыл отца и устроил его поудобнее.

– Отец, – произнес он, нежно растирая старику стопы, – юноши – совсем как глиняные сосуды, разбить их можно во мгновение ока. А разбитых их уже не починить! Когда юность становится груба, людям постарше следует терпеливо с нею смиряться! Снисходительность мудрее глупого отклика.

Старик принял сыновнее увещеванье и взялся вырабатывать в себе самообладание.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время старый бхикху был пожилым отцом, саманера – младшим братом, сам же я – юным аскетом, который увещевал своего отца.

118. Учение о терпении
Khantivādī Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о вспыльчивом бхикху.

Узнав о том, что некий бхикху часто впадает в раж, Будда призвал его и спросил:

– Как так вышло, что ты, посвященный у такого учителя, кто не способен к ярости ни в каком виде, продолжаешь выказывать такие проявления гнева? В былом, претерпев тысячу ударов и даже увечье всему телу своему, мудрецы гнева к своим обидчикам не выказывали.

Затем Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил царь по имени Калабу, Бодхисатта родился в крайне богатой браминской семье, и звали его Кундарака. Доучившись в Таккасиле, он вернулся в Варанаси и взялся за дело отца.

Когда родители его скончались, ему досталось все семейное благосостояние и сокровища, и он задумался: «Сородичей моих, собравших все эти сокровища, больше нет. Теперь настал мой черед взять за них на себя ответственность, а потом умереть. Какая от этого будет польза?»

Он тщательно выбрал семь праведников, кто заслуживали такого из-за щедрых своих подаяний, и распределил все свое богатство между ними. Взяв себе имя Кхантивади, он ушел из Варанаси и отправился в Химават вести там жизнь аскета. Долгое время жил он одними дикими плодами и медитировал, воспитывая в себе Четыре брахма-вихары.

Однажды в начале поры дождей Кхантивали ушел за солью и уксусом, а также – поискать место, где можно остановиться. Он добрался до Варанаси и провел ночь в царском парке. Наутро, собирая в городе подаяние, он явился к дому верховного военачальника, который весьма собою гордился. Военачальник этот взял его миску и предложил ему пищу со своего стола. Затем он пригласил аскета обосноваться в царском парке и устроил все так, чтобы тот там остался.

Однажды царь Калабу у себя во дворце напился без меры и объявил, что желает продолжать празднование на открытом воздухе. Шумную процессию музыкантов, певцов, танцоров и придворных женщин он повел в царский парк. На громадном каменном помосте в самой середине парка ему застелили особую кушетку, и он сел на нее, наслаждаясь гульбищем, сравнимым, как ему казалось, с Таватимсой. Все развлечения ему очень понравились, и он наконец уснул, положив голову на колени своей любимицы из гарема.

– Что ж, – сказали друг дружке женщины, – раз теперь его величество уснули, в чем смысл петь дальше? Он же нас точно уже не слушает!

Музыканты отложили инструменты, а женщины все вместе ушли любоваться красивыми цветами и услаждаться.

Бродя по саду, они наткнулись на аскета, который сидел и медитировал у подножья цветущего дерева сал.

– Дамы, – воскликнула одна женщина, – давайте сядем и послушаем слова этого мудрого человека, пока не проснется царь.

Женщины поздоровались с аскетом, расселись вокруг него и сказали:

– Господин, просим вас, расскажите нам что-нибудь такое, что стоит послушать.

После такого приглашения аскет взялся им проповедовать.

Между тем, царская любимица слегка шевельнулась, и от ее движения царь проснулся. Сел и, удивившись, что больше никого не видит, закричал:

– Куда подевались все эти негодницы?

– Государь, – ответила любимица, – они убрели уже сколько-то времени назад и теперь сидят вон там, слушают какого-то аскета.

Царь схватил меч и в гневе бросился туда с криком:

– Я сейчас проучу этого ложного аскета!

Кое-кто из женщин заметил, как приближается царь, они поспешили ему навстречу, отняли у него меч и постарались его утихомирить. Он прошагал точно в самую середину собрания и встал рядом с аскетом.

– Что за учение ты проповедуешь, аскет? – спросил он.

– Я излагаю учение терпения, ваше величество, – ответил Кхантивади.

– Что это еще за терпение?

– Не гневаться, когда кто-то оскорбляет тебя, бьет тебя и поносит тебя.

– Прекрасно, – произнес царь. – Дай-ка я проверю, истинно ли твое терпение.

Он призвал царского палача, и тот быстро явился в желтом своем одеянье и с красной гирляндой на шее. При нем имелись терновый бич и топор, полагавшиеся ему по должности. Он отдал царю честь и спросил:

– Чего вам будет угодно, государь?

– Забирай этого подлого мерзавца-аскета! – распорядился царь. – Швырни его наземь и задай две тысячи бичей – спереди, сзади и с боков!

Палач швырнул аскета наземь и принялся его избивать. Терновые колючки бича распарывали кожу на всех частях его тела, и из тысяч ран текла кровь. Аскет не сопротивлялся и не кричал от боли.

– А теперь что за учение ты проповедуешь? – воскликнул царь.

– Я излагаю учение терпения, ваше величество, – повторил Кхантивади. – Вы воображаете, будто терпение мое – лишь в слой кожи толщиной. Нет, государь, оно глубоко в моем сердце, где его не увидят подобные вам.

– Палач! – вскричал царь.

– Чего вам будет угодно, государь? – спросил тот.

– Отруби этому ложному аскету и кисти, и стопы.

Палач воздел могучий свой топор и отрубил Кхантивади кисти и стопы.

Из запястий и лодыжек у аскета хлестала кровь, словно сок дерева лак из прохудившегося кувшина. И все равно оставался он безмятежен, не выказывая ни признака какого бы то ни было чувства.

– А теперь что за ученье проповедуешь? – вскричал царь.

– Я излагаю учение терпения, ваше величество, – спокойно повторил аскет. – Вы предполагали, государь, будто терпение мое пребывает в кистях и стопах? Нет, государь, оно крепко сидит у меня в сердце.

– Палач! – закричал царь.

– Чего вам будет угодно, государь? – отозвался тот.

– Отрежь ему нос и уши.

Послушный царю, палач вновь взялся за топор. Изувеченное лицо Кхантивади все было в крови.

– А теперь что за ученье проповедуешь? – закричал царь.

– Я излагаю учение терпения, ваше величество, – повторил тот. – Вы что, предполагали, будто терпение мое гнездится в носе у и ушах? Нет, государь, оно засело глубоко у меня в сердце.

– Изыди, мерзкий святоша! Не проповедуй больше свое ученье терпения у меня в парке! – вскричал царь, сильно пнул Кхантивади в грудь и удалился.

Едва царь скрылся из виду, верховный военачальник бережно стер кровь с изувеченного лица и тела Кхантивади и попытался остановить кровотечение, перевязав ему раны. Нежно усадив аскета, военачальник поклонился ему.

– Достопочтенный господин, если вам обязательно гневаться на кого-то, прошу вас – пусть ваш гнев будет на одного царя, – взмолился он. – Мы не принимали в этом участия, великий мудрец. Прошу вас, пощадите нашу бедную землю!

– Да здравствует царь! – слабо ответил Кхантивади. – Мир тому, кто так жестоко изувечил это мое тело. Я учу терпению и взращиваю в себе терпение. Нет во мне гнева на него за то, что он натворил.

Царь, выходя из сада, скрылся с глаз аскета – и в тот же миг разверзлась земля, и могучее пламя вырвалось аж из самого ада и охватило царя. Весь в этом пламени, словно в жутком алом одеянье, подобающем царю, Калабу провалился сквозь землю и переродился в аду Авичи.

В тот же день Кхантивади умер от страшных своих увечий. Дворцовые женщины, царские слуги и множество простых людей почтили изувеченное тело его духа́ми, гирляндами и благовониями, когда почтительно исполняли погребальные обряды. Много дней все только и говорили, что о необычайном терпении, которое Кхантивади проявил к зверской жестокости царя. Люди восхищались тем, что он выдержал такие муки без единого признака гнева. Все соглашались с тем, что царю, чтобы заплатить за зло при убийстве такого благородного существа, пребывать в аду очень долго.

* * *

Завершив рассказ, Будда учил Дхамме. Вспыльчивый бхикху достиг второго пути, а прочие достигли первого пути. Затем Будда определил рождение:

– В то время Девадатта был Калабу, царем Каси; Сарипутта – военачальником; сам же я – Кхантивади, аскетом, учившим терпению.

119. Четыре крика из ада
Lohakumbhi Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о царе Пасенади³.

Однажды царь Пасенади вел шествие вокруг Саваттхи и увидел красивую женщину – и его внезапно обуяло желанье. Желанье это у него только усилилось, когда он узнал, что женщина замужем. Чтоб избавиться от ее мужа, царь повелел ему принести глины и лотосов с пруда, что в йоджане от города, и успеть как раз к царскому купанию. А чтобы человек этот не успел наверняка, царь распорядился закрыть городские ворота пораньше. Когда муж вернулся с лотосами и глиной, ворота оказались закрыты, и он обрел прибежище в Джетаване, а там, опасаясь за свою жизнь, провел бессонную ночь.

Во дворце же из-за страсти своей царь тоже дурно спал. Под утро его разбудили жуткие звуки. Он услышал четыре очень громких и жалобных крика. Четыре голоса были разными, но каждый издал лишь по единственному слогу:

– Из!

– Ки!

– Ни! – и:

– Та!

Крики эти привели царя в такой ужас, что он больше не смог уснуть. Несколько часов просидел он на своем ложе, дрожа, замерши от страха и дожидаясь рассвета.

Когда же утро наконец настало, в царские покои вошли дворцовые брамины и спросили, хорошо ли почивал их повелитель.

– Как можете вы спрашивать, хорошо ли я почивал? – рявкнул в ответ царь. – Как мог я хорошо почивать, когда посреди ночи меня испугали до беспамятства? Да я вообще диву даюсь, что до сих пор жив!

– Ваше величество, – сочувственно ответили ему брамины, – что стряслось? Расскажите нам, просим, что вас тревожит!

– Несколько часов назад, – начал царь, – когда еще стояла полная тьма и совершенная тишь, я услышал четыре пронзительных крика. То были четыре разных человеческих голоса, но каждый издал лишь по одному жуткому слогу: «Из!», «Ки!», «Ни!» и «Та!». В голосах этих было столько угрозы, что они привели меня в совершенный ужас. Услышав их, я больше не смог заснуть. Просто сидел на ложе, дрожа от страха. Что это были за жуткие звуки? – спросил царь.

Брамины заломили руки, и вид у них сделался весьма обеспокоенный.

– В чем же дело, господа? – встревоженно спросил царь. – Означают ли что-то эти звуки?

Брамины переглянулись и покачали головами.

– Рассказывайте! – потребовал царь, вновь приходя в ужас. – Почему услышал я эти крики? Что произойдет?

– Ваше величество, – ответили брамины, тщательно выбирая слова, – звуки эти были неблагоприятными предвестиями. Они совершенно точно сулят громадную опасность для всего царства и насилие над самой вашей царской персоной.

– Имеется ли от этого средство? – в отчаянии спросил царь. – Способны ли мы как-то предотвратить бедствие? Если ли у нас какая-то надежда?

– Кое-кто сказал бы, что все безнадежно, – мрачно ответили те, – но, к счастью для вас, мы хорошо подготовлены в таких делах, государь.

– Что же можно сделать, чтобы отвратить зло?

– Государь, имеется лишь один способ упредить беду. Вы должны принести четырехкратную жертву. Лишь жертвой по четверо от всех живых существ можно отвести это зло.

– Хорошо же! – вскричал царь. – Да будет так! Свершим это поскорее! Приготовьте к жертве людей, слонов, быков, коней, всех животных и всех птиц вплоть до куропатки. Вы должны вернуть мне спокойствие ума и спасти и меня, и царство!

Жрецы немедленно удалились и принялись злорадствовать между собой по поводу того пиршества, каким вскоре насладятся, и богатства, какое им перепадет от такого громадного жертвоприношения. Они распорядились выкопать жертвенную яму и привязать к кольям многочисленных жертв. Брамины сновали туда и сюда, требуя, распоряжаясь и удостоверяясь, что все осознают серьезность и важность этого обряда.

Шум всей этой суеты донесся до царицы Маллики, и она увидела, что брамины улыбаются и полны самодовольства, а потому спросила царя, в чем тут дело.

– Дорогая моя, – ответил царь с немалым укором в голосе, – тебе-то что за печаль, чем занимаются брамины или каково им при этом, коли ты не заметила моих страданий. Должно быть, тебя отравила твоя собственная слава, раз ты не видишь, что все утро я совершенно раздавлен!

– Мой повелитель, – сказала Маллика с искренней заботой, – в чем же беда? Я и понятия не имела, что ты расстроен!

– Минувшей ночью, – начал царь, – я услышал жуткие звуки. Всю ночь я провел я ужасе. А наутро спросил жрецов, что означали эти кошмарные звуки, и меня предупредили, что они грозят опасностью моему царству и самой моей жизни. Единственный способ отвратить это бедствие – принести четырехкратную жертву, потому они и вырыли яму и привязали жертв. Теперь они улаживают всяческие мелочи, и вскоре мы уже устроим жертвоприношение. Сделать нам это нужно быстро, чтобы восстановить спокойствие моего ума. Я просто не могу так дальше жить.

– Мой повелитель, а ты справлялся у верховного брамина, каково происхождение этих криков? – спросила царица.

– Кого, дорогая моя госпожа, ты имеешь в виду под «верховным брамином»?

– Великого Готаму, – ответила та, – Высшего Будду.

– Нет, – признал царь, – Будду я об этом в известность не ставил.

– Тогда ступай же, – посоветовала царица, – и посоветуйся с ним незамедлительно.

Царь внял словам своей супруги. Едва закончив утреннюю трапезу, он на колеснице выехал в Джетавану. Поклонившись Будде, он сказал:

– Достопочтенный господин, посреди ночи я услышал четыре ужасных крика: «Из!», «Ки!», «Ни!» и «Та!», которые привели меня в такой ужас, что я больше не мог спать. Наутро я посовещался с дворцовыми браминами, и они мне сказали, что звуки эти предвещают великую опасность, а единственный способ предотвратить ее – принести четырехкратную жертву, которую они прямо сейчас и готовят. Что, по-вашему, предвещают мне эти крики?

– Вообще ничего, государь, – ответил Будда. – Вы услышали крики четырех существ в аду. В крайних муках своих они пытались рассказать вам о своем страдании, и потому громко кричали. К вам это не имеет никакого отношения и ничем не угрожает ни вам, ни вашему царству. Мало того, государь, вы не первый слышали эти крики. В былом некие царствующие особы тоже их слышали, в тот раз придворные брамины тоже стремились забить животных для жертвоприношения.

И по просьбе царя Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, однажды ночью его привели в ужас звуки четырех леденящих воплей. Наутро он спросил о них у придворных браминов, и те рассказали ему, что звуки эти предвещают три громадные опасности – его царству, его собственности, его жизни: опасности эти настигнут его, если он не согласится принести четырехкратную жертву. Верховный советник – один из тех браминов – подготовил жертвенную яму, собрал громадную толпу жертв и привязал их к кольям.

В то время в Химавате жил аскет, медитацией джханы развивший в себе необычайные силы. Из скита своего аскет озирал весь мир своим божественным оком – и увидел, что происходит в Варанаси. Ведомый состраданием, он решил предотвратить жертву и тем самым спасти жизни всем этим беспомощным существам. Тут же перенесся он в царский парк, уселся на каменное сиденье и стал ждать.

Пока верховный советник сновал по всему дворцу, улаживая всё для жертвоприношения, один его юный ученик подошел к нему и спросил:

– Наставник, не написано ли в древних текстах, что нет счастья тем, кто отнимает жизнь другого существа?

– Придержи язык! – прошипел советник. – Просто неси мне то, что мне нужно! Скоро станем пировать мы прекраснейшими яствами и вкуснейшим мясом, какое только можно себе вообразить. Завтра мы разбогатеем! Лишь держи рот на замке и делай, что велят! Теперь ступай!

«Не стану я участвовать в этом жертвоприношении, – объявил самому себе ученик. – Это неправильно!»

Он ушел из дворца и забрел в царский парк, где увидел аскета, похожего на золотое изваяние. Он подошел к каменному сиденью, приветливо поздоровался с аскетом и сел сам на почтительном расстоянии.

– Молодой человек, – спросил аскет, – праведно ли властвует царь?

– Да, достопочтенный господин, праведно, – ответил ученик, – но минувшей ночью он услышал четыре крика, и брамины убедили его, что он должен принести четырехкратную жертву. Царь так расстроен, что торопит с жертвой, и у жертвенной ямы уже привязано огромное множество будущих жертв. Я б надеялся, что такой святой человек, как вы, сумел бы истолковать причину тех криков и спасти всех жертв из пасти смерти.

– Молодой человек, – ответил аскет, – царь меня не знает и я не знаю царя. Происхождение тех криков, однако, мне ведомо, и если б царь пришел и спросил у меня, я бы с радостью развеял все его сомнения.

– Превосходно, достопочтенный господин. Подождите, прошу вас, здесь, и я приведу к вам царя.

Аскет безмолвно согласился на это, и юноша побежал к царским покоям. Несколько минут спустя он вернулся в парк с царем. Тот почтительно поздоровался с аскетом, сел сбоку и спросил у него, правда ли, что он знает о происхождении тех шумов.

– Расскажите мне в точности то, что вы услышали, ваше величество, – ответил аскет.

– Посреди ночи, – начал царь, повторяя то, что уже рассказывал браминам, – я услышал четыре пронзительных крика. То были четыре разных голоса, но каждый издал лишь по одному ужасному слогу: «Из!», «Ки!», «Ни!» и «Та!». Голоса эти были полны угрозы. Они приводили в ужас!

– Государь, – мягко молвил аскет, – в прошлых своих жизнях четыре человека были виновны в грубых нарушениях приличий с женами своих соседей под Варанаси. Из-за их коварства жизни их прервались, и возродились они в аду в железных котлах, наполненных густой разъедающей жидкостью и накаляемых на пылающих кострах. Тридцать тысяч лет существа эти погружены в ту пылающую жидкость. Минувшей ночью им удалось всплыть к поверхности, уподобившись пузырям пены. Впервые за все эти годы каждый выглянул за край своего котла. Каждый попробовал выкрикнуть законченную фразу – мольбу о помощи и предупреждение, но времени хватило лишь на единственный слог. Испустив краткий вопль, каждый упал обратно в свою разъедающую жидкость и вновь погрузился на дно котла… Тот, кто вскричал «Из!», пытался сказать: «Из-за похоти и алчности жизнь моя на земле была коротка, а страдание здесь долго!»… Тот, кто вскричал «Ки!», пытался сказать: «Кисла судьба моя из-за того, что я наделал! Когда же освобожусь я? Муки ада длятся нескончаемые эоны!»… Вскричавший «Ны!» пытался произнести: «Ныне понимаю я те страдания, которые причинил себе самому! Сколько же мне еще мучиться, чтобы загладить причиненное мною зло?»… Тот же, кто крикнул «Та!», пытался сказать: «Так тяжка провинность моя, что я страдаю здесь так долго! Если еще раз выпадет мне достичь человеческого рождения, клянусь добиваться добродетели непрестанно!»… Не страшитесь, ваше величество, – продолжал аскет. – Никакого вреда не будет вам из-за того, что услышали вы их крики. Напротив, можете считать их благоприятными вестниками, советующими вам жить праведно и осуществлять щедрость.

С этим мудрым толкованием и заверением, что крики эти не предвещают ничего худого, царь отменил жертвоприношение и объявил, что всех жертв нужно отпустить, а жертвенную яму засыпать.

Аскет еще несколько дней провел в царском парке гостем самого царя. Затем он вернулся в свой скит в Химавате. А когда скончался – переродился в небесах Брахмы.

* * *

Завершив рассказ, Будда молвил царю Пасенади:

– Государь, от звуков этих вам совсем никакого вреда не будет. Остановите жертвоприношение и пощадите жизни всех этих существ!

Царь немедленно так и поступил⁴. Затем Будда определил рождение:

– В то время Ананда был царем Брахмадаттой, Сарипутта – учеником, сам же я – аскетом.

120. Чего заслуживают твои слова
Mamsa Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о том, как достопочтенный Сарипутта снабжал больных бхикху уместным подаянием.

Нескольким бхикху дали растительного масла как слабительное, и теперь им требовалась неострая пища, которая была бы достаточно нежна для их желудков. Те бхикху, кто о них заботились, собирая подаяние, прошли по всей длине улицы в квартале поваров Саваттхи, но не получили ничего подходящего.

Позднее тем же утром они рассказали о своей неудаче достопочтенному Сарипутте, и тот сказал им:

– Пойдемте со мной, – и отвел их обратно на ту же самую улицу. Люди охотно стали наполнять его миску различными неострыми яствами. Бхикху отдали пищу своим подопечным, которые были им благодарны и быстро поправились.

Однажды в Зале истины говорили бхикху о том, как достопочтенный Сарипутта сумел раздобыть должную пищу, когда другим это не удалось. Услышав, о чем они рассуждают, Будда сказал:

– Не впервые Сарипутта добывает пищу лучше, чем другие. Когда-то давно один мудрец с приятной речью тоже получал щедрые дары.

Затем Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился сыном зажиточного купца. Однажды он с тремя своими друзьями отправились прогуляться за городом. Подойдя к перекрестку, они сели отдохнуть. Пока приятно болтали, один из них увидел охотника на оленей, а при нем тележку, полную убитой и разделанной им дичи, – тот направлялся в город продавать ее.

– Наверное, схожу выясню, не даст ли мне этот человек кусок оленины, – сказал молодой человек. Остальные вызвали его на спор, и он направился к охотнику. А подойдя, крикнул:

– Эй, приятель! Дай-ка мне кусок мяса.

– Человеку, просящему чего-то у другого, надлежит говорить кротко. Я дам тебе такое, что будет приличествовать речам твоим! – ответил охотник и дал молодому человеку кость из ноги с кожей, но без мяса.

Когда товарищи спросили молодого человека, как обратился он к охотнику, тот ответил:

– Я сказал: «Эй, приятель!».

– Ну, давайте я теперь попробую! – произнес кто-то другой. Он тоже подошел к охотнику и сказал: – Старший братишка, дай мне, пожалуйста, кусок оленины.

– Ты получишь то мясо, какого заслуживают твои слова, – ответил охотник. – «Братишка» подразумевает тесное родство, поэтому я дам тебе мясистый мосол.

Когда товарищи спросили, как он обратился к охотнику, юноша ответил:

– Я назвал его старшим братишкой.

– Ну, и мне дайте попробовать! – вызвался третий молодой человек. Подошел к охотнику и сказал: – Отец, не дадите ль мне, будьте любезны, кусочек оленины?

– Ты получишь такое мясо, какого заслуживают твои слова, – ответил охотник. – Поскольку родительское сердце тронуто тем, что к нему обратились «отец», я дам тебе оленье сердце.

Когда товарищи спросили, как он обратился к охотнику, этот молодой человек ответил:

– Я назвал его отцом.

– Ну, и я попробую! – произнес четвертый молодой человек. Он подошел к охотнику и сказал: – Друг мой, прошу тебя о кусочке мяса.

– Ты получишь то мясо, какого заслуживают твои слова, – ответил охотник. – Мир без друзей будет дикой глухоманью. Друг – величайшее и драгоценнейшее добро из всех, поэтому я тебе отдам всего оленя. Давай отвезем всю эту тележку мяса к твоему дому.

Молодой человек отвел охотника к дому своих родителей, и они выгрузили мясо. За это молодой человек послал за женой и сыном охотника и поселил их в своем собственном поместье, тем самым освободив эту семью от их жестокого занятия. Два человека эти сделались неразлучными друзьями и остаток своих жизней прожили вместе.

* * *

Завершим этот рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Сарипутта был охотником, а я – сыном купца, получившим всю оленину.

121. Кролик на луне
Sasa Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о даре всего необходимого.

Как-то раз Будду и всех бхикху один землевладелец приглашал к себе домой ежедневно целую неделю подряд. Ежедневно усаживал он их на изящные сиденья в павильоне перед своим домом и предлагал им восхитительную трапезу. На седьмой день Будде и пятистам бхикху он предложил все необходимое. Будда сказал:

– Ты правильно сделал, раздав эти дары. Таков обычай мудрых. Некогда одно существо даже предложило в жертву свою жизнь, чтобы отдать плоть свою нищему.

И по просьбе хозяина он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился кроликом и жил в лесу. С одной стороны того леса стояла гора; по другую сторону текла река; а с третьей стороны располагалась деревня.

У кролика имелось три друга – мартышка, шакал и выдра. Четыре эти добрые существа жили вместе в согласии. Во всякий день каждый по-своему добывал себе пропитание, а вечером они сходились вместе и разговаривали. Кролик, самый мудрый из всех, часто проповедовал Истину трем своим товарищам. Учил он, что до́лжно давать подаяние, следует неукоснительно держаться нравственных заповедей и соблюдать дни упосатхи. Трое слушали его очень внимательно. После чего каждый отправлялся в свою часть леса спать.

Однажды вечером кролик взглянул на небо и сообразил, что назавтра – полнолуние.

– Завтра полная луна, – сказал он трем своим товарищам. – Давайте все отметим день упосатхи и соблюдем предписания. Помните, что раздача подаяния приносит великое вознаграждение. Предложите пищу со своего стола любому нищему, кто завтра к вам придет.

Друзья согласились, и каждый отправился к себе домой.

Рано поутру назавтра выдра отправилась на берег Ганги искать рыбу. Так случилось, что рыбак поймал семь красных рыб, нанизал их все вместе и закопал в мокром песке, а затем отправился ниже по течению ловить рыбу еще.

Учуяв рыбу, выдра выкопала ее и выкрикнула три раза:

– Эта рыба чья-нибудь?

Когда ей никто не ответил, она взяла рыбу в зубы и унесла к себе в логово, намереваясь съесть, когда настанет должное время. После чего легла, думая, до чего она добродетельна.

И шакал отправился искать пропитание. В пустой хижине полевого сторожа он нашел жареную ящерицу на вертеле и горшочек простокваши. Три раза выкликнул он:

– Эта пища чья-нибудь?

Когда и ему никто не ответил, он забрал эту пищу себе. Горшочек с простоквашей повесил себе на шею за бечевку, вертел с ящерицей взял в зубы и отнес все к себе в логово, намереваясь съесть, когда придет должное время. Затем и он лег, думая, до чего добродетелен.

Мартышка отправилась в манговую рощу и собрала сколько-то спелых желтых манго. Принесла их домой, намереваясь съесть в должное время. И тоже легла, думая, до чего она добродетельна.

В то же самое время вышел и кролик и, как обычно, пустился щипать траву куса. А пока ел, думал: «Не могу же я предложить траву странствующему побирушке! Риса, масла или чего-то еще у меня нет. Если нищий придет просить еды, мне придется угостить его моим собственным мясом!»

Как только эта великолепная мысль пришла кролику в голову, раскалился беломраморный трон Сакки. И Сакка понял, что причина этого – кроличья добродетель, а потому решил его испытать.

Но для начала, подумал Сакка, неплохо будет испытать других животных. Он преобразился в старого брамина и встал у логова выдры. Когда выдра спросила, зачем он там стоит, Сакка ответил:

– Мудрая госпожа, если бы мне съесть чего-нибудь, я б сумел выполнить свои жреческие обязанности.

Выдра быстро ему ответила:

– Очень хорошо, я дам вам немного еды. У меня есть семь красных рыб, добытых честно. Ешьте сколько влезет, брамин. Добро пожаловать в этот лес.

Брамин поблагодарил ее и ответил:

– Возможно, зайду позже.

Дальше отправился он к логову шакала. Тот тоже быстро предложил ему пищи, сказав:

– У меня есть только ящерица и горшочек простокваши, которые я взял в хижине полевого сторожа. Все, что есть у меня, я с радостью отдам вам, и добро пожаловать в этот лес.

Брамин поблагодарил и его и сказал:

– Возможно, я вернусь позже.

Затем пошел он к дереву мартышки. И мартышка предложила ему еды.

– У меня есть прохладная вода из ручья, – сказал он, – спелые манго и приятное место, где ими можно насладиться. Добро пожаловать в этот лес.

Брамин поблагодарил его и сказал:

– Возможно, я зайду еще.

Наконец пришел он к кроличьему садку. Кролик спросил, почему он тут стоит.

– Мудрый господин, – ответил Сакка, – если бы мне съесть чего-нибудь, я б выполнил свои жреческие обязанности.

Кролик пришел от этих слов в совершенный восторг и ответил:

– Брамин, вы правильно сделали, что зашли ко мне за едой. У меня нет ни риса, ни масла, ни фасоли, какие я б мог вам дать, но сегодня я поднесу вам такой дар, какого не подносил никогда прежде. Я отдам вам то, что полностью мое и я волен им распоряжаться! Ступайте, друг, сложите дрова и разведите огонь. А когда хорошенько разгорится, позовите меня. Я с радостью пожертвую собой, прыгнув в этот костер. Когда тело мое изжарится, съешьте мое мясо. А после сможете выполнять свои жреческие обязанности.

Сакка применил свою необычайную силу и создал кучу горящих углей. Затем позвал кролика, и тот встал со своего ложа из травы куса и подошел к огню. Трижды встряхнулся он, чтобы пощадить всех насекомых, какие могли б оказаться у него в шерстке. Не колеблясь, прыгнул он в самую середину горящих углей. Несмотря на пламя, которым горели эти угли, ни единого волоска у него на теле даже не опалило. Более того, он как будто бы прыгнул в сугроб! Пораженный, спросил он Сакку:

– Брамин, огонь, что ты развел, холоден, как лед! Он даже не согревает шкуру у меня на теле. Что все это значит?

– Мудрый господин! Никакой я не брамин. Я Сакка и пришел я, чтобы испытать вашу добродетель.

Кролик провозгласил:

– Даже если все обитатели этой земли вздумали испытать меня в раздаче подаяния, не нашли б они во мне ни малейшего нежелания давать!

Довольный этим решительным ответом, Сакка произнес:

– Мудрый кролик, я сделаю вашу добродетель известной всему этому эону!

И он сдавил гору, выжимая из нее самую ее суть, и сутью этой начертал изображение кролика на лике полной луны.

Бережно возложив самого кролика на его ложе молодой травы куса, Сакка вернулся в Таватимсу.

Четыре существа жили вместе счастливо и в согласии, следовали предписаниям и соблюдали дни упосатхи до конца дней своих, пока не скончались и не переродились согласно своим заслугам.

* * *

Когда Будда завершил свой рассказ, домовладелец, подавший все необходимое, достиг первого пути. Затем Будда определил рождение:

– В то время Ананда был выдрой, Моггаллана – шакалом, Сарипутта – мартышкой, сам же я – мудрым кроликом.

122. Ни живой, ни мертвой не желаю ее!
Kanavera Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о бхикху, которого соблазняла его бывшая жена.

Молодой человек из хорошей семьи в Саваттхи оставил свою жену и детей, чтобы стать бхикху. Там было столько бхикху старше него, что он всегда оказывался в конце очереди. Когда подходил его черед, всю вкусную еду обычно уже подавали. Он же обычно получал лишь затируху с разломанными комьями риса, черствые чапати или подпорченные овощи. Но и это швыряли ему в спешке, а сидеть приходилось с саманерами. Неспособный выживать с таким пропитаньем, он взял то, что ему досталось, и отправился к своему прежнему дому. Его бывшая жена взяла у него миску, опорожнила ее и подала ему вкусный карри. Он был так доволен сочными блюдами, что ему не захотелось уходить. Воодушевившись при виде этого, его бывшая жена решила его испытать.

Она пригласила к себе на обед своих деревенских подруг. А также устроила так, что к дому подъехала повозка, запряженная волом. Пока подруги ели и наслаждались в главной комнате, а повозка ждала, к дверям дома подошел бхикху, ее бывший муж.

– У дверей какой-то бхикху! – закричали ей подруги.

– Любезно поздоровайтесь с ним и попросите идти дальше! – крикнула им в ответ она, не выглядывая.

Подруги так и сделали, но тот отказался уходить.

– Он еще тут! – вновь закричали подруги.

Выйдя из внутренней комнаты и увидев мужа, женщина воскликнула:

– О, это же отец моих детей!

Она взяла у него миску и дала ему чудесной пищи. Когда он доел, она почтительно села обок его и сказала:

– Господин, вы теперь – послушный бхикху. Мы жили тут с тех пор, как вы ушли, но не бывает приличного дома без хозяина, поэтому мы решили уехать и перебраться в деревню. Будьте стойки в своих занятиях. Просим нас простить, если мы нанесли вам какую-нибудь обиду.

Услышав это, бхикху подумал, что сердце у него сейчас разорвется. Мгновенье поборолся он со своими мыслями, а затем воскликнул:

– Не уезжай, пожалуйста! Я не могу жить без тебя! Не желаю я больше быть бхикху. Сегодня же отнесу и возвращу одеянье свое и миску. А потом вернусь и стану жить с тобой! Прошу тебя!

Жена его очень обрадовалась. Она приняла его с раскрытыми объятьями.

Он поспешил обратно в Джетавану и рассказал другим бхикху о том, что́ решил, и попробовал отдать им свои миску и одеянье. Они же против его воли тотчас повели его к Будде.

– Правда ли это, брат, – спросил Будда, – что ты готов отказаться от святой жизни?

– Да, достопочтенный господин, это правда, – ответил бхикху.

– Отчего же ты на это решился? – спросил Будда.

– Я встретил свою бывшую жену, и страсть моя к ней вспыхнула вновь, – ответил бхикху.

– Брат! – укоризненно сказал ему Будда. – Женщина эта – угроза зла для тебя. В былые времена она также была для тебя источником великой опасности. Некогда из-за нее тебе даже отрубили голову.

Затем Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился в деревне Каси, и звездочет предрек ему судьбу вора. Предсказание это оказалось верным, ибо, когда вырос, жил он тем, что вламывался в чужие дома и крал все, что мог. Часто намечал он для этого дома зажиточных купцов и уносил с собой огромные сокровища. Знаменит был своею дерзостью и великой силой, и никто, казалось, не способен его поймать.

Вор ограбил столько домов, и столько людей жаловались на него, что царь в конце концов повелел наместнику схватить его без промедления. Наместник за его поимку назначил изрядную награду и расставил солдат везде, где вор мог бы появиться. Наконец грабитель допустил ошибку, попался в ловушку, и его поймали на месте преступления. Без колебаний царь повелел его казнить.

По обычаю Варанаси руки преступнику туго связывали у него за спиной, на шею ему вешали венок красных цветов канавера, а голову посыпали кирпичной крошкой. Под резкий бой барабана отвели его к месту казни у южных ворот города. На каждом перекрестке шествие останавливалось, и осужденного побивали хлыстами. По всему пути собирались посмотреть горожане. Все очень радовались от облегчения, что вор, изводивший весь город, наконец-то изловлен.

Когда шествие миновало дворец, из открытого окна в верхнем этаже случилось высунуться знаменитой блуднице по имени Сама. Увидев, как внизу тащат вора, она заметила, что даже в оковах он до крайности пригож, на голову и плечи выше своих стражей. Она тут же влюбилась в него и задумалась, как добиться его освобождения.

Сама была самой преуспевавшей блудницей в Варанаси. Среди тех, кто ходил к ней, были наиболее важные люди города, включая и самого царя. Ее услуги так ценились, что она то и дело получала по тысяче монет за единственную ночь. Подумав несколько минут, Сама доверила одной своей служанке тысячу монет.

– Ступай к наместнику, – велена она. – Скажи ему, что вор, которого собираются казнить, – горячо любимый брат Самы. Отдай ему деньги и попроси для Самы услуги – пускай этому узнику позволят сбежать.

Служанка поступила, как велено, однако наместник ответил:

– Это отъявленный вор. Я не могу просто выпустить его на волю, но если его заменит кто-нибудь другой, вора я могу посадить в закрытую коляску и отправить его Саме.

Служанка вернулась и доложила обо всем госпоже.

Едва начало вечереть, к Саме явился богатый молодой купец, довольно-таки влюбленный в нее: он ходил к ней чуть ли не каждый день. Сама приняла от него тысячу монет, но, держа их перед собой на коленях, зарыдала.

– Дорогая моя Сама, – спросил молодой человек, – в чем дело? Отчего ты плачешь?

– Мой повелитель, – всхлипнула она, – вор, которого только что поймали, – мой брат. Он никогда не навещал меня, потому что люди сказали ему, будто я занимаюсь постыдным ремеслом, но я горячо его люблю. Я воззвала к наместнику, и он согласился отпустить моего брата, если я дам ему тысячу монет. Теперь у меня есть эти деньги, но я не могу найти никого, кто бы отнес их наместнику за меня.

– Дорогая Сама, – страстно произнес молодой человек, – ты знаешь, до чего ты небезразлична мне! Я готов сделать для тебя все что угодно. Позволь мне, пожалуйста, доставить эти деньги. Я отнесу их и поспешу назад.

– О, как это мило! – ответила Сама, вытирая слезы. – Я была б так счастлива, если б вы отнесли эти деньги наместнику!

Она вручила тысячу монет ничего не подозревавшему юному купцу и отправила его в путь.

В восторге от того, что получил вторую взятку в тысячу монет, наместник схватил молодого человека. Обменяв двум мужчинам одежду, наместник, как и обещал, отправил вора к Саме, а купца спрятал в тайной камере. «Все уже знают, как выглядит вор, – рассуждал сам с собой наместник, – поэтому отправить этого молодого человека на казнь сейчас я не могу. Придется мне придумать, как его казнить, когда стемнеет». Он постоянно отговаривался чем-то, чтобы отложить казнь, и всем в конце концов надоело ждать, и они разошлись по домам. Тогда при свете всего лишь нескольких факелов на месте казни он повелел отрубить юному купцу голову. Наутро, когда население обнаружило труп, выставленный в назидание, все, разумеется, допустили, что это вор, и стали показывать его своим детям в назидание, чтоб вели себя как следует.

С того дня Сама отвергала предложения других мужчин и проводила все свое время с вором. Она осыпа́ла его знаками внимания и баловала его всеми мыслимыми роскошествами, но никогда не выпускала из виду.

«Эта женщина опасна, – думал вор. – Она утверждает, будто любит меня, но положение мое весьма шатко. Понятно, что я не могу ей доверять. Если она влюбится в кого-то другого – предаст меня, как предала того другого парня. Прикажет меня убить, даже не задумавшись. Единственная моя надежда – бежать».

Как только ему выпал случай, он стащил кое-какие ее драгоценности и спрятал их в узелок, чтобы не уходить с пустыми руками. Вскоре после, когда у него все было готово, он сказал ей:

– Дорогая моя, с тех пор как я к тебе приехал, мы только дома и сидим, словно какаду в клетке. Давай выйдем и насладимся садом.

– Что за прекрасная мысль! – воскликнула она. Тут же велела она своим служанкам приготовить выезд со множеством вкусных блюд на обед. Нарядилась в самые дорогие свои одежды, и они вдвоем выехали в закрытой повозке в уединенный сад.

Саме очень понравилось гоняться там за своим возлюбленным и, в свой черед, убегать от него. Вдруг он схватил ее любовной хваткой и повлек в заросли кустов канаверы. Делая вид, будто страстно ее обнимает, он сжал ее так сильно, что она лишилась чувств и потеряла сознание. Полагая, что он ее убил, вор швырнул ее тело наземь и сорвал с нее все украшения, которые сложил себе в узелок вместе с остальными. Проворный, будто убегающий олень, он перепрыгнул через стену и был таков.

Придя в себя, Сама позвала служанок и спросила, что стало с ее возлюбленным.

– Не знаем, госпожа, – мы не видели молодого господина.

– Ах да неужели! – простонала она. – Должно быть, он решил, будто я мертва, и убежал!.. О мой бедный дорогуша, – вскричала она. – Не прилягу я на свой мягкий диван и жить буду в скорби, пока взоры мои вновь не падут на тебя!

Верная своему слову, она отказалась от собственной постели и спать стала на полу. Носила только грубую одежду; прекратила душиться, притираться и краситься; и ограничивала себя лишь одной трапезой в день.

Полная желанья отыскать своего возлюбленного и вернуть его, Сама послала за актерской труппой. Дала им тысячу монет и велела:

– Со своим представленьем езжайте повсюду, во все деревни, городки и города. Где б ни оказались вы, любой публике пойте эту песенку: «Стояла радостная весна, ярко цвели кустарники и деревья. Сама пришла в себя от забытья. И теперь Сама жива, и жива она только ради тебя!» Если муж мой окажется в толпе, он услышит эту песенку и заговорит с вами. Когда вы его встретите, скажите, что со мной все хорошо, и попросите его вернуться с вами. Если вы привезете его мне, я дам вам богатую награду. А если он откажется, привезите мне от него весточку.

Дав им еще денег на расходы, она отправила их в путь.

Из Варанаси актеры поехали по просторам Каси. Выступали они даже в мельчайших деревушках и поселеньях. Наконец добрались они до границы и воздвигли помост в далекой деревне воров. Как и всякое свое представление, это они завершили песенкой: «Стояла радостная весна, ярко цвели кустарники и деревья. Сама пришла в себя от забытья. И теперь Сама жива, и жива она только ради тебя!»

Как только допели они, вор Самы выступил вперед и сказал:

– Вы утверждаете, что Сама жива, но я этому не верю. Мертвые не возвращаются к жизни!

– Сама не умерла. Да и не была никогда она мертвой, – ответил ему один актер. – Она велела нам передать вам, что не позволяла ни одному мужчине занять ваше место. Дожидаясь вас, живет она в скорби. Спит на полу и носит грубую одежду. Она больше не красится, а ест лишь раз в день. Она клянется, господин, что любит вас и только вас!

– Жива она или мертва, я ее не желаю! – провозгласил вор. – Сама изменчива, и у нее блудливый глаз. Однажды отвергла она верного ей мужчину и предала б меня, если б я не сбежал!

Актеры тут же вернулись в Варанаси и передали Саме в точности то, что сказал им вор.

Потеряв всю надежду, она с сожалением вернулась к своему прежнему образу жизни.

* * *

Завершив рассказ, Будда учил Дхамме, и бхикху-отступник достиг первого пути. Затем Будда определил рождение:

– В то время этот бхикху был богатым молодым купцом, его бывшая жена – Самой, сам же я – вором.

123. Приманка
Tittira Jātaka

Пребывая в монастыре Бадарика близ Косамби, Будда рассказал эту историю о достопочтенном Рахуле.

С тех самых пор, как был саманерой, достопочтенный Рахула всегда вел себя подобающе. Однажды бхикху превозносили Рахулу, поскольку он не отказывался от наставлений и всегда выказывал терпение, когда б его ни поправляли. Услышав, о чем они говорят, Будда сказал:

– Не только сейчас, бхикху, у Рахулы имеются все эти достоинства. Когда-то они тоже у него были.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился в браминской семье. Выучившись в Таккасиле и вернувшись в Варанаси, он отрекся от мира, чтобы податься в аскеты в Химавате. Там он поселился в приятной роще, наложил на себя самоограничения и медитировал.

Однажды в начале поры дождей аскет отправился в приграничную деревню за солью и уксусом и чтобы найти место, где пожить. Его повадки так поразили селян, что они пригласили его остаться неподалеку. Ему выстроили простой шалаш из листьев и предоставили все необходимое.

В той деревне жил птицелов, который натаскал одну куропатку служить приманкой. Каждый день брал он эту птицу в клетке в лес. Другие куропатки слышали ее крик и собирались в больших количествах, а птицелов мог легко ловить их сетью. Всех птиц набивал он в корзину и нес домой. Так птицелов неплохо жил.

Куропатка-приманка смотрела на происходящее каждый день и расстраивалась. «Похоже, это из-за меня много моей родни оказывается обмануто и погибает, – беспокоилась она. – Боюсь, что это злое поведение с моей стороны». На пробу отказалась она кричать и тихонько сидела в своей клетке. Конечно, никакие птицы тогда не слетелись, и птицелов рассердился. Взял он бамбуковую палку и побил несчастную приманку, пока та не закричала от боли. На помощь слетелось много птиц, и птицелов сумел многих поймать своей широкой сетью.

«Когда я молчу, никакие птицы не прилетают, – рассуждала приманка. – Я определенно причина их страданий и смерти. Я точно не желаю им зла. Иногда я изо всех сил стараюсь не кричать, но ничего не могу с собой сделать. А вот будут ли скверные последствия такого моего поведения? Действительно ли я несу за него ответственность? С моей стороны это зло? Виновна ли я?» Сколько бы куропатка ни думала об этом, ответить себе на такие вопросы она не могла. Это очень не давало ей покоя. «Кто же поможет мне это понять?» – спрашивала себя она.

Однажды птицелов поймал великое множество куропаток. Засунул всех в корзину и пошел обратно к себе в деревню. Проходя мимо скита аскета, он захотел пить, а потому остановился и попросил воды. Птицелов опустил тяжелую корзину наземь, клетку с приманкой поставил подле аскета, попил воды и прилег отдохнуть.

Куропатка чрезвычайно взбудоражилась. «Вот моя возможность, – подумала она. – Этот аскет сумеет ответить на мои вопросы».

Как только птицелов уснул, птицы позвала:

– Достопочтенный господин.

– Чем могу тебе помочь, дружище? – ответил аскет.

– Жизнь у меня вполне счастливая, – начала куропатка. – Обо мне хорошо заботятся, и мне перепадает много еды, но я принуждена служить приманкой. Боюсь, мне грозит большая опасность. Ответственна ли я за всех птиц, что слетаются, заслышав мой крик? Каким будет мое будущее?

– Если в сердце твоем нет зла, ведущего тебя к коварному деянью, – ответил аскет, – то ты и не виновна.

– В сердце моем зла нет, – продолжала куропатка, не вполне этим убежденная, – но когда я кричу, они же прилетают. А если не кричу – не прилетают. Тогда мой хозяин меня бьет, я кричу от боли. Тогда много птиц слетается мне на выручку, и все они попадают в сеть, а затем их убивают. Разве не виновна я в том, что служу причиной их страданий? Если б я не кричала, они до сих пор были б живы и свободны! Вот что на самом деле не дает мне покоя. Разрешите, прошу вас, этот вопрос.

– Важное соображение тут – намерение. Если в сердце не таится злого намерения, тот, кто совершает поступок, не будет и страдать. Тот, кто не совершает никаких умышленных действий, невинен.

Наконец-то птицу это убедило, и она освободилась от угрызений совести.

После того, как аскет и куропатка все обсудили, птицелов проснулся, поклонился аскету, подобрал клетку с приманкой, взвалил на плечо корзину с птицей и вернулся домой.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Рахула был куропаткой, сам же я – аскетом.

124. Неподдающийся
Kutidūsaka Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о непутевом саманере достопочтенного Маха-Кассапы.

Достопочтенный Маха-Кассапа остановился в лесном скиту под Раджагахой с двумя саманерами, которые о нем заботились. Один саманера был весьма прилежен, а вот другой – хитер и ленив. Второму саманере удавалось приписывать себе выполнение всех поручений, которые выполнял первый. Если первый саманера готовил зубочистки и воду, второй подходил к достопочтенному Маха-Кассапе и говорил:

– Достопочтенный господин, все готово к тому, чтоб вы чистили зубы.

Если первый вставал спозаранку и подметал комнату учителя, второй дожидался, когда учитель появится, и переставлял в комнате кое-что, как будто это он здесь все сделал.

Прилежный саманера видел, что происходит, и думал: «Этот негодник приписывает себе все, что я делаю. Дай-ка я разоблачу его проделки». Однажды, пока ленивый саманера спал после еды, прилежный саманера нагрел воды для купания и спрятал ее в задней комнате, оставив в котле над огнем лишь немного горячей воды.

Проснувшись, ленивый саманера заметил, как из котла поднимается пар, и подумал: «Несомненно, друг мой нагрел воду для купания учителя». Он поспешил к кути достопочтенного Маха-Кассапы и провозгласил:

– Господин, вода готова. Пожалуйте купаться.

Достопочтенный Маха-Кассапа направился за саманерой в умывальную, но воды там не было.

– Где же вода? – спросил бхикху у саманеры.

– Прошу прощения, господин! – удивленно вскричал саманера. – Она горячая. Сейчас принесу!

Он сбегал к огню и опустил черпак в котел, чтобы набрать в него воды, но котел лишь лязгнул, как гонг, когда черпак ударился о дно. В тот же миг явился прилежный саманера с горячей водой.

– Достопочтенный господин, – провозгласил он, – пожалуйте купаться.

После этого ленивого саманеру стали звать Улункасаддакой, что означает «гремучий черпак».

В тот вечер достопочтенный Маха-Кассапа сказал Улункасаддаке:

– Тому, кто дал обеты, позволено говорить «Я это сделал», только если он действительно сделал это. Приписывать себе чужую работу значит намеренно лгать. В будущем ты так поступать не должен.

Наутро, все еще расстроенный тем, что его отчитали, Улункасаддака отказался выходить за подаянием вместе с достопочтенным Маха-Кассапой и другими саманерами. После того, как все ушли, он направился в другую сторону – к дому, где жили последователи достопочтенного Маха-Кассапы. Когда семейство спросило, где сам достопочтенный Маха-Кассапа, саманера ответил, что он болен. Его спросили, какая пища ему нужна, и саманера перечислил различные яства, которые нравились ему самому. Семейство быстро наполнило ему миску, и саманера ушел. Миску он отнес в уединенное местечко, съел там все лакомства и вернулся в скит, совершенно довольный собой.

Назавтра, когда достопочтенный Маха-Кассапа навестил это семейство, они выказали обеспокоенность состоянием его здоровья и сказали, что возлагают надежды на благотворность тех особых яств, которые они передали для него через саманеру.

Маха-Кассапа улыбнулся и кивнул. Доев, он возгласил анумодану, а затем вернулся в монастырь.

В тот вечер Достопочтенный Маха-Кассапа вновь распек Улункасаддаку.

– Вчера, – сказал он, – ты отправился за подаянием к дому моих последователей и сообщил им, что мне нездоровится, а потому мне нужны такие-то и такие-то яства. Они дали тебе эти карри, и ты их съел сам. Так просить подаяние – в высшей степени негоже, и это еще один способ лгать. Постарайся никогда больше не быть виновным в подобном проступке.

Такого Улункасадака вынести уже не смог. Гнев его превратился в горькую обиду на достопочтенного Маха-Кассапу. «На днях, – кипел он, – он меня попрекал из-за одной лишь воды. Сейчас он злится из-за того, что я съел горсть риса от его последователей. Я его проучу!»

Наутро, после того как Маха-Кассапа и другие саманеры отправились в город собирать подаяние, Улункасаддака взял молоток и разбил всю мебель. Затем поджег кути и убежал, но имя его и злое деянье стали хорошо известны всей стране.

Весь остаток своих дней Улункасаддака жил, как призрак, и постепенно угасал. А когда умер – переродился в аду Авичи.

Однажды вскоре после того пожара несколько бхикху пришли в Саваттхи навестить Будду. После того, как они ему поклонились, Будда спросил, откуда они пришли.

– Из Раджагахи, достопочтенный господин.

– Кто ваш учитель там? – спросил Будда.

– Маха-Кассапа, достопочтенный господин.

– Благополучен ли ваш учитель, бхикху?

– Да, достопочтенный господин, с ним все хорошо, вот только недавно один молодой саманера так разозлился, когда его поправили, что поджег кути Маха-Кассапы и убежал.

– Друзья, – ответил им Будда, – если не встретите ровню себе или того, кто лучше вас, лучше продолжать ученье в одиночестве. Поистине глупец – не товарищ!⁵ Для Маха-Кассапы уединение было б лучше, нежели водиться с таким глупцом. Однако не впервые юноша этот уничтожает жилье того, кто его упрекнул.

И по их настоянию Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился птицей сингила в Химавате. Умелая и изобретательная птица эта сумела выстроить себе крепкое гнездо, которое и было теплым, и хорошо защищало от дождя.

Однажды посреди дождливой поры, когда ливень был особенно силен, у гнезда птицы сингила присела мартышка. Промокла она до костей. Зубы у нее стучали и было ей очень скверно.

Пожалев мартышку, птица завязала с нею беседу.

– Ты довольно похожа на человека, – молвила птица. – Руки и ноги у тебя, судя по всему, ухватисты. Как же так вышло, что ты не строишь себе никакого укрытия от дурной погоды?

– Хотя лицом, руками и ногами своими я и похожу на человека, – ответила мартышка, – недостает мне человечьей мудрости.

Желая дать мартышке добрый совет, птица сказала:

– Тот, чей ум переменчив, не отыщет счастья. Будь неколебима, друг мой. Если желаешь совершенствоваться, хотя бы попробовала выстроить себе какое-то укрытие, чтоб тепло было и сухо.

Мартышка, однако, обиделась на это замечание. «Лишь потому, что у этой птицы такое уютное гнездо, – подумала она, – она меня презирает. Я ее хорошенько проучу!» Она прыгнула на птицу, стараясь ее поймать, но птица была слишком проворна и улетела цела и невредима. Чтобы сорвать гнев, мартышка распотрошила гнездо, совершенно его разрушив, и отправилась своей дорогой.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время саманера, сжегший кути Маха-Кассапы, был мартышкой, сам же я – птицей сингила.

125. Звук зайца
Duddubha Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю об аскетах разных сект.

Однажды утром некоторые бхикху отправились в Саваттхи просить подаяние и миновали несколько аскетов разных сект, применявших к себе суровые самоограничения. Некоторые голышом лежали на терне. Другие сидели под палящим солнцем у пылающего костра.

Потом, беседуя об аскетах, бхикху спросили Будду:

– Владыка, есть ли добродетель в тех суровых аскетических подходах?

Будда ответил:

– Нет, бхикху, в них нет ни добродетели, ни какой-то особой заслуги. Когда подобные подходы изучены и испробованы, они – что тропа через кучу навоза или как услышать звук зайца.

Озадаченные бхикху сказали:

– Владыка, мы не знаем, что это за звук. Просим, расскажите нам, что это такое.

Тогда Будда рассказал им эту историю из далекого прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился львом в лесу у Западного океана. В одной части того леса была роща пальм вперемежку с деревом баэль. В той роще под пальмовым саженцем у подножия дерева баэль жил заяц.

Однажды заяц лежал под юной пальмой, праздно размышляя: «Если земля эта окажется уничтожена, что же тогда станется со мной?» В тот же миг случилось упасть спелому плоду баэля – он ударился о пальмовую вайю с громким звуком «бум!».

Испугавшись звука, заяц вскочил на ноги и завопил:

– Земля рушится! – И тут же без оглядки пустился наутек.

Видя, как он опрометью мчит мимо, будто спасая свою жизнь, другой заяц спросил:

– Что случилось? – и побежал сам.

– Даже не спрашивай! – пропыхтел первый заяц. От этого второй заяц испугался еще сильней и поддал ходу, чтобы не отставать.

– Что случилось? – снова прокричал он.

Лишь на миг приостановившись, первый заяц закричал:

– Земля раскалывается! – И с этими словами оба они снова пустились наутек.

Страх их оказался заразителен, и к ним пристроились другие зайцы, пока уже не бежали вместе все зайцы, жившие в том лесу. Когда эту суматоху видели другие звери и спрашивали, что не так, им, едва дыша на бегу, отвечали:

– Земля раскалывается! – и звери эти тоже бросались наутек, спасая свои жизни. Так вслед зайцам вскорости уже мчали стада оленей, кабанов, вапити, буйволов, диких быков, носорогов, семейство тигров и несколько слонов.

Увидев такое паническое бегство зверей и услышав о его причине, лев подумал: «Земле совершенно точно не конец. Должно быть, они неверно поняли какой-то звук. Если я не поспешу, все они погибнут. Я должен их спасти!»

И, помчавшись во всю прыть, он обогнал их и проревел трижды. При звуке его могучего голоса все звери остановились как вкопанные. Запыхавшись, сбились они все вместе в страхе. Лев к ним приблизился и спросил, почему они убегают.

– Земля рушится! – ответили все они.

– Кто вам сказал? – спросил он.

– Про это всё знают слоны, – ответили некоторые звери.

Когда он спросил у слонов, те ответили:

– Мы не знаем. Знают тигры.

Тигры сказали:

– Знают носороги.

Носороги сказали:

– Знают дикие быки.

Дикие были сказали:

– Знают буйволы.

Буйволы сказали:

– Знают вапити.

Вапити сказали:

– Знают кабаны.

Кабаны сказали:

– Знают олени.

Олени сказали:

– Мы не знаем. Знают зайцы.

Когда же лев спросил у зайцев, те показали на одного зайца и сказали:

– Нам вот этот рассказал.

Лев спросил у него:

– Правда ли это, господин, что земля разламывается?

– Да, ваше величество, я сам это видел, – ответил заяц.

– Где вы были, когда увидели это?

– В лесу, в той роще, где пальмы растут вперемежку с деревьями баэль. Я лежал там под пальмой у подножья дерева баэль и думал: «Если земля эта окажется уничтожена, что же тогда станется со мной?» И в тот самый миг услышал звук раскалывающейся земли – и бросился бежать.

Из этого объяснения лев понял, что́ там в самом деле произошло, но ему хотелось подтвердить свои заключения и показать истину другим зверям. Он мягко успокоил всех и сказал:

– Я возьму этого зайца и схожу выясню, действительно ли земле настал конец там, где он говорит. Пока мы не вернемся, никуда отсюда не уходите!

Посадив зайца к себе на рыжую спину, он во всю прыть бросился к той самой роще. А там опустил зайца наземь и сказал:

– А ну-ка покажите мне то место, о котором говорили.

– Не смею, мой повелитель, – ответил заяц.

– Не бойтесь, – сказал лев.

Дрожа от страха, заяц так и не осмелился подойти близко к дереву баэль. Он мог только показать в ту сторону и сказать:

– Вон там, господин, то место, где прозвучал этот ужасный звук.

Лев подошел к тому месту, на какое показывал заяц. Он различил, где в траве лежал заяц, и увидел спелый плод баэля, упавший на пальмовую вайю. Тщательно удостоверившись, что земля не раскололась, он вновь посадил зайца себе на спину и вернулся к ожидавшим зверям. Рассказал им обо всем, что обнаружил, и сказал:

– Не бойтесь. Земля не раскалывается.

Успокоившись, звери разошлись по своим обычным местам и вновь занялись своими делами.

Те звери подвергли себя великой опасности, поскольку доверились слухам и безосновательным страхам, а не попробовали разузнать правду сами. Поистине, если б не лев, все они бросились бы в море и погибли. Лишь из-за мудрости и сострадания льва избежали они гибели.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время сам я был львом.

126. Благородная сдержанность
Brahmadatta Jātaka

Пребывая в Аггавале-Четии близ Алави, Будда рассказал эту историю о бхикху, просивших необходимое.

Бхикху из Алави просили строительных припасов для своего монастыря так нахраписто и так часто, что одного длишь вида бхикху бывало довольно для того, чтобы домовладельцы бежали. Когда об этом несчастливом положении достопочтенный Маха-Кассапа доложил Будде, Учитель упрекнул бхикху за то, что требуют такого у мирян.

– Когда-то мудрые, будучи щепетильны, сомневались, вправе ли они произносить даже слово просьбы, пусть бы и царь сам предложил исполнить любое их желание.

Затем Будда рассказал им эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Уттарапаньчале, столице царства Кампилла, правил царь Паньчал⁶, Бодхисатта родился в семействе браминов в базарном городке. Доучившись в Таккасиле, он подался в аскеты в Химавате.

В начале поры дождей он оставил свой скит, чтобы добыть соли и уксуса и найти себе место, где пожить. Добрался до Уттарапаньчалы и провел ночь в царском саду. Наутро вышел он в город за подаянием. Дойдя до дворца, аскет так поразил царя своим обхождением и повадками, что тот посадил его на возвышение и предложил ему пищи с собственного стола. Когда аскет доел, царь пригласил его остаться в царском парке. Аскет принял его приглашение, и царь предоставил ему достойное жилище и все необходимое.

Следующие три месяца аскет ежедневно получал еду из дворца. В конце же сезона дождей он подумал: «Пора мне возвращаться в Химават, но если предстоит мне это путешествие, мне нужны пара сандалий и зонтик. Попрошу-ка я эти вещи у царя».

Вскорости после этого он повстречался с царем, когда тот сидел в саду, и поздоровался с ним. Аскет начал было просить у царя сандалии и зонтик, но не успел вымолвить вслух и одного слова, как подумал: «Тот, кто просит чего-то у другого, может расчувствоваться. Также тот, у кого просят, если откажет, то и он может расчувствоваться. Неловко станет нам обоим, если кто-то это увидит. Мне следует просить у него наедине».

– Ваше величество, – сказал аскет, – мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

По малейшему знаку царя все царские прислужники удалились.

Аскет вновь начал было свою просьбу, но тут же подумал: «Есть царь мне откажет, наша дружба станет натянутой. Не следует мне вообще ничего просить у него!» Вслух же произнес:

– Ваше величество, простите меня, пожалуйста. Я поговорю с вами об этом в следующий раз.

Несколько дней спустя аскет опять встретил царя, сидящего в саду. И вновь начал он излагать свою просьбу, но опять случилось то же самое. И вот такое продолжило время от времени происходить все последующие двенадцать лет.

Однажды царь подумал: «Двенадцать лет этот аскет утверждает, будто желает со мной побеседовать наедине, но даже после того, как уходят мои царедворцы, ему никогда не достает смелости заговорить. Прожив столько лет праведной жизнью, он, быть может, сожалеет о том, что оставил мир. Вероятно, желает испытать те наслаждения, в которых так долго отказывал себе. Вероятно, помалкивает, потому что желает владычества, но неспособен даже вымолвить слово „царство“. Как бы то ни было, сегодня я дам ему то, чего бы он ни пожелал, – даже само мое царство!»

Приняв такое решение, царь отправился в сад искать аскета. Едва завидя царя, тот опять попросился поговорить с ним наедине. Придворные удалились, и аскет снова начал отговариваться, но царь перебил его и сказал:

– Двенадцать лет вы просились побеседовать со мной наедине, но даже так не произносили ни слова. Теперь позвольте же мне говорить первым. Я объявляю, что выполню любую вашу просьбу. Умоляю, не бойтесь. Просите меня о чем угодно, и вам я это дам – даже мое царство. Излагайте, молю, вашу просьбу.

– Ваше величество, – ответил аскет, – вы правда дадите то, что мне нужно?

– Да, достопочтенный господин, дам.

– Ваше величество, для того чтобы вернуться в Химават, мне необходимы пара сандалий и зонтик.

– Что? – изумленно вскричал царь. – И это все, чего вы оказывались не в силах попросить у меня двенадцать долгих лет?

– Так и есть, ваше величество.

– Скажите же мне, почему вы так поступали?

– Государь, тот, кто просит чего-то у другого, может расчувствоваться, – ответил аскет, произнося вслух те доводы, которые повторял себе двенадцать лет. – Точно так же может расчувствоваться и тот, у кого просят, если откажет. Нам обоим станет неловко, если это кто-то увидит, поэтому я и просил вас о беседе наедине… А потом я боялся, что если вы откажете мне в моей просьбе, наша дружба окажется натянута, вот я и решил молчать.

Царя такт аскета так поразил, что он немедленно предложил ему тысячу голов скота.

– Нет, ваше величество, – возразил аскет, – я не желаю богатства. Дайте мне, молю, только то, чего я попросил. Мне поистине нужны пара сандалий и зонтик.

– Я с радостью предложу вам сандалии и зонтик, – ответил царь, – но прошу вас остаться здесь в моем парке. Не лишайте нас своего присутствия!

– Государь, – упорствовал аскет, – двенадцать лет я пользовался вашим гостеприимством, но обычаи мои как аскета требуют уединения. Я желаю вернуться к себе в скит в Химавате.

Наконец царь согласился и дал ему сандалии и зонтик. Аскет призвал царя властвовать праведно, поддерживать нравственный закон и соблюдать дни упосатхи. После чего вернулся в Химават и принялся упорно медитировать на Четыре брахма-вихары. Скончавшись, он возродился на небесах Брахмы.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Ананда был царем, сам же я – скромным аскетом.

127. Кожаный аскет
Cammasātaka Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю об аскете, носившем кожаное облачение.

Однажды бхикху беседовали об одном аскете, которого убили в Саваттхи. Услышав, о чем они говорят, Будда сказал:

– Когда-то с этим аскетом случилось ровно то же самое.

По их просьбе Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно один аскет, одетый как в верхнее, так и в нижнее облачение из кожи, шел, собирая подаяние. Когда он проходил мимо площадки, на которой дрались бараны, один крупный баран нагнул голову и принялся рыть копытом землю. Увидев это, аскет сделал вывод, что животное так ему кланяется.

– На всем белом свете, – воскликнул аскет, – только этот баран признаёт мои заслуги. Что за чудесное это животное, которое смиренно кланяется брамину, ученому в древнем знании! Доброе существо, я отвечаю на твое приветствие.

И вот, вместо того чтобы отойти назад, аскет остался стоять и воздел сведенные руки в учтивом приветствии.

Купец, сидевший у себя на складе неподалеку, наблюдал эту сцену и крикнул:

– Господин, не торопитесь доверять этому животному. Баран сейчас на вас бросится!

Не успел купец и договорить, как баран бросился на аскета во всю прыть. Разъяренная зверюга нанесла аскету ужасный удар такой силы, что аскета сшибло наземь и переломало ему ноги.

Аскет слабо и жалобно произнес:

– Все, кто кланяется недостойному, разделят мою судьбу. – С последним дыханьем своим он простонал: – Вот умираю я, забоданный бараном, коему я доверился, и за глупость свою плачу собственной жизнью.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время аскет в коже был тем же, сам же я – мудрым купцом.

128. Душистые венки
Kakkāru Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о Девадатте.

Однажды в Зале истины бхикху беседовали о Девадатте. Некоторые описывали, как потоки горячей крови хлестали у того изо рта, стоило ему только изречь ложь. Услышав, о чем они говорят, Будда сказал:

– Не впервые, бхикху, Девадатта страдал от сильной боли вследствие своей лжи.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, в городе состоялся большой праздник. Насладиться им собрались многие наги и гарулы, а также все местные дэвы. Самым необычным, однако, оказалось явление четырех дэв из Таватимсы. Четыре эти дэвы надели на себя венки из небесных цветов каккару, чей изысканный аромат наполнил город. Люди вертели головами, недоумевая, откуда может исходить это небесное благоухание.

Четыре дэвы взлетели повыше над царским двором и сделались видимы. Царь и его свита выскочили из дворца и воззрились вместе со множеством простых людей на великолепных этих божеств, воздвигшихся прямо в воздухе.

– Откуда вы? – спросили они у дэв.

– Мы явились из Таватимсы, – ответили дэвы.

– Зачем вы явились сюда?

– Насладиться вашим великолепным празднеством.

– Что это за цветы на вас надеты? Их небесное благоухание наполнило весь город!

– Цветы эти называются каккару.

– Великие господа, – закричали люди, – у вас на небесах, должно быть, гораздо больше цветов, в какие вы можете облачиться. Просим, подарите эти душистые цветы нам.

– Эти божественные цветы, – ответил вожак дэв, – подходят лишь тем, кто обладает великими достоинствами. В этом человеческом царстве существо низменное, глупое, неверующее или злобное никогда не должно носить эти цветы.

Держа цветы на весу, вожак объявил:

– Лишь тот, кто удерживается от кражи, лжи и чрезмерной гордыни, пусть осмелится надеть эти цветы.

Услышав это, верховный царский советник подумал: «Если я раздобуду себе эти цветы, все решат, будто я крайне праведен. Вот это будет честь! Уверен, я смогу перехитрить этих дэв так, чтобы они мне их дали».

Вслух же он сказал:

– Великий господин, я наделен этими добродетелями!

Цветы ему вручили, и он надел венок.

Держа на весу свой венок, второй дэва провозгласил:

– Лишь тот, кто честно зарабатывает себе на жизнь, кто никогда не обманывает и кто живет просто, заслуживает этих небесных цветов.

– Великий господин, я наделен этими добродетелями! – вновь заявил советник. И эти цветы были ему вручены, и он надел венок.

Держа на весу свои цветы, третий дэва провозгласил:

– Лишь тот, кто упорен и щедр, может по справедливости притязать на эти цветы.

– Великий господин, я наделен этими добродетелями! – вновь произнес советник. И эти цветы тоже отдали ему, и он надел венок на себя.

Воздев свои цветы, четвертый дэва провозгласил:

– Лишь тот, кто никогда не говорит дурного о других и чьи деяния соответствуют его словам, может без опаски носить этот венок.

– Великий господин, я наделен этими добродетелями! – в четвертый раз объявил советник. И этот венок тоже вручили ему, и он его надел.

Затем четверо дэв исчезли и вернулись в Таватимсу.

Пока все глазели в небо на то место, где только что были дэвы, советник неожиданно поднес руки к голове и завопил от боли. Ему казалось, будто голова его очутилась в сжимающихся тисках, а в череп ему вгоняют острый железный шип. Обезумев от боли, он продолжал вопить, упав и неистово катаясь по земле.

– Что случилось? – вопросили царедворцы.

– Чем мы можем помочь? – закричала охрана.

Советник попытался заговорить.

– Я сол-л-лгал, когда просил ве-венки, – запинаясь, произнес он. – У меня н-нет этих д-д-добродетелей. Снимите с меня эти цветы!

Многие пытались, но никто не сумел снять венки с головы советника. Они держались на ней словно бы железным обручем. Придворные унесли его домой, где лежал он в муках, вопя от боли.

Прошло несколько дней, и никакого облегчения не наступало, а потому царь встревожился.

– Если так будет продолжаться и дальше, – сказал он другим своим советникам, – мой верховный советник умрет. Что нам под силу сделать?

– Государь, – ответили те, – давайте устроим еще одно празднество. Быть может, дэвы явятся опять. А если да, то, вероятно, они согласятся нам помочь.

Царь согласился на это и объявил, что ровно через неделю после первого празднества будет устроено второе. И вновь весь город наполнился благоуханием небесных цветов каккару, и все поняли, что дэвы вернулись. Царь распорядился, чтобы страдающего советника вынесли на носилках и разместили на дворцовом дворе.

Лежа на носилках на животе и по-прежнему корчась от боли, советник взмолился, обращаясь к дэвам:

– Государи мои, прошу вас, пощадите меня! Заберите свои цветы! Прошу! Умоляю вас!

– Мы говорили тебе, что цветы эти не даются тем, кто злонамерен. Они подходят лишь праведным. Ты солгал нам и всем гражданам, собравшимся здесь. За твои злые слова и деянья наказан ты, как полагается. В грядущем же будь правдив и честен.

Отчитав так советника и явив его лицемерие всем, главный дэва без усилий снял венки с головы советника, и боль у него тотчас пропала.

Дэвы повернулись к толпе и воодушевили собравшихся на то, чтобы всегда развивать в себе добродетель, щедрость и честность. После чего снова исчезли и вернулись к себе домой в Таватимсу.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Девадатта был верховным советником, Кассапа, Моггаллана и Сарипутта – тремя божествами, сам же я – их вожаком.

129. С чего бы мне рыдать?
Ananusociya Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о землевладельце, потерявшем свою жену.

Землевладельца этого так переполняла скорбь, что он совершенно пренебрегал собой. Он забросил все свои дела, никогда не мылся и забывал есть. Что ни день бродил он бесцельно по местам погребения, оплакивая скончавшуюся жену.

Однажды рано поутру, когда Будда осматривал мир, узрел он землевладельца и подумал: «Лишь я могу облегчить горе этому человеку. Я должен показать ему способ покончить со страданьем. Я стану ему прибежищем».

Покончив с трапезой, Будда с сопровождавшим его бхикху отправился к дому землевладельца. Как только человек этот узнал, что перед ним Будда, он с ним поздоровался, усадил его, поклонился ему и сел сбоку.

– Мирянин, почему ты так немногословен? – спросил Будда.

– Достопочтенный господин, – ответил этот человек, – я горюю по своей покойной жене.

– Друг, то, что ломается, – сломано, – учил его Будда, – но когда случается такое, горевать не стоит. В былые времена, когда один мудрец потерял жену, он не скорбел, потому что знал эту истину.

И по просьбе человека Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта спустился с небес и родился в браминской семье. Доучившись в Таккасиле, он вернулся в Варанаси. Родителям его очень хотелось, чтобы он женился, но, помня свое предыдущее рождение, он им сказал, что его это вообще не влечет.

– Когда вас не станет, – сказал он им, – я уйду в аскеты, поэтому смысла в моей женитьбе никакого нет.

Но так сильно умоляли они его жениться, что он наконец заказал себе золотое изваяние женщины. Прекрасно оно было, как дэва.

– Дорогие родители, – сказал он однажды, показав им это изваяние, – если вы мне найдете вот такую девицу, я сделаю ее своей женой.

Родители поместили золотое изваяние в великолепно украшенную коляску и велели нескольким слугам возить ее по всей Джамбудипе в поисках юной девушки, которая походила бы на эту статую. А когда найдут, им надлежало представить золотое изваяние ее семье в приданое, а саму девушку привезти в Варанаси.

Слуги даже из Каси еще не выехали, когда, вступив в некий городок, услышали вопрос местных жителей:

– Почему в этой коляске едет Самиллабхасини?

– Кто эта Самиллабхасини? – спросили в ответ слуги с радостным волнением.

– Дочь брамина этого городка. Семейство ее стоит больше восьмидесяти крор, а сама она – просто вылитая ваша золотая статуя.

Слуги спросили, где живет эта семья, и горожане отвели их к дому. Слуги сказали там, что их хозяева, браминская семья из Варанаси, желают Самиллабхасини невестой их сыну, и предложили золотое изваяние в приданое. Родители девушки тут же приняли это предложение и поставили дочь в известность.

Однако шестнадцатью годами раньше Самиллабхасини спустилась с небес и, тоже помня свое предыдущее рождение, к замужеству совершенно никак не тянулась.

– Когда вас не станет, – сказала она родителям, – я подамся в аскетки, поэтому нет никакого смысла в моем замужестве.

– Чепуха! – сердито ответили родители и, приняв золотое изваяние, отправили Самиллабхасини со слугами в Варанаси.

Церемония бракосочетания состоялась вопреки желаниям и невесты, и жениха. Хоть постель они и делили, никакой страсти между ними не было, и жили они как два аскета в скиту.

Когда родители юноши скончались, он, как полагается, исполнил все погребальные обряды. Затем призвал к себе Самиллабхасини и сказал:

– Моя дорогая жена, собственность моих родителей достигает восьмидесяти крор, да и ваше наследие определенно стоит столько же. Я хочу, чтоб вы все это взяли себе. Что же до меня, я намерен податься в аскеты.

– Господин, – ответила та, – у меня нет желания дальше жить хозяйством. Я тоже подамся в аскетки.

– Очень хорошо, – согласился он, – давайте же вместе уйдем жить в лесу.

Они быстро избавились от всего своего имущества, сочтя, что в нем не больше личной ценности, нежели в мокроте, которую нужно отхаркнуть. Конечно же, избавились от всего своего богатства они одним способом – раздали его нуждающимся и достойным. Ничем не отягощенные, ушли они из Варанаси, добрались до Химавата и построили скит с двумя комнатами, где могли пребывать в безопасности и спокойствии и медитировать.

Однажды в начале поры дождей отправились они добыть соль и уксус и найти место, где пожить. Пришли они в Варанаси и устроились в царском парке, но пока были они там, у Самиллабхасини расстроилось пищеварение. Не в силах раздобыть нужное лекарство, она до крайности ослабла.

Как-то раз перед тем, как отправиться за подаянием, аскет принес Самиллабхасини в общественный зал и положил ее там на лавку. Взяв свою миску, он подался искать еду им обоим. Но едва ушел он, как она испустила последний вздох. Вокруг тела ее собрались люди и, тронутые ее красотой, не таясь, зарыдали.

Вернувшись, аскет увидел толпу, собравшуюся вокруг лавки, и спросил, что случилось. Кто-то ответил ему, что умерла красивая женщина, а он просто сказал на это:

– То, чему по природе своей растворяться, – растворилось. Все подобное существование непостоянно.

После чего сел на лавку рядом с телом Самиллабхасини, съел ту пищу, что принес им обоим, и сполоснул рот. Когда он доел, зеваки спросили:

– Достопочтенный господин, кем приходилась вам эта женщина-аскет?

– Когда я был мирянином, – ответил он, – она была мне женой.

– Достопочтенный господин, – продолжали они, – не в силах обуздать наши чувства, мы рыдаем. Отчего же вы не рыдаете по ней?

– Когда она была жива, – спокойно ответил он, – можно было сказать, что так или иначе она мне принадлежала. А теперь, когда ушла в другое царство, она не принадлежит никому. С чего бы мне рыдать по Самиллабхасини? Она отправилась тем путем, по которому ей следовало пройти, и теперь для меня потеряна. Чего ради тому, кто сам подвержен смерти, оплакивать то, что ему лишь дается взаймы? Кто может знать, сколько осталось до его собственной смерти? В каком-то месте, в какое-то время во мгновение ока, когда этого ожидают меньше всего, смерть придет и заявит на всякого свои права! Жизнь непостоянна. Утрата друзей неизбежна. Лучше дорожить теми, кто живы, нежели горевать по тем, кого вы пережили.

Горожане исполнили погребальные обряды по Самиллабхасини, и аскет вернулся в Химават. Живя один, он возобновил свои сосредоточенные медитации, а когда скончался, переродился в небесах Брахмы.

* * *

Завершив рассказ, Будда учил Дхамме, и землевладелец достиг первого пути. Затем Будда определил рождение:

– В то время мать Рахулы была Самиллабхасини, сам же я – аскетом.

130. Придворные любимцы
Kālabāhu Jātaka

Пребывая в Велуване, Будда рассказал эту историю о том, как Девадатта утратил честь.

Когда стало хорошо известно, что Девадатта попытался убить Будду, спустив на него свирепого слона Налагири, опьяненного пальмовым вином, многие негодовали и перестали его поддерживать. Свое покровительство отозвал даже царь Аджатасатту.

Однажды в Зале истины бхикху беседовали о неспособности Девадатты сохранить ту свою известность и честь, обрести которые он так сильно старался. Услышав, о чем они говорят, Будда сказал:

– Не впервые, бхикху, Девадатта утратил свою честь.

Затем он рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Дхананьджая, Бодхисатта родился попугаем по имени Радха, а его младшего брата звали Поттхапада. Когда две эти птицы были еще юны, их поймал птицелов и подарил царю. Царь посадил двух нарядных попугаев в золотую клетку и хорошенько о них заботился. Каждый день ели они с золотой тарелки поджаренную кукурузу, сдобренную медом, а вода их всегда была слегка подслащена сахаром. Как придворных любимцев их всегда почитали и баловали.

Однажды лесничий принес большую черную мартышку по имени Калабаху и подарил ее царю. Мартышка эта умела много разных ужимок и быстро стала придворной любимицей. Царь и его царедворцы приносили ей множество лакомств и выполняли любой ее каприз. Двоих попугаев чуть было совсем не позабыли. Кукуруза их, если ее вообще не забывали приносить, теперь больше не уснащалась медом. А блюдечко с водой часто оставалось пустым.

Поттхападу очень расстраивало такое положение дел.

– Дорогой брат, – однажды пожаловался он, – раньше к нам относились по-особому и кормили лакомствами в этом дворце, а теперь нам не дают ничего. Все внимание уделяют Калабаху. Большинство придворных даже забыли о том, что мы существуем. Зачем нам тут оставаться и дальше? Давай вернемся в лес!

Радха, кто был старше и гораздо мудрее своего брата, ответил:

– Дорогой брат, ты должен быть терпелив. Приобретение и утрата, хвала и укор, наслаждение и боль, слава и бесчестье – все это лишь преходящие состояния мира. Не беспокойся, дорогой Поттхапада! Все хорошее приходит к тому, кто ждет.

– Ладно, брат, раз ты так умен и тебе ведомо будущее, – парировал Поттхапада, все еще завидовавший придворной славе мартышки, – скажи мне, если можешь, когда это мерзкое существо отправится обратно туда, откуда явилось, и как нам сделать так, чтобы оно туда убралось.

– Просто смотри! – спокойно ответил Радха. – Нам вообще не придется ничего делать. Недолго осталось этой мартышке упиваться славой. Она выкинет какой-нибудь дурацкий фокус, и ее сморщенное личико напугает юных царевичей и царевен. А когда это произойдет, вскоре после ее и не станет.

Несколько дней спустя Калабаху затрясла ушами, пронзительно завизжала и, желая поиграть, кинулась к детям. Однако царевичи и царевны решили, что мартышка на них нападает, и с ревом побежали к царю.

Услыхав о том, что произошло, тот сразу же распорядился, чтобы слуги прогнали Калабаху обратно в лес.

Когда мартышка пропала, Радха и Поттхапада вновь стали уважаемы и почитаемы.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Девадатта был Калабаху, Ананда – Поттхападой, сам же я – Радхой.

131. Несвоевременное слово
Kokālika Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о достопочтенном Кокалике⁷.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта был его доверенным министром. Царь Брахмадатта был чрезвычайно многоречив, а его министр все надеялся избавить его от этой скверной привычки. «Я как-то должен покончить с чрезмерной разговорчивостью царя, пока из-за нее не случилось никакой беды!» – решил он, выжидая и выискивая хороший случай.

В парке царя Брахмадатты росло большое манговое дерево, под чьей сенью располагалась царская каменная плита – любимое место отдыха царя. В ветвях того дерева имелось воронье гнездо, куда украдкой отложила свое яйцо черная кукушка⁸. Ворона терпеливо сидела на яйцах у себя в гнезде. Когда вылупились птенцы, кукушонка она кормила вместе со своим потомством, засовывая пищу ему в раскрытый клюв.

В один прекрасный день царь со всей своей свитой отправился в парк и привольно устроился там на громадном каменном сиденье.

Люди внизу его не слышали, но кукушонок испустил свой узнаваемый зов, который потряс его приемную мать-ворону. «Этот птенчик кошмарно шумит!» – подумала она. Встревожившись от крика птенца и осознав, что это не ее чадо, она накинулась на беспомощного малыша и заклевала его до смерти. А затем вытолкнула его трупик из гнезда.

Окровавленный и безжизненный комок перьев рухнул к ногам пораженного царя.

– Друг! – вскричал он, вскакивая. – Что это значит?

Министр увидел воронье гнездо и тут же понял, что там произошло. «Вот чего я дожидался!» – подумал он. А вслух же сказал:

– Государь, этого кукушонка растила ворона. Все еще в пуху и не умея летать, он испустил преждевременный вопль и себя выдал. Как только ворона сообразила, что это не ее потомство, она его убила и вытолкнула из гнезда. Этого птенца постигла гибель, потому что подал он голос не вовремя. Та же судьба ожидает всех тех, кто слишком уж разговорчив. Ни яд, ни меч, ваше величество, так не опасны, как сказанное невпопад и несвоевременное слово!

Брахмадатта сообразил, что мудрые слова его министра относятся и к нему самому тоже, и преисполнился решимости в речи своей быть сдержаннее. Благодарный за превосходный урок, он щедро вознаградил министра.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Кокалика был юным кукушонком, сам же я – мудрым министром.

132. Четыре оберега
Thusa Jātaka

Пребывая в Велуване, Будда рассказал эту историю о царевиче Аджатасатту.

Супруга царя Магадхи Бимбисары царица Косаладеви была дочерью Маха-Косалы, кто также был отцом царя Пасенади. Вскоре после того, как понесла она от царя Бимбисары, возникло у нее странное желанье. Она чувствовала неизъяснимую тягу пить кровь из правого колена своего мужа. Когда об этом рассказали царю, он созвал своих звездочетов и спросил, что это может значить.

Звездочеты ответили:

– Государь, то дитя, что родится, убьет вас и захватит ваше царство.

– Даже если сыну моему суждено убить меня и захватить мое царство, – ответил царь Бимбисара, – это не имеет значения. Я люблю жену и хочу видеть своего первенца. Пусть же пьет мою кровь.

С тем он обнажил правое колено и позволил воину рассечь его мечом. Капли крови упали на золотое блюдо, и он отдал его царице, чтобы пила.

Царицу, тем не менее, это испугало.

– Если этому нерожденному дитя суждено убить своего отца, – вскричала она, – я его не желаю.

И втайне она попробовала вызвать у себя выкидыш.

– Дорогая моя, – утешил ее царь, – было предсказано, что сын мой истребит меня и захватит царство, но я и сам подвержен старости и смерти. Позволь мне увидеть лицо моего наследника. Прошу тебя, не уничтожай нерожденное дитя!

Несмотря на мольбу его, царица ушла в сад, где предприняла вторую попытку. Узнав об этом, царь запер ее во дворце и устроил так, чтобы за нею тщательно следили. Миновало десять лунных месяцев, и родился у нее мальчик. Из-за того, что он был врагом отцу своему еще до рождения, назвали его Аджатасатту.

Царевич Аджатасатту рос в дворцовой роскоши. Однажды царь пригласил Будду и пятьсот бхикху на обед и подал им отборные карри и душистый рис. Когда они доели, царь сел послушать учение. Слуги нарядили юного царевича и подвели к царю. Царь принял ребенка с великой нежностью и усадил его себе на колени. Голубя мальчика с любовью, такой естественной для отца, Будду царь слушал невнимательно.

– Государь, – предостерег его Будда, – когда-то жил один монарх, подозревавший сына своего и заперший его, покуда сам не скончался.

И по просьбе царя Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта был знаменитым учителем в Таккасиле, где обучал множество царевичей и юных браминов искусствам и наукам. Одним из его учеников был сын царя Брахмадатты. Овладев всеми искусствами и науками, царевич этот собрался покинуть своего наставника и вернуться в Варанаси.

Но, будучи одаренным в прорицании, учитель осознал, что царевичу этому, когда станет он царем, будет грозить большая опасность от его же сына. Он решился спасти мальчика от такой угрозы. Призвав царевича к себе, он сказал ему:

– Дорогой царевич, я научу тебя четырем оберегам, которые сочинил сам. Ты должен запомнить их наизусть. Они тебе не понадобятся, пока сыну твоему не исполнится шестнадцать. В это время, садясь за ужин, как раз, когда подают рис, прочти первый оберег. На большом приеме посетителей прочти второй оберег. Когда станешь подниматься на дворцовую крышу, стоя у самой головы лестницы, прочти третий оберег. Входя в царский покой, когда встанешь на пороге, прочти четвертый оберег.

Вовсе не понимая их смысла, но безусловно доверяя своему учителю, царевич запомнил четыре оберега, пообещал читать их так, как его научили, поклонился учителю и отбыл восвояси.

Когда вернулся он в Варанаси, его помазали наследником престола, и нес он возложенное на него, покуда отец его не скончался, а сам он не взошел на престол. Сын его наблюдал, как ему воздают почести, развлекался в царском парке и располагал царской властью, а сам меж тем все больше завидовал отцу. Его переполняло желание самому стать царем немедленно. Втайне он побеседовал об этом с некоторыми своими прислужниками, и те поддержали его.

– Ваше высочество, – сказали ему они, – это правда, вам подобает быть царем! В чем смысл дожидаться, когда состаритесь? Убейте царя сейчас и забирайте престол!

– Я был уверен, что вы меня поддержите! – рьяно ответил им царевич. – Сегодня же отравлю царский рис!

Он подготовил склянку медленно действующего, но смертоносного снадобья и отправился с отцом на вечернюю трапезу. Пока сидели они вместе, царь сообразил, что сыну его только что исполнилось шестнадцать, и припомнил слова своего учителя. Когда внесли чашу с дымящимся рисом, он прочел первый оберег:

– С отточенными чувствами своими крысы отличают никчемную лузгу от вкусного риса. Презрев лузгу, они употребляют душистый рис зернышко за зернышком.

«Что? Крысы! Мой замысел раскрыт! – в тревоге подумал царевич. – Отец мой знает, что я намеревался отравить ему рис!» Не осмелившись привести свой замысел в действие, царевич резко встал, поклонился царю и ушел, ничего не отведав.

Втайне царевич встретился со своими слугами в саду и объяснил им, что отец обнаружил его замысел, и он испугался выполнять его. Он спросил у слуг, что ему делать дальше.

– Вам еще выпадет случай, – ответили те. – Будет большой прием. Навесьте на пояс меч и встаньте среди советников. Как только увидите, что царь утратил бдительность, поразите его мечом насмерть.

Царевич охотно согласился на этот заговор.

Когда царь устроил большой прием, царевич вошел в зал с мечом, пристегнутым к поясу, и затерялся среди советников. Пристально следил он за царем, дожидаясь случая нанести удар.

И вот тут царь как раз и припомнил слова своего учителя и прочел второй оберег:

– Тайный совет в лесу я понимаю ясно. Зловещий заговор, нашептанный на ухо, я тоже слышу!

«Отец знает о моем замысле! – в тревоге подумал царевич. – Должно быть, он подслушал нас в саду!» Он бесцеремонно ушел с царского приема и поспешил рассказать своим прислужникам о том, что произошло.

Всю следующую неделю они со слугами тщательно слушали и наблюдали, чтобы понять, насколько многое царю известно. В конце недели они собрались вновь.

– Ваше высочество, отец ваш ничего не сделал, – сообщили ему прислужники. – Должно быть, ему ничего не известно о наших замыслах. Да и никаких подозрений насчет ваших чувств к нему он явно не питает. Вам это помстилось. Давайте же закончим дело! Убейте его и захватите престол!

Слова их возобновили мужество и решимость царевича. В тот вечер он подвесил на пояс меч и спрятался в чулане на вершине лестницы, ведшей на крышу дворца. Как и рассчитывал, он услышал, как его отец один взбирается по лестнице, и стал молча его дожидаться. Когда же царь взошел на последнюю ступеньку, прочел он вслух третий оберег:

– Однажды мартышке пришлось прибегнуть к жестокости, чтобы обессилить свое потомство.

«О нет! Мой отец все знает и схватит меня!» И он остался в чулане совершенно неподвижно, надеясь, что отец его там не отыщет. А как только царь прошел мимо, он украдкой выскользнул оттуда и сбежал. И снова рассказал своим прислужникам, что отец как-то узнал о заговоре и угрожал ему.

Прошло две недели, и служители вновь попрекнули его трусостью.

– Царевич, если бы царь был осведомлен о ваших замыслах, – сказали они, – он бы уже предпринял какие-то меры. Все это просто плод вашего воображения. Давайте же, ну! Убейте его и захватите престол!

В тот вечер царевич снова взял меч и спрятался под диваном в царской опочивальне на полу дворца, намереваясь зарезать царя, как только тот приляжет.

После вечерней трапезы царь отпустил свиту и удалился в царскую опочивальню. Едва встав на порог, он огласил четвертый оберег:

– Твои осторожные ползучие повадки – словно одноглазая коза, забредшая на горчичное поле. Я знаю, что таишься ты там в тенях.

«Помоги мне небеса! – подумал царевич. – Отец мой знает все! Он точно меня казнит!» Дрожа от страха, он выполз из-под дивана и швырнул свой меч к царским ногам.

– Простите меня, ваше величество, – взмолился он, пресмыкаясь перед отцом.

– Глупый мальчишка! – вскричал царь. – Ты считал, будто никому не известно, что́ ты там замышляешь. Слишком уж рано вознамерился ты стать царем!

И он рассказал своему сыну о праведном наставнике, у которого учился он много лет назад в Таккасиле, и объяснил, как учитель, предвидя именно эту опасность, дал ему четыре оберега. Затем он призвал своих воинов и велел им связать царевича и увести его прочь. Царь также распорядился построить особую тюрьму, где царевича будут держать под постоянной охраной.

После долгого и праведного царствования царь скончался. В конце погребальных обрядов советники вывели наследника престола из тюрьмы и посадили его на престол.

* * *

Завершив эту историю, Будда сказал царю Бимбисаре:

– Вот видите, государь, что тот царь подозревал измену, и подозрение его оказалось оправдано.

Бимбисара, однако, не внял предостережению Будды. Тогда Будда определил рождение:

– В то время сам я был тем знаменитым учителем в Таккасиле.

133. Птицы Баверу
Bāveru Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю об аскетах других сект.

До Просветления Будды аскетов этих весьма почитали, и они получали много поддержки. После того же, как Будда начал учить, они утратили значительную часть тех почестей, поддержка их сократилась, и стали они как светлячки на рассвете. Однажды некоторые бхикху беседовали об этом в Зале истины. Услышав, о чем они говорят, Будда сказал:

– Бхикху, не только нынче, но и прежде тот, у кого нет достоинств, почитался, покуда не являлся поистине праведный и не лишал его славы.

Затем Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, несколько купцов поплыли из Каси в царство Баверу⁹. Купцам этим очень нравились птицы, и на борту их судна всегда имелась какая-нибудь. Именно в том плавании они путешествовали с черной вороной. А в Баверу, казалось, не водилось никаких птиц. Поэтому, увидев ворону, примостившуюся на верхушке мачты, тамошние обитатели закричали:

– Посмотрите на это прекрасное блестящее черное существо. С острым клювом вместо рта и глазами, что как драгоценности, – это поистине удивительное зрелище! Мы никогда ничего подобного не видели! Просим вас, господа, отдайте нам эту птицу, – взмолились они перед купцами. – Нет у нас ничего подобного, а вы себе можете легко раздобыть еще одну в своих собственных краях.

– Птица эта очень нам полезна, – ответил купцы, – но мы можем расстаться с нею за плату.

– Мы вам уплатим золотую монету, – предложили им.

– О нет! – возразили купцы. – Птица эта черна, как уголь, и стоит по меньшей мере двух сотен золотых монет.

Обе стороны стали торговаться, и местные жители в конце концов увеличили свое предложение до сотни золотых монет.

– Ладно, – согласились купцы, – по дружбе, так и быть, забирайте за сотню монет.

Люди Баверу взяли ворону и посадили ее в золотую клетку. Каждый день кормили они ее рыбой, мясом и плодами. В таком месте, где не жили другие птицы, даже вороне, наделенной десятью пороками¹⁰, доставались высочайшие почести и слава.

Поплыв в Баверу в следующий раз, купцы взяли на борт царственного павлина. Птицу они обучили кричать, если кто-нибудь щелкал пальцами, и танцевать, если кто-нибудь хлопал в ладоши. Когда судно прибыло, увидеть великолепную птицу собралась громадная толпа. Как только надежно пришвартовались к причалу, купцы заставили павлина выступить на палубе. Людей на берегу заворожили павлиний крик и блистательность его прекрасного хвоста. Все восхищались зрелищем павлиньего танца.

– Это определенно царь всех птиц! – вскричал кто-то.

– Он и красив, и хорошо выучен! – воскликнул кто-то другой.

– Мы обязаны иметь эту птицу у нас в Баверу! Продайте нам ее! – тут же вскричали многие.

– Сперва мы привезли ворону, и вы потребовали ее себе, – возмутились купцы. – Теперь у нас царственный павлин, так вы и его себе требуете. Если станете отбирать у нас каждую птицу, вас невозможно станет навещать!

– Бросьте, господа, – ответили местные. – Просто уступите нам эту прекрасную птицу. Вы в ваших краях легко сможете найти ей замену.

После очень напряженного торга стороны сговорились наконец на цене в тысячу монет. Павлина посадили в изящную клетку, украшенную семью драгоценностями. Всего за несколько часов после своего появления эта царственная птица уже получала высочайшие почести и уважение. Многие горожане ежедневно несли ей рыбу и дикие плоды, мед, поджаренную кукурузу и подслащенную воду. Те, кто раньше кланялся вороне, теперь все свое внимание уделяли павлину. Изо дня в день все меньше и меньше народу навещало ворону, пока наконец на бедную птицу никто уже и не смотрел.

Позабытой вороне больше не приносили вообще никакой еды. Однажды она жалобно вскричала:

– Кар! Кар! – улетела и устроилась жить на куче навоза.

* * *

Завершив рассказ, Будда прибавил:

– В точности так же, как ворону чтили, пока не явился павлин, различных аскетов уважали и поддерживали, пока я не обрел Просветление и не начал учить Истине. – Затем Будда определил рождение: – В то время Ниганта Натапутта был вороной, сам же я – царственным павлином.

134. Подаянье без предела
Visayha Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю об Анатхапиндике¹¹.

Ничего Анатхапиндика не ценил выше Тройной Драгоценности. Более пятидесяти четырех крор истратил он на строительство монастыря Джетавана. Всякий раз, когда там останавливался Будда, этот праведный мирянин навещал его по меньшей мере три раза в день – на рассвете, после завтрака и по вечерам. Полагая, что у саманер и мальчиков может возникнуть нужда в чем-нибудь, он никогда не приходил с пустыми руками. Рано поутру прихватывал с собой рисовую кашу; после завтрака – гхи, масло, мед, ягре и прочие снадобья; а вечером предлагал благовония, цветы и одеянья. Щедрость его не знала границ.

Будда сказал Анатхапиндике:

– Твоя преданность тому, чтобы давать нам, не удивительна, но примечательно то, что один мудрец прошлого и дальше давал подаяние, даже когда сам Сакка побудил его прекратить.

И по просьбе купца Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта был великим купцом по имени Висайха – стоил он восемьдесят крор и всегда соблюдал пять предписаний. Будучи щедр и предан щедрости, Висайха выстроил по залу для подаяний у четырех городских ворот, в самом сердце города и у дверей своего дома. Постоянно ходил он пешком сам и предлагал подаяние из собственных рук. Каждый день раздавал он пищу, точно такую же, какую ел сам, тысячам аскетов и побирушек.

Однажды Сакка заметил, что его беломраморный трон трясется и раскаляется.

– Кто это пытается меня изгнать и завоевать мое место на небесах? – спросил себя он. Оглядевшись, Сакка узрел, как ходит Висайха всюду пешком и предлагает подаяние из собственных рук. – Такой раздачей подаяний этот купец будоражит всю Джамбудипу, – воскликнул Сакка. – Я должен остановить его, пока он не сверг меня и не стал вместо меня Саккой!

Сакка взмахнул рукой и одним этим мановеньем все банки масла, меда, гхи и патоки Висайхи исчезли. С его складов пропало все зерно. Из его сокровищницы испарились все мешки золота. Исчезли также все его слуги, рабы и работники.

Те, кто зависел от его милости, шествием приблизились к его дому и громко закричали:

– Мой повелитель, залы для подаяний исчезли. На их месте нынче одни пустыри.

– Вместо еды, стало быть, возьмите деньги, – ответил Висайха. Он призвал к себе жену и велел ей раздать деньги всем, кто пришел к нему просить. Его жена-единомышленница обыскала весь дом, пошарила даже в самых темных углах, но не сумела отыскать ни единой монеты.

– Муж, – вскричала она, – если не считать той одежды, что сейчас на нас, я ничего не могу найти! Весь наш дом пуст!

Висайха заметался из комнаты в комнату. Он открывал кладовые и обследовал сокровищницу. И тоже не мог найти нигде и ничего.

– Дорогая моя, – сказал он жене, – хотя, кажется, все пропало и мы остались одни, прекращать подаяния нельзя. Обыщи весь дом еще раз. Ты обязана что-нибудь найти!

В маленьком дверном проеме сбоку участка она отыскала серп, коромысло и веревку, которые там оставил косарь. Все это она отдала Висайхе и сказала:

– Муж, вот все, что я смогла найти.

– Что ж, дорогая, за всю свою жизнь я никогда прежде не косил траву, но сегодня, раз мы должны и дальше раздавать подаяние, я попробую.

Купец взял серп, коромысло и веревку и вышел из города. Дойдя туда, где росло много травы, он ее скосил и увязал в два больших снопа.

– Один будет нам, – объявил он, – а второй позволит мне раздать подаяние.

Повесив оба снопа на коромысло, он вошел в городские ворота и продал траву за две монеты. Одну монету он отдал нищим, просившим поблизости милостыню, но многие другие при этом закричали:

– Дайте что-нибудь и нам! Молю, и мне помогите!

Не в силах удержаться, Висайха отдал им и вторую монету. Поскольку денег им самим не осталось, они с женой в тот день постились.

Так миновало шесть дней. Все это время ни Висайха, ни его жена не ели твердой пищи. Купец ослаб от голода, а поскольку не привык к тяжелому труду, все тело у него болело. На седьмой день Висайха взялся за работу, хоть солнце и было особенно ярким и жарким, а облегчающий ветерок совсем не дул. Через несколько минут у него помутилось в голове, и он рухнул наземь, разметав даже ту траву, которую скосил.

Как только Висайха упал, возник Сакка, наблюдавший за ним всю неделю, – он висел в воздухе и звал его:

– Висайха! Ты раздавал подаяние без ограничений! Давая слишком много, ты растерял свое благосостояние. Я призываю тебя проявить немного сдержанности, тем самым насладиться большей радостью, покуда жив ты.

Придя в себя, Висайха слабым голосом спросил:

– Ты кто?

– Я Сакка!

– Ты? Сакка? Что за лицемерие! – вскричал Висайха. – Именно раздавая подаяние, ты переродился на небесах. Свое возвышенное положение обрел ты, держась нравственных предписаний, соблюдая дни упосатхи и выполняя семь обетов. Как можешь ты ныне воспрещать мне являть те же добродетели, что сообщили тебе твое величие? Поистине стыдно должно тебе быть за то, что пал ты так низко! Мы же будем раздавать подаяние столько, сколько в нас будет теплиться жизнь. Никогда не подавим мы в себе мысль о щедрости!

– Хорошо, – смягчился Сакка, – но прошу тебя, добрый мой человек, скажи мне, отчего раздаете вы подаяние столь непреклонно?

– Мой повелитель, – ответил Висайха, – не следует думать, будто я раздаю подаяние потому, что желаю перерождения в твоих небесах. Цель моя – не Таватимса и не небеса Брахмы. Я даю все, что могу, поскольку взыскую всеведенья!

В восторге от этих слов, Сакка вытянул руку и коснулся плеча купца. В тот же миг, когда Висайха насладился этой божественной милостью, все существо его наполнилось изысканной радостью. И в тот же миг Сакка не только вернул Висайхе и жене его все, что отбирал, но и увеличил их благосостояние в тысячу раз.

– Праведный господин! – воскликнул Сакка перед тем, как вернуться в Таватимсу. – Сколько будешь жив, раздавай подаяние и дальше без ограничений. Да будет стремленье твое удовлетворено.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время мать Рахулы была женой купца, сам же я – Висайхой.

135. Мартышкино сердце
Vānara Jātaka

Пребывая в Велуване, Будда рассказал эту историю о покушениях Девадатты на его жизнь.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился мартышкой и жил на берегах великой Ганги в Химавате. В реке близ его дома жили два крокодила. Однажды крокодилице очень захотелось мартышкина сердца. Она сказала мужу, чего ей хочется поесть, и тот немедленно вознамерился убить мартышку, чтобы удовлетворить тягу своей жены.

Крокодил подплыл поближе туда, где на дереве сидела мартышка, и окликнул ее:

– Друг! Неподалеку отсюда есть прелестный остров, где плоды спелы и чрезвычайно сладки. Отправимся туда и насладимся ими.

– Я бы с удовольствием, – ответила мартышка, – да только как я туда доберусь?

– Прыгай мне на спину, и я тебя туда отвезу, – предложил крокодил.

Не подозревая в крокодиле никаких недобрых намерений, мартышка запрыгнула ему на спину и удобно устроилась там, а крокодил плавно поплыл по поверхности реки. Как только они оказались на середине течения, крокодил начал погружаться.

– Что ты делаешь? – закричала мартышка. – Не ныряй так под воду! Я не умею плавать!

– Я знаю, – ухмыльнувшись, ответил крокодил. – Я намерен тебя утопить и отдать твое сердце своей жене, чтобы удовлетворить ее тягу.

– Глупый ты парень! – резко парировала мартышка. – Что ж ты думаешь, я свое сердце все время ношу с собой?

– А разве нет? Где ты его оставила?

– Не хотела рисковать, вдруг сломается. Разве ты не видишь, как оно висит вон на том большом дереве?

И мартышка показала на дерево вдали на берегу, с ветки которого свисал ярко-красный плод.

– Вижу, конечно, но как же мне его достать?

– А ты отвези меня туда, и, поскольку ты мой добрый друг, я тебе его отдам.

Крокодил поплыл к тому большому дереву. Как только он оказался у берега, мартышка спрыгнула со спины крокодила, взобралась на дерево и крикнула оттуда:

– Теперь, когда я в безопасности на суше, стану довольствоваться теми плодами, что под рукой. Незачем плыть к каким-то сказочным островам, если плата за проезд – мое сердце. Когда грозит опасность, я смышлена, поэтому нечего мне бояться такого легковерного дурня, как ты! – И, скрываясь в зарослях, она прокричала: – Прощай, друг мой!

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Девадатта был крокодилом, сам же я – мартышкой.

136. Лучшая приправа
Kesava Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о пище, даденной по дружбе.

Праведный купец Анатхапиндика постоянно кормил у себя в доме пятьсот бхикху. Двери его особняка всегда были открыты Сангхе. Их желтые одеянья расцвечивали залы, а их благородные добродетели наполняли благовонием коридоры.

Однажды при шествии со свитой вокруг города царю случилось увидеть собрание бхикху в доме купца.

Также пожелав даровать неограниченное подаяние ордену Будды, царь отправился в Джетавану. Поздоровавшись с Буддой и поклонившись ему, царь пригласил пятьсот бхикху получать ежедневно пищу во дворце.

Со следующего же дня в царских кухнях готовили лучшие рис и карри, и пятьсот бхикху ежедневно ходили во дворец, но ни царь, ни кто-либо из его семейства не предлагали пищу из собственных рук. Ее раздавали царские слуги, которым велели это делать. Бхикху пищу принимали, но не садились во дворце, а забирали изысканные подношения в дома других последователей, где сдавали свои миски и принимали все, что предлагали им там.

Однажды царю принесли огромное количество спелых фруктов.

– Отдайте их бхикху на сладкое, – велел царь своим слугам.

Слуги отнесли плоды в обеденный зал, но тут же вернулись и доложили царю, что ни единого бхикху там нет.

– Что, время еще не пришло? – спросил царь.

– Нет, государь, время пришло, – ответили ему другие слуги, – но бхикху берут пищу, которую мы им даем, и уносят ее в дома других последователей. Бхикху отдают вашу пищу последователям и принимают то, что перед ними ставят.

«Еда у нас вкуснейшая, – подумал царь, – и высочайшего качества. Любопытно, почему бхикху ею пренебрегают и едят обычную пищу, даваемую в других домах. Придется мне спросить об этом Будду». В должное время отправился он в Джетавану, поклонился и рассказал Учителю, что происходит.

– Лучшая пища – та, что приязненно дается рукою дающего, – ответил Будда. – Поскольку никто у вас во дворце не раздает пищу радушно, бхикху предпочитают есть там, где им больше рады. Нет приправы, государь, равной дружбе. Блюдо, даденное без дружбы, пусть и содержит в себе четыре сладости, не стоит даже грубых дикорастущих листьев, поданных с приязнью. Когда-то один мудрец, подверженный болезни, отказался от удобств царского дворца и заботы царских лекарей ради того, чтобы лечили его лишь диким рисом и просом, но съедаемым в кругу близких друзей¹².

И по настоянию царя Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился в браминской семье в царстве Каси, и звали его Каппа. Доучившись в Таккасиле, подался он в аскеты. В Химавате Каппа учился у аскета по имени Кесава и вскорости стал вожаком пяти сотен учеников Кесавы. Два эти аскета стали близкими друзьями.

В начале поры дождей Кесава и его ученики покинули Химават, чтобы раздобыть соли и уксуса и найти где им пожить. Они пришли в Варанаси и первую ночь провели в царском парке. А наутро отправились в город за подаянием. Когда проходили они мимо дворца, царь их увидел и пригласил всех отобедать во дворце. Также он предложил им остаться на дождливую пору в царском парке и пообещал ежедневно предоставлять им всем пищу. Когда дожди закончились, Кесава пошел к царю попрощаться.

– Достопочтенный господин, – ответил царь, – вы стары. Наш царский парк и наш дворец для вас удобны. Отправьте, пожалуйста, своих учеников обратно в Химават, а сами оставайтесь здесь.

После некоторых уговоров Кесава согласился на царское предложение и велел Каппе увести учеников обратно в Химават и продолжать их там обучать. Оставшись в столице один, Кесава делался все несчастнее. Ему недоставало общества Каппы, и он впал в такое уныние, что не мог хорошо спать. Не имея возможности встретиться с Каппой и обсудить с ним свои мысли, не мило Кесаве стало и вкушать что бы то ни было. Пища перестала быть для него вкусной и скверно ложилась в желудок. Со временем совсем расстроился у него желудок, и терпел он жестокую боль.

Царь призвал своих лекарей, те уделили аскету пристальное внимание, однако болезнь его не отступила. Знаки ее только усилились.

Наконец ослабевший аскет спросил у царя:

– Государь, вы желаете, чтобы я умер или поправился?

– Конечно, поправились, господин! – без запинки ответил царь.

– В таком случае, государь, отправьте меня, прошу вас, обратно в Химават, – попросил аскет.

– Как вам будет угодно, господин, – сказал царь. Он тут же призвал к себе одного своего министра, человека по имени Нарада, и велел ему и отряду лесничих сопроводить Кесаву к его скиту в Химавате. Выполнив это задание, Нарада вернулся в столицу.

Несмотря на все тяготы путешествия, как только Кесава увидел Каппу, уныние покинуло его, и он вновь смог улыбаться.

Каппа приготовил пожилому аскету отвар из проса, дикого риса и листвы, без соли и приправ, и это простое яство излечило расстройство желудка.

Немного погодя царь попросил Нараду навестить Кесаву и удостовериться, все ли у того благополучно.

Нарада снова отправился в Химават. Прибыв в скит, он с удивлением обнаружил, что Кесава совершенно выздоровел и мирно сидит с Каппой.

– Достопочтенный господин, пятеро лекарей самого царя лечили вас, но не смогли вылечить ваш недуг. Как же Каппе удалось вернуть вам здоровье?

– Видите ли, Нарада, – ответил Кесава, – здесь я счастлив от всего. Меня приободряют сам вид Каппы и звук его приятных слов. Как только прибыл я сюда, Каппа угостил меня неким отваром из проса, дикого риса и листвы. Этот простое яство без соли и приправ облегчило мне боль и успокоило желудок.

– Но, господин, – возразил Нарада, все еще сильно озадаченный, – в Варанаси царь снабжал вас лучшим рисом, нежно отваренным и сдобренным мясом. Как же так вы предпочитаете пресное просо и дикий рис – это же пища аскета?

– Не имеет значения, проста пища или изысканна, мало ее или много, – объяснил Кесава. – Если подается она с приязнью, она вкусна и укрепляет. Поистине приязнь – лучшая из всех приправ.

Нарада взял на заметку эти слова мудрого аскета. Он вернулся в Варанаси и доложил обо всем царю:

– Кесава сказал мне, что уныние его прогнала дружба, а излечила его пища, поданная с приязнью его сотоварищами.

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Ананда был царем, Сарипутта – Нарадой, Бака-Брахма – Кесавой, сам же я – Каппой.

137. Противоядие от скорби
Sujāta Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о скорби.

Когда у землевладельца из Саваттхи умер отец, он очень скорбел и совершенно погрузился в печаль. Будда знал, что у землевладельца этого имеется способность к духовному развитию, а потому однажды утром отправился собирать подаяние по его улице. Когда он проходил мимо дверей землевладельца, тот пригласил его войти.

– Мирянин, ты скорбишь? – спросил Будда у своего хозяина.

– Да, достопочтенный господин, скорблю, – ответил землевладелец.

– Друг, когда-то один человек, потерявший своего отца, прислушался к словам мудрости и преодолел свою скорбь.

По просьбе хозяина Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился в доме зажиточного землевладельца, и звали его Суджата. Пока Суджата был еще довольно юн, умер его дедушка. Отец Суджаты поддался скорби. Он взял кости старика из погребального костра и сделал для них четию в саду. Украсил четию цветами и почти все часы бодрствования своего проводил там, горюя. Забросил все свои дела, перестал мыться и частенько забывал поесть.

«Отец сам не свой с тех пор, как умер дедушка, – подумал Суджата. – Я должен ему помочь. Уверен, что никто другой не сумеет развеять его скорби».

В тот же день сразу за городскими воротами Суджата отыскал в точности то, что ему требовалось: дохлого вола, валявшегося у дороги. Он принес миску с водой, нарвал немного травы и положил то и другое у воловьей головы. Встав на колени у дохлого животного, Суджата принялся скорбно завывать:

– Ешь и пей! Ешь и пей!

Прохожие пялились на это странное зрелище, а те, кто знали Суджату, встревоженно спрашивали:

– Суджата, ты лишился рассудка? Зачем ты предлагаешь траву и воду дохлому волу?

Не отвечая им, Суджата продолжал завывать.

Друзья поспешили к нему в дом и сообщили обо всем его отцу.

– Господин, ваш сын спятил! Суджата предлагает траву и воду дохлому волу у городских ворот!

Землевладелец тут же забыл об отце и принялся тревожиться за сына. Он поспешил туда, увидел, что́ происходит, и воскликнул:

– Суджата, мальчик мой! Что с тобой не так? Что это ты делаешь? Этот вол сдох! Он не может есть! Он не может пить!

Суджата повернулся, взглянул в изможденное и осунувшееся отцово лицо и медленно ответил:

– Я думаю – а вдруг животное это оживет снова. В конце концов, голова его, все четыре ноги и хвост по-прежнему на месте. Головы, рук и ног моего деда же больше нет! От него не осталось ничего, кроме обугленных костей. Какой-то глупец, однако, все еще беспрерывно рыдает над местом его погребения.

Простые эти фразы, прямолинейно высказанные сыном, совершенно потрясли землевладельца и привели его в чувство. «Сын мой прав, – подумал он. – Он мудр и сделал это, чтобы меня утешить». Вслух же он произнес:

– Суджата, дорогой мой сын, ты мудр, а я был глуп. Я прекращу горевать. Я знаю, что все непостоянно. Все должны быть благословлены таким сыном, как ты, кто облегчит им горе!

* * *

Завершив рассказ, Будда учил Дхамме, и землевладелец достиг первого пути. Затем Будда определил рождение:

– В то время сам я был Суджатой.

138. Изношенная кожа
Uraga Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о землевладельце, у которого умер сын.

Зайдя однажды в дом землевладельца, он обнаружил, что хозяин его горюет, и спросил, в чем причина.

– Достопочтенный господин, – ответил тот, – я скорблю с преждевременной кончине моего сына.

– Господин, то, что подвержено растворению, растворилось; то, что подвержено разрушению, разрушилось, – учил его Будда. – Такое случается не только с одной семьей, да и не с одной деревней. Происходит это в бессчетных мирах. Все существа подвержены смерти. Ни одно не освобождено от умирания, и ничто не способно длиться неизменным. Было дело, когда один мудрец потерял сына, говорили: «То, что подвержено разрушению, разрушилось», – и не проливали ни слезинки.

И по просьбе землевладельца Будда рассказал эту историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта был брамином-земледельцем в деревне под Варанаси. У него было двое детей, сын и дочка. Достигнув совершеннолетия, сын его женился на девушке сходного с ним положения, и она пришла жить к нему в семью. То было счастливое и любящее семейство из шести человек: земледелец, его жена, сын, невестка, дочь и служанка.

Земледелец постоянно побуждал других к щедрости, призывал держаться пяти предписаний и соблюдать дни упосатхи. Также он напоминал им, чтобы не забывали памятовать и часто размышлять о смерти.

– Для таких существ, как мы, – учил он свою семью, – смерть постоянна; непостоянна лишь жизнь. Все непостоянно и подвержено распаду. А потому памятуйте денно и нощно.

Все домочадцы внимательно слушали его наставления и жили праведно, часто вспоминая о постоянстве смерти.

Однажды земледелец и сын его отправились работать в поле. Пока отец пахал, сын сгребал в кучу кустарник, сорняки и стерню и сжигал. Неподалеку оттуда, где он работал, в муравейнике жила змея. Густой дым ел змее глаза, и она в большой ярости высунулась из дома. Увидев молодого человека, змея подумала: «Причина моей боли – вот этот парняга!» Она вскинулась, широко развернула капюшон, настигла юношу зубами и уползла прочь. Яд ее подействовал быстро, и сын упал замертво рядом с костром.

Земледелец, завидев, что сын его упал, бросил своих волов и подбежал ему помочь. Однако, встав на колени, убедился, что мальчик уже умер. Земледелец подхватил тело сына, отнес его к краю поля, положил у подножия дерева и накрыл платком.

– То, что подвержено растворению, растворилось, – тихонько повторил он. – То, что подвержено разрушению, разрушилось.

И без единой слезы или сетования он вернулся к своей пахоте.

Когда мимо поля случилось идти его соседу, земледелец окликнул его:

– Друг, домой ли ты идешь?

– Да, – ответил тот.

– Передай, пожалуйста, моей жене: «Сегодня не готовь еду на двоих; достаточно будет и на одного. Служанку с едою не отправляй, а все вчетвером надевайте чистое и приходите с благовониями и цветами».

Сосед согласился, дошел до его дома и в точности передал сказанное жене этого человека.

– Кто попросил вас мне это передать? – спросила она.

– Ваш муж, госпожа, – ответил тот.

Она тут же поняла, что сын ее умер, но даже не вздрогнула. С большим спокойствием и самообладанием велела она всем остальным в семье переодеться в чистое и приготовила мужу обед, как он и наказывал. Затем и сама надела белое и собрала благовония и цветы. С женою во главе все они отправились в поле. Хоть и поняли, зачем туда идут, ни один не пролил и слезинки.

Земледелец молча сидел в тени у тела своего сына и просто ел свой обед. А когда доел, все они собрали дрова. Возложив тело на погребальный костер, сделали подношение благовоний и цветов и подожгли. Печально размышляя о смерти, ни один из них не пролил ни слезинки.

Когда все это происходило, раскалился трон Сакки.

– Кто это пытается захватить мой трон? – спросил царь у дэв, озирая мир. Он тут же понял, что причина этому – нравственное превосходство и сдержанность этого семейства. Крайне довольный этим, он решил превознести их добродетели львиным ревом и вознаградить их за благонравное поведение.

Возникнув у погребального костра, Сакка спросил у семейства, что это они делают.

– Мы сжигаем тело человека, мой повелитель, – ответил земледелец.

– Не может это быть телом человека, – возразил Сакка. – Я подозреваю, что вы просто жарите мясо какого-то зверя, которого убили.

– Не так это, мой повелитель, – ответили ему согласным хором. – Это тело человека.

– Наверное, врагом он был вам, – вызывающе заметил Сакка.

– Нет, мой повелитель, не врагом, – ответил земледелец. – Он был моим собственным сыном.

– Наверное, сын этот был вам не очень дорог.

– Его очень любили, мой повелитель.

– Если так, то отчего ж вы не рыдаете?

Земледелец спокойно ответил:

– Каждый человек покидает свое тело ровно так же, как змея сбрасывает изношенную кожу. Никакими сетованиями не дотянуться до того, кто уже умер. С чего же мне горевать? Он вышел на ту тропу, по которой ему нужно пройти.

Затем Сакка обернулся к жене и спросил:

– Дорогая госпожа, кем был вам этот человек?

– Десять месяцев вынашивала я его во череве своем и выкармливала его грудью. Я радовалась, когда научился он ходить и разговаривать. Он был моим единственным сыном, мой повелитель.

– Готов допустить, что отец, как мужчина, может, и не зарыдает, но материнское сердце уж точно мягко и нежно. Отчего ж не рыдаете вы?

Та спокойно ответила:

– Непрошенным явился он; непрошенным и ушел. В чем здесь причина для слез? Никакими сетованиями не дотянуться до того, кто уже умер. С чего же мне горевать? Он вышел на ту тропу, по которой ему нужно пройти.

Затем Сакка повернулся к дочери земледельца и спросил:

– Молодая госпожа, кем был вам этот мертвый человек?

– Он был мне братом, мой повелитель.

– Сестры обычно любят своих братьев. Отчего ж не рыдаете вы?

Девушка спокойно ответила:

– Я б могла поститься и рыдать по своему брату, но какую пользу это принесет? От такого лишь больше будет страдать моя родня. Никакими сетованиями не дотянуться до того, кто уже умер. С чего же мне горевать? Он вышел на ту тропу, по которой ему нужно пройти.

Затем Сакка обратился к невестке земледельца и спросил:

– Госпожа, кем был вам этот мертвый человек?

– Он был мне мужем, мой повелитель.

– Когда умирает муж, вдова несчастна и беспомощна. Отчего ж не рыдаете вы?

Молодая женщина спокойно ответила ему:

– Как дети тщетно плачут, когда не могут схватить луну, так и смертные тщетно скорбят, когда уходят те, кого они любили. Никакими сетованиями не дотянуться до того, кто уже умер. С чего же мне горевать? Он вышел на ту тропу, по которой ему нужно пройти.

Затем Сакка повернулся к служанке и спросил у нее:

– Госпожа, а вам кем был этот мертвый человек?

– Он был моим хозяином, мой повелитель.

– Должно быть, он обижал и бил вас, раз вы рады, что он умер!

– Не говорите так, мой повелитель. Я не потерплю ваших дурных слов о нем. Мой молодой хозяин был полон доброты и приязни ко мне. Был он мне как сын.

– Если так, отчего ж вы не рыдаете?

Служанка спокойно ответила:

– Точно так же, как больше не собрать воедино разбитый горшок, человек скорбит по мертвым тщетно. Никакими сетованиями не дотянуться до того, кто уже умер. С чего же мне горевать? Он вышел на ту тропу, по которой ему нужно пройти.

Сакка остался весьма доволен сказанным каждым из них.

– Мудро семейство это рассуждало о смерти. Как Сакка, я осведомлен о том, что также все вы жили праведно. За это я желаю вас наградить. Отныне вам не придется так много работать, чтобы зарабатывать себе на жизнь. Дом ваш я наделяю изобилием семи драгоценностей. Пока станете раздавать из этого богатства подаяние, я призываю вас и дальше держаться предписаний, соблюдать дни упосатхи и памятовать, что б вы ни делали.

Заполнив дом их сокровищем, как и обещал, Сакка вернулся в Таватимсу.

* * *

Завершив рассказ, Будда учил Дхамме, и землевладелец достиг первого пути. Затем Будда определил рождение:

– В то время Кхудджуттара была служанкой, Уппалаванна – дочерью, Рахула – сыном, Кхема – матерью, сам же я – земледельцем.

139. Выровнять землю
Kārandiya Jātaka

Пребывая в Джетаване, Будда рассказал эту историю о достопочтенном Сарипутте.

Когда бы люди, зарабатывающие на жизнь неправильно, вроде охотников или рыбаков, ни приходили к достопочтенному Сарипутте, он понуждал их блюсти пять предписаний. Уважая его, предписания они принимали, но и дальше продолжали заниматься тем же самым, а потому им неизменно не удавалось их блюсти.

Когда достопочтенный Сарипутта упомянул об этом другим бхикху, те ответили:

– Добрый господин, вы им проповедуете закон против их желания. Про́сите их принять предписания, и они их принимают, поскольку не осмеливаются вас не послушаться. Вам не следует вот так навязывать людям предписания.

Сарипутта обиделся на то, что они сказали.

Позже в Зале истины некоторые бхикху беседовали об этом. Услышав, о чем они говорят, Будда сказал:

– Не впервые, бхикху, Сарипутта проповедует Дхамму всем, кого ему выпадет встретить.

И он рассказал им историю из прошлого.

Давным-давно, когда в Варанаси правил Брахмадатта, Бодхисатта родился в браминской семье, и звали его Карандия. Когда он достаточно подрос, родители отправили его в Таккасилу учиться у прославленного учителя, и Карандия вскоре стал у него лучшим учеником. Наставник этот был так знаменит, что многие кланялись ему, куда б он ни шел, наставник же несгибаемо проповедовал всем нравственный закон, особенно пять предписаний. Некоторые, разумеется, не склонны были слушать его проповеди, но выбора у них не было. Многим, вроде охотников и рыбаков, чьи средства к жизни зависели от убийства, оказывалось невозможно блюсти предписания, и они нарушали их, едва возвращались домой. Такая расхлябанность со стороны последователей очень беспокоила учителя, и он пожаловался на это ученикам.

– Великий учитель, – ответили те, – люди эти не блюдут предписаний, потому что их вы даете им против их желаний. Вам не следует проповедовать тем, кто не готов слушать. Вам надлежит давать предписания только тем, кто желает им следовать.

Несмотря на этот хороший совет, учитель ни в малейшей степени не изменил своих привычек. Он проповедовал и давал предписания всем, кого только встретит.

Однажды дарители пригласили учителя и его учеников участвовать в крупном подношении лепешек.

Учитель вызвал Карандию и сказал:

– Мой дорогой мальчик, я не пойду на эту раздачу подаяния, но хочу, чтоб ты сходил туда за меня вместе с другими учениками. Прошу, принеси оттуда то, что мне причитается.

Карандия с учениками последовал велению учителя. На обратном пути же он заметил у дороги пещеру, и у него возникла мысль. Другим ученикам он велел поудобнее сесть и поесть их лепешек. А свою миску поставил наземь, подошел к устью пещеры и принялся швырять внутрь крупные камни. Пока другие спокойно ели, он стоял и швырял все подряд камни, какие только попадались ему под руку. Через несколько минут остальные ученики захотели знать, что это он такое делает, но Карандия им не ответил. И не прекратил своего занятия. Ученики поспешили назад и сообщили своему наставнику, что Карандия ведет себя весьма странно.

Учитель тотчас поспешил к пещере.

– Зачем ты швыряешь в пещеру все эти камни, Карандия? – спросил он. – Ты что же, считаешь, будто можешь всю ее завалить?

– Я намерен выровнять все окрестности, чтобы местность стала гладкой, как моя ладонь. Я сровняю все холмы и засыплю долины. Чтобы выполнить эту задачу, мне нужно заполнить каждую яму и пещеру камнями.

Подозревая, что его лучший ученик лишился рассудка, учитель мягко произнес:

– Карандия, тому, кто родился смертным, невозможно выровнять всю эту великую землю. Боюсь, тебе не по силам даже засыпать одну эту пещеру, которая не так уж и глубока.

– Отчего же не могу я выровнять всю эту землю? – спокойно возразил ему Карандия. – Похоже, вы считаете, будто способны сделать нравственным весь мир. Достопочтенный господин, мне не хватит сил выровнять всю землю, а вам не хватит сил заставить всех провинившихся блюсти предписания.

Учитель тут же понял, о чем говорит Карандия.

– Мой дорогой мальчик, ты совершенно прав, – сказал он, отдавая должное мудрости своего ученика. – Так же, как нельзя выровнять землю, и не все люди способны блюсти предписания. Я прекращу попытки исправлять всех подряд, кого встречаю. Как же мне повезло иметь такого мудрого ученика, как ты!

* * *

Завершив рассказ, Будда определил рождение:

– В то время Сарипутта был учителем, сам же я – его учеником Карандией.