Kitabı oxu: «Мир, любовь и свобода. Как жить без войн»

PEACE. LOVE, & LIBERTY

War Is Not Inevitable

Edited by Tom G. Palmer

© ООО «ИД «Социум», 2015

* * *

Серия «Библиотека ГВЛ» основана в 2005 г. в память об ученом, политике, предпринимателе Геннадии Викторовиче Лебедеве (1957–2004)

Предисловие

Люди должны учиться ненавидеть, и если они смогут научиться ненавидеть, их можно научить любить: ведь любовь более естественно входит в сердце человеческое, чем ее противоположность.

Нельсон Мандела¹

Война учит ненавидеть: ненавидеть наших врагов, наших соседей, ненавидеть тех, кто не похож на нас. Мир позволяет людям любить, превращать врагов в друзей, заменять столкновение сотрудничеством, а ненависть – любовью и дружбой.

Что способствует миру? Ответ очевиден: свобода. Что подрывает свободу? Ответ тоже очевиден: война.

Статьи, входящие в эту книгу, посвящены обоснованию необходимости мира. Их авторы рассматривают мир не только как моральный идеал и не просто как желанную цель, но прежде всего как насущную практическую задачу. Пацифисты слишком часто думали, что достаточно просто призывать к миру и осуждать войну; они не задавались вопросом, какие институты способствуют миру и препятствуют войне, не изучали экономические, социальные, политические и психологические предпосылки мира. Они могут выступать против той или иной конкретной войны, но слабо представляют, почему вообще возникают войны, и не разбираются в этих причинах. Мир отнюдь не является неосуществимой мечтой или чем-то таким, ради чего приходится жертвовать процветанием, прогрессом и свободой. На самом деле мир, свобода, процветание и прогресс идут рука об руку.

Статьи этого сборника обращены к разуму. Они основаны на глубоком знании истории, экономических реалий, эмпирической психологии и политики; им свойственна строгая логичность, но не чужда и художественная, эстетическая образность. Чтобы сердце обратилось к миру, оно должно получить убеждение от разума.

Авторы сборника привлекают для своих рассуждений такие дисциплины, как психология, экономика, политология, история, юриспруденция, социология, этика, а также поэтика, литературоведение и эстетика. Все они помогают понять, что такое война и мир. Каждая статья интересна и полезна сама по себе. Читать их можно в любом порядке. Некоторые имеют строгое научное оформление; другие, будучи не менее серьезными, обходятся без сносок. Общая цель состоит в том, чтобы сделать важные проблемы доступными для широкого круга заинтересованных читателей, предоставить им доводы разума и факты, свидетельствующие о неразрывной связи свободы и мира. (Миру и свободе уделено больше внимания, чем любви, по одной простой причине: мир и свобода – нечто такое, к чему можно стремиться совместно и организованно; любовь же есть то, чего каждое сердце должно искать самостоятельно. Поэтому главное внимание авторы посвящают институтам и идеологиям войны и мира – в надежде, что мир будет избран, ненависть отвергнута, а любовь станет возможной.)

Сборник «Мир, любовь и свобода» – совместный издательский проект двух организаций: tlas Network и Students For Liberty. Обе они действуют во всем мире: у них есть отделения и рабочие проекты на всех континентах. Они не связаны с госструктурами. Они выступают за универсальные ценности, т. е. за мир, всеобщую свободу и равенство перед законом. Они создают и поддерживают организации, которые действуют в интересах мира, свободы и справедливости и, в частности, следят за тем, чтобы государство не выходило за конституционные рамки, чтобы соблюдалась свобода слова и вероисповедания, обеспечивалась защита добросовестно приобретенной собственности, соблюдались права на мирный протест, не ущемлялась свобода торговли и свобода рынка. Авторы сборника показывают, каким образом эти идеи – идеи «классического либерализма» (или «либертарианства», как его принято называть в некоторых странах) – взаимодействуют и подкрепляют друг друга. Их статьи вносят вклад в изучение проблемы мира с позиций либеральной (или либертарианской) школы мысли, – традиции, основанной на идее добровольного человеческого сотрудничества².

Корни этой традиции уходят глубоко в историю. Они различимы в сочинениях китайского мудреца Лао-цзы и великих религиозных лидеров. Они отчетливо заметны в работах Марка Туллия Цицерона – выдающегося оратора, философа и политика, который возносил красноречие и разум над жестокостью и силой. В известном трактате «Об обязанностях» Цицерон писал: «Итак, у всех людей должна быть лишь одна цель: одна и та же польза для каждого в отдельности и для всех сообща; если каждый станет рвать ее себе, то вся общность человеческой судьбы будет нарушена. Более того, если природа велит человеку хотеть, чтобы о другом человеке, кем бы он ни был, была проявлена забота уже по одной той причине, что он – человек, то, по велению все той же природы, польза должна быть общей для всех людей. Раз это так, то все мы подчиняемся одному и тому же закону природы, а если это именно так, то закон природы, несомненно, воспрещает нам посягать на интересы ближнего»³.

Эта книга говорит о недопустимости насильственных действий. Она убеждает в том, что есть мирная альтернатива применению силы. Она посвящена всем сторонникам мира и свободы. Я надеюсь, что нынешнее молодое поколение доживет до старости в условиях мира и свободы и оставит наш мир более миролюбивым, справедливым и свободным, чем нашло его.

Тем, кто стремится к этой цели, книга даст полезную пищу для размышлений.

Том Палмер

Найроби, Кения

1
Том Палмер
Мир – это реальная альтернатива

Всеобщий и устойчивый мир, к сожалению, относится к ряду тех явлений, которым есть место разве что в отвлеченном воображении мечтателей или в сердцах благородных энтузиастов. Вместе с тем несомненно, что война содержит в себе столько неразумия и порочности, что во многом остается возложить надежду на прогресс разума. Но если остается на что-то надеяться, ради этого следует приложить все усилия. Джеймс Мэдисон⁴

Какова природа войны? Действительно ли война – неотъемлемая черта человеческой жизни? Может ли она иметь оправдание, и если да, то при каких условиях? Каково воздействие войны на нравственность и свободу?

Войны возникают не случайно. Их нельзя сравнивать с торнадо или метеоритами, – и не только потому, что войны могут принести неизмеримо больше разрушений. Гораздо важнее другое: в отличие от войн торнадо и метеориты появляются не в результате человеческого выбора и человеческих решений. Войны порождаются людьми. Существуют идеологии, которые пропагандируют войну. Существуют политические программы, которые делают ее более вероятной. Эти идеологии и политические позиции можно изучать, сопоставлять и рационально обсуждать. Можно думать, что «все хотят мира», но это будет ошибкой. В основу многих идеологий заложены конфликт и насилие. И даже если их пропагандисты публично заявляют, что они против войны и за мир, предлагаемая ими политика объективно способствует внезапному перерастанию таких конфронтаций в войну. Как верно заметил один из ключевых представителей американского Просвещения и авторов Конституции США, Джеймс Мэдисон, «война содержит столько неразумия и порочности», что мы должны сделать все возможное для ее предотвращения.

Можно ли сказать о войне что-нибудь такое, что еще не было сказано? Вот я ввел запрос «war» (война) в гугле и за 0,49 секунды получил ответ: «Результатов примерно 536 000 000». И это только на английском. За 0,23 секунды: «Результатов примерно 36 700 000» – это на французском (guerre); за 0,30 секунды: «Результатов примерно 14 700 000» – на немецком (Krieg). На китайском я за 0,38 секунды получил «примерно 55 900 000 результатов» при написании упрощенными иероглифами (战争), а за 0,34 секунды «примерно 6 360 000 результатов» при написании традиционными (戰爭). (На русском поиск на слово «война» гугл выдает 66 500 00 результатов за 0,48 секунды. – Ред.) Можно ли к этому что-то добавить?

И все же одну очень важную вещь добавить можно. Следует внести в обсуждение больше разума, или, как предложил Мэдисон, «возложить надежду на прогресс разума».

Война – это организованное человеческое насилие

В словарях война обычно определяется как «состояние вооруженного конфликта между народами или государствами или между группами внутри народа или государства». Примерами такого прямого значения могут служить высказывания: «Австрия вела войну с Италией» или «Между Австрией и Италией была война». Можно употреблять термин «война» и в переносном значении, скажем: «Он воевал с соседями» или «Правительство начало войну с наркотиками». В этой книге он используется в первом значении, т. е. означает вооруженный конфликт между государствами. (Конечно, в «войне с наркотиками» тоже бывают вооруженные столкновения, но эти действия либо предпринимаются государствами против торговцев наркотиками и их клиентов, либо связаны с выяснением отношений между соперничающими наркодельцами; это не конфликт между государствами.)

«Вооруженный конфликт» подразумевает применение смертельного насилия. На войнах люди умирают. Но они не просто умирают: их убивают другие люди. Война и применение вооруженной силы означают убийство людей. Военные сознают эту несомненную истину. Политики часто не хотят ее замечать. Довольно привести знаменитый вопрос, который Мадлен Олбрайт (тогда постоянный представитель США при ООН, а впоследствии государственный секретарь) задала председателю Объединенного комитета начальников штабов генералу Колину Пауэллу: «Вот вы постоянно расхваливаете армию; но зачем нам эта прекрасная армия, если мы не можем ее использовать?»

В своих воспоминаниях Пауэлл писал: «Я думал, меня удар хватит». И правда, мог хватить. Олбрайт по традиции считала вооруженные силы одним из орудий государства, предназначенных для реализации ее планов. Пауэлл объяснил, что «американские военнослужащие – это не игрушечные солдатики, которых можно передвигать на какой-то глобальной игровой доске», и что «мы не должны применять вооружены силы, пока не возникла безусловная политическая необходимость». Как военный человек, генерал Пауэлл понимал: когда вооруженные силы «используют», умирать будут не игрушечные солдатики и не шахматные фигуры, а реальные люди⁵.

Помню, много лет тому назад я беседовал с отставным контр-адмиралом американского флота Джином Лароком; говорили мы об использовании вооруженных сил. Адмирал выражался с военной прямотой (цитирую по памяти): «Задача вооруженных сил – уничтожать противника и лишать его способности наносить урон нам. Мы хороший мост не построим, – разве только для того, чтобы пропустить танки. Мы не знаем, как учить детей читать и писать. Мы не умеем разъяснять людям, что такое закон и демократия. Убить врага и лишить его возможности вредить нам – вот это мы умеем. Когда вам действительно понадобится убивать и разрушать, тогда и обращайтесь к нам, с остальным – не к нам». Война – это убийство людей. Тем, кто не любит говорить об этом, порой приходилось видеть убийство лично и близко или убивать самим.

Люди, которые по собственному опыту знают, что такое война, воспринимают ее совсем иначе, чем профессора политологии, подобные Мадлен Олбрайт. Будучи официальным представителем Соединенных Штатов, она открыто и искренне одобряла бомбардировки Ирака, унесшие множество невинных жизней. На одной из публичных конференций в США, посвященной войне в Ираке, один из участников сказал Мадлен Олбрайт: «Мы не хотим ничего доказывать Саддаму Хусейну кровью иракских людей. Если вам нужно разобраться с Саддамом, разбираетесь с ним, а не с иракским народом».

Олбрайт ответила в своем традиционном духе: «То, что мы делаем, мы делаем для того, чтобы все вы могли спать спокойно. Мы – величайшая страна в мире [пауза, аплодисменты], и то, что мы делаем, мы делаем как незаменимая страна, желающая добиться более безопасного мира для наших детей и внуков, для всех стран, которые соблюдают нормы»⁶.

Чтобы оправдать репутацию «незаменимой страны» и «добиться более безопасного мира для детей и внуков», Олбрайт и ее коллеги выступали за бомбардировки Ирака и экономические санкции, которые грозили дорого обойтись иракскому народу. При Клинтоне вторжение в Ирак не произошло; его осуществил следующий президент, Джордж Буш. Но Олбрайт и ее коллеги полностью поддержали разрушительную и безумного дорогую авантюру администрации Буша. Были ли эти решения продуманными и оправданными? Как выяснилось, нет. Они не имели достаточного основания, оправдывающего их выполнение. Не было веских доказательств, что Ирак разрабатывает «оружие массового уничтожения», которое может быть применено «через 45 минут» после получения соответствующего приказа. Не было точно установлено, что режим Хусейна причастен к террористическим актам 11 сентября 2001 г., – хотя официальные представители правительства заявляли обратное.

Во что же все это вылилось? Точное число жертв войны в Ираке установить сложно, и этот вопрос до сих пор вызывает разногласия. Но более или менее очевидно, что в ходе вторжения погибли десятки тысяч иракских солдат; американцы, англичане и их союзники потеряли несколько тысяч убитыми и несколько десятков тысяч ранеными. С 2003 по 2011 г. погибли (по самой осторожной оценке) 118 789 гражданских лиц; в основном они стали жертвами чудовищно жестокой гражданской войны и борьбы за власть, спровоцированной вторжением и оккупацией⁷.

А сколько богатства было потеряно? Только правительство США заняло около 2 триллионов долларов на финансирование военных действий в Ираке и Афганистане (по времени эти операции частично совпадают, и их нецелесообразно рассматривать отдельно друг от друга), а общие затраты на две кампании составили, по самым скромным подсчетам, 4 триллиона долларов (приведенных к настоящему моменту). Скорее всего, они были значительно больше⁸. Англия и другие страны тоже потратили очень много. Инфраструктура Ирака сильно пострадала. Стоило ли тратить столько жизней и столько денег, чтобы вызвать столько смертей и разрушений?

Если войну все же можно оправдать, то в каком случае?

Мало кто согласится с Олбрайт, что правомерно вести войну, т. е. убивать, ради поддержания престижа «незаменимой страны». (Хотя, конечно, такие люди есть.) Но давайте возьмем более сложный случай. Если война начата ради «более безопасного мира для наших детей и внуков», не будет ли она оправданной? «Какова вероятность того, что, убивая одних людей сейчас, мы сделаем будущее положение других людей более безопасным?» Для ответа на такой вопрос нужны факты. Подобное убийство, возможно, и улучшит нашу дальнейшую безопасность, но на тех, кто выступает за войну, в любом случае лежит главное бремя доказательства. А те, кто выступал за войну США против Ирака, не стали утруждать себя сбором доказательств.

Справедливость войны – как оправданность ее инициирования, так и соблюдение норм ее ведения – давно обсуждаемая тема. Правомерность объявления войны обозначается латинским термином jus ad bellum в отличие от правовых норм ведения военных действий, jus in bello. Эти два аспекта нередко рассматриваются как отдельные предметы. Оправданна ли война и допустимы ли методы, которыми она ведется? Многие известные правоведы и философы рассуждали и спорили о том, чем можно оправдать открытие военных действий, должны ли быть – раз уж война началась – моральные и правовые ограничения на использование силы, и если да, то какие именно.

Позволительно ли начинать войну ради защиты достоинства правителя или страны, ради престижа «незаменимой страны», ради захвата ценных земель и ресурсов, ради защиты чьих-то интересов или жизней граждан страны? А если война уже идет, разрешено ли убивать только вооруженных противников на поле боя или можно убивать пленных и членов семей вражеских солдат, в том числе детей (которые могут стать солдатами)? С течением времени военные действия обрастали все большим количеством запретов, а правила их ведения становились предметом различных соглашений и конвенций.

Совокупность всех этих положений обозначается сейчас терминами «законы и обычаи войны» и «теория справедливой войны»⁹. Существует мнение, что jus in bello, т. е. соблюдение норм поведения на войне, действительно вне зависимости от того, справедлива ли война. Вместе с тем, принято считать, что если война справедлива, т. е. ведется за правое дело, тогда для достижения победы оправданны любые средства, какими бы нежелательными или предосудительными они ни были сами по себе.

С точки зрения тех, кого заботит оправданность и правомерность, этот традиционный подход как раз и не позволяет ответить на вопрос, соответствует ли сама война критерию справедливости (jus ad bellum). В своей книге «Война и нравственность» (On War and Morality) Роберт Холмс высказывает весьма убедительное мнение: «Не цель оправдывает средства, а, напротив, допустимость средств (учитывая, что убийство и разрушение заложены в самой природе войны) вкупе с соблюдением прочих условий jus ad bellum служит оправданием цели»¹⁰. На войне убивают не только «злодеев»; в число «сопутствующих потерь» попадают совершенно невинные люди. Если ничем нельзя оправдать убийство людей и разрушение жизненно важных объектов, то нельзя оправдать и сам процесс – войну. Отсюда следует: «Чтобы оправдать открытие военных действий, необходимо прежде всего оправдать выбор средств. Вступление в войну и применение выбранных средств – это не две отдельные задачи… Невозможно оправдать применение военной силы без предварительного обоснования методов, которыми предполагается вести войну»¹¹.

Планирование войны будет морально безответственным, если оно ограничивается только ее формальными целями, – ими могут быть возвращение исторических территорий, защита чести и достоинства, выполнение обязательств, ответ на агрессию или иные задачи, – и не принимает во внимание неизбежные последствия. Холмс справедливо констатирует: «Война по сути своей есть организованное насилие, т. е. сознательное и систематическое причинение смерти и разрушения. И она сохраняет свою природу вне зависимости от того, какие средства применяются, – атомные бомбы или луки со стрелами»¹².

С полным игнорированием этого обстоятельства я столкнулся около десяти лет назад, когда работал в охваченном войной Ираке и прилетел в Канаду на конференцию. Одна из участниц пожаловалась мне, что Канада не присоединилась к «Коалиции доброй воли», которая вторглась в Ирак и свергла кровавую тираническую клику Саддама Хусейна и его баасистской партии. Я сказал, что ей лучше радоваться тому, что правительство ее страны решило не участвовать во вторжении и оккупации.

Потом, уже на самой конференции, я пересказал багдадские «уличные слухи»: говорили, что новая иракская полиция получила приказ расстреливать тех, кто был схвачен при закладке взрывных устройств, и что высокопоставленный чиновник лично расстрелял арестованного, чтобы продемонстрировать решимость властей. От взрывных устройств тогда погибало много военных и гражданских лиц. (Я не знал и не знаю, правду мне рассказывали или нет. Я просто передал то, что сам слышал от нескольких иракцев.) Та самая дама, которая очень хотела вступления Канады в войну, была крайне шокирована и заявила, что «надо что-то делать». Я сказал, что, прежде чем одобрять войну, ей следовало бы представить возможность подобных эксцессов. Ведь такие вещи «случаются» на войне. А иначе что получается: мы, не подумав, выступаем за войну, а потом ужасаемся тому, что она приносит насилие, кровь и даже преступления.

Война не только приводит к непредусмотренным жертвам, которые, так сказать, «не учитываются» в решении начать ее. Война меняет человеческий характер. Моральные ориентиры теряют не только некоторые участники военных действий, но порой и те, кто в них не участвует. Сотрудник журнала «Time» Джо Клейн – маститый журналист, сторонник президента Обамы. В одной телепередаче он столь пылко защищал санкционированные администрацией Обамы обстрелы с беспилотников, что заявил буквально следующее: «Да, правильно, если их используют не как надо. Такое, конечно, очень может быть, – если только наверху не те люди. Но у нас-то что в итоге? Чьих четырехлетних детей убивают? Мы как раз и делаем все, чтобы всякие террористы не могли убивать четырехлетних детей здесь»¹³.

Если отвлечься от неприкрытого реверанса в сторону Обамы («Такое, конечно, очень может быть, – если только наверху не те люди»), просто трудно представить столь бессердечное оправдание убийства четырехлетних детей. Но г-н Клейн не стал извиняться. Защищая войны, которые ведут «правильные люди», их апологеты теряют моральные ориентиры.

По этой и другим причинам всегда и при всех обстоятельствах следует исходить из презумпции избегания войны. Бремя доказательства лежит на тех, кто хочет начать войну или вступить в нее. Чтобы это доказательство стало убедительным, нужно привести чрезвычайно веские доводы. Кто-то скажет, что столь убедительных доводов в принципе не бывает. Другие скажут, что можно с достаточным основанием оправдать оборонительную или превентивную войну при наличии реальной угрозы. Но в любом случае переход к военным действиям должен быть обоснован исчерпывающим образом. Кроме того, война допустима лишь в целях самообороны и ни в коем случае не должна вестись ради захвата территорий или просто ради защиты «достоинства» и демонстрации «верности». Если уверенности нет, логика бремени доказательства требует выступать против войны. Здесь нет места для промежуточности, нейтралитета или «может быть». Если война не имеет достаточного обоснования, значит, ее нельзя допускать. Вопрос стоит только так: да или нет.

Война – здоровье государства

Война – это здоровье государства. Она автоматически запускает в обществе непреодолимое стремление к единообразию, к страстному сотрудничеству с государством в подавлении миноритарных групп и индивидов, которые лишены широкого стадного чувства.

Рэндольф Бурн¹⁴

Война на каждом шагу бросает вызов праву и подрывает его верховенство. Она концентрирует полномочия в руках исполнительной власти и предоставляет готовое оправдание для любого злоупотребления полномочиями. В этой связи можно упомянуть недавние разоблачения в отношении обширной и весьма сомнительной с точки зрения закона системы шпионажа и слежки. Еще несколько лет назад такая система была бы сочтена фантазией параноика; а теперь ее оправдывают интересами «войны с террором».

Война увеличивает власть правительства и его возможности применять принуждение. С каждой новой войной чрезвычайные полномочия прибавляются, и их отмена (если она вообще удается) требует все больше времени и усилий. Как и другие кризисные ситуации, война создает «эффект храповика», который переводит нажим государства на более высокую ступень; после войны этот нажим может ослабеть, но редко возвращается к довоенному уровню. Как отмечает историк экономики Роберт Хиггс, усиление власти происходит в порядке реакции на «кризисы», особенно на войны и депрессии: «С началом кризиса правительство расширяет свою реальную компетенцию в сфере принятия экономических решений», а «после кризиса эти добавочные полномочия сокращаются не в полной мере и оставляют правительству больше власти, чем оно имело бы, не будь кризиса»¹⁵. Война служит оправданием для принудительного труда (в форме воинской повинности), повышения налогов, конфискаций и реквизиций товаров, нормирования потребления и обобществления средств производства. Новые государственные ведомства, новые полномочия и налоги – все эти меры можно обосновать ссылкой на их необходимость для «победы в войне», «разгрома врага» и «спасения нации». Война порождает коллективизм и этатизм.

Война приносит налоги и государственные долги. Вот бесстрастное объяснение Томаса Пейна: «Война есть общая жатва для всех, кто имеет отношение к распределению и расходованию государственных денег; и это одинаково для всех стран. Это своего рода завоевание внутри страны: его цель – увеличение дохода; а поскольку доход невозможно увеличить, не поднимая налоги, нужен убедительный предлог для увеличения расходов. Озирая историю английского государства, его войн и налогов, наблюдатель, не ослепленный предвзятостью и не увлеченный личным интересом, несомненно, признает: не налоги вводились ради ведения войн, а, напротив, войны затевались ради введения налогов»¹⁶.

Война, как ничто иное, способна оправдать увеличение налогового бремени. По весьма обоснованному мнению Маргарет Леви, история государств продемонстрировала, что «самое приемлемое оправдание налогов – это война»¹⁷.

Во время войны критика властей считается изменнической, пораженческой и антипатриотичной. Гражданские свободы ограничиваются, вводится цензура, газеты закрываются и поощряется слежка за гражданами. Соотечественников объявляют врагами, их демонизируют, преследуют, подвергают аресту, сажают в тюрьму, высылают или убивают.

Наконец, война освобождает правительство от обязанности отчитываться за свои действия, позволяет ему преследовать собственные цели под предлогом заботы о стране. Она дает политическим элитам возможность консолидировать влияние, отвлечь внимание от внутренних проблем и объединить общественное мнение в поддержке действующих правителей. В драме «Генрих IV» (часть 2) Уильям Шекспир со свойственной ему образностью показал политические возможности войны. Вот сцена, когда старый король вызывает сына и объясняет, какую политическую пользу может принести заграничный поход:

 
У всех, кого я в качестве друзей
Тебе препоручаю, лишь недавно
Я вырвал жала и спилил клыки.
Их мятежи мне дали власть. Их бунты
Всегда могли свалить меня. Одних
Я устранил с пути. Других вниманье
Хотел отвлечь войной в святой земле.
Поставь себе за правило, мой Гарри:
Наполни беспокойные умы
Походами, заморскими делами,
Отправь подальше шумных непосед
И на чужбине дай им развернуться,
Чтоб прошлое забвеньем поросло¹⁸.
 

«Наполнить беспокойные умы походами и заморскими делами» – испробованный политический прием. Он один и тот же везде: на Востоке и на Западе, на Севере и на Юге, в демократиях и диктатурах. Это инструмент власти. И он во многих случаях работает.

Кто несет ответственность?

Организованное насилие обходится очень дорого: за него расплачиваются жизнями, свободой и материальным благополучием. Оно редко соответствует критерию рациональной обоснованности. И после войны справедливость тоже редко торжествует. Побежденных карают, но победители редко предстают перед судом за то, что они сделали со своими жертвами. Так было во все времена. Один из величайших борцов за соблюдение законности, римский философ и сенатор Катон Младший, публично обвинил в тяжком военном преступлении Юлия Цезаря, одного из самых беспощадных убийц в истории. Вот как историк Плутарх описывает эту достойную внимания сцену в римском сенате: «Когда Цезарь, отважно вторгшись в земли воинственных племен, одержал победу и распространился слух, будто он напал на германцев во время перемирия и перебил триста тысяч, все считали, что народ, в благодарность за радостную весть, должен принести жертвы богам и справить праздник, и только Катон настоятельно советовал выдать Цезаря тем, кто пострадал от его вероломства, не брать ответственность за преступление на себя и не возлагать ее на государство. “Нет, – воскликнул он, – давайте за то поблагодарим богов жертвами, что безумие и безрассудство полководца они не вменили в вину воинам и по-прежнему щадят наш город!”»¹⁹.

Нечего и говорить, что Цезаря не взяли под стражу и не выдали немногим уцелевшим германцам. Им не предоставили возможности покарать Цезаря за массовое убийство соплеменников. А сам Цезарь в своих «Записках о Галльской войне» открыто одобряет собственное поведение. Вот, в частности, что он рассказывает (повествуя о себе в третьем лице). К Цезарю явилась мирная делегация германских вождей; он ее задержал и, пользуясь случаем, напал на вражеский лагерь. Не ожидавшие этого германские воины попробовали было сопротивляться. «Но, – продолжает Цезарь, – вся остальная масса, состоявшая из женщин и детей (они оставили родину и перешли через Рейн всем народом), бросилась бежать врассыпную; в погоню за ними Цезарь послал конницу. Когда германцы услыхали у себя в тылу крик и увидали избиение своих, то они побросали оружие, оставили знамена и кинулись из лагеря; но, добежав вплоть до того места, где Моса [Маас] сливается с Рейном, должны были отказаться от дальнейшего бегства: очень многие из них были перебиты, уцелевшие бросились в воду и погибли, не справившись ни со своим страхом и утомлением, ни с силой течения. Наши все до одного, за исключением весьма немногих раненых, благополучно вернулись в лагерь, избавившись от очень опасной войны, так как число неприятелей доходило до четырехсот тридцати тысяч»²⁰.

Многие ли сегодня знают, что Юлий Цезарь лично руководил хладнокровным истреблением сотен тысяч людей, совершенным в один день? Один лишь Катон-стоик осудил преступление Цезаря и впоследствии заплатил за это жизнью. После Второй мировой войны за преступления судили побежденных, но, как и следовало ожидать, мало внимания было уделено преступному поведению государственных деятелей и военнослужащих стран-победительниц. В первую очередь это относится к СССР, но также к китайским режимам (гоминдановскому и коммунистическому), к США и Великобритании. В двух последних странах прошло несколько заседаний военных судов, но они редко выносили обвинительные приговоры за убийство военнопленных²¹.

Война – организованное насилие. Она разрушительна, а не созидательна; она несет смерть, а не жизнь; она служит неподотчетной власти и враждебна свободе.

Тысячи лет тому назад неизвестный поэт написал сочинение «Состязание Гомера и Гесиода», изобразив в нем состязание двух основоположников поэзии Западной цивилизации. Гомеру принадлежит «Илиада», образцовая военная поэма, начинающаяся словами: «Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына»²². Гесиод – автор поэмы «Труды и дни», в которой повествуется о том, как вести трудолюбивую и достойную жизнь. Анонимное сочинение о двух поэтах талантливо задумано: один поэт начинает, цитируя строки из своего знаменитого произведения, другой продолжает своими подходящими строками. Гесиод говорит мирно и обыденно, Гомер – воинственно и возвышенно.

Когда состязание подошло к концу, «все эллины воскликнули, что победителем должен быть признан Гомер. Но царь Панед потребовал, чтобы каждый из поэтов продекламировал самый лучший отрывок из своих стихов. И Гесиод произнес следующие строки:

 
Лишь на востоке начнут всходить Атлантиды-Плеяды,
Жать поспешай; а начнут заходить – за посев принимайся… (393–394)
 

А Гомер на это:

 
Щит со щитом, шишак с шишаком, человек с человеком
Тесно смыкался; касалися светлыми бляхами шлемы,
Зыблясь на воинах… (XIII 131–133)
 

И вновь эллины восхищенно приветствовали Гомера, ибо стихи его неизмеримо превышали обычный уровень; и потребовали они, чтобы Гомер был объявлен победителем. Но царь отдал приз Гесиоду, объявив, что получить его должен тот, кто призывает людей к миру и земледелию, а не тот, кто поет им о войнах и побоищах»²³.

Настало время превозносить достоинства мира, сотрудничества и трудолюбия, торговли и коммерции, науки и знания, любви и красоты, свободы и справедливости. Пора оставить позади пороки войны – раздоры и разрушения, грабежи и конфискации, цензуру и запреты, ненависть и страх, насилие и беззаконие. В современном мире, миролюбивом и стремящемся к процветанию, приз должен достаться тем, кто призывает людей к миру, а не к войне и убийству.

Свобода и мир

Свобода и мир. Именно это предлагают либералы. Свобода и мир – дело сознательного выбора. Они вызволили и продолжают вызволять миллиарды людей из нищеты и страданий. Выбор в пользу свободы и мира – правильный выбор взрослых людей. В этом выборе есть смелость; в нем есть порыв; в нем есть дерзание; в нем есть величие и славный облик, которые неизмеримо выше тех чудовищно искаженных их образов, которые предлагает война. Предпринимательство, процветание, гражданское общество, дружба, достижения, продуктивность, искусство, знание, красота, любовь, семья, удовлетворенность, полнота жизни, счастье – все это дается миром и разрушается войной.

Тем же, кто сетует, что мирное существование слишком «скучно», тем, кто тоскует по вражде, раздору, насилию, много лет назад ответил великий классик либерализма Бенжамен Констан: «Разве мы существуем только для того, чтобы вымостить нашими мертвыми телами вашу дорогу к славе? У вас есть вкус к войне: но нам-то какая от него польза? Вам скучно в спокойное мирное время. Но нам-то что за дело до вашей скуки?»²⁴

Человеческая история переполнена войной и убийством. Пора, наконец, вручить приз не тем, кто твердит о войне и убийстве, а тем, кто предан миру и мирному труду.

2
Стивен Пинкер
Отступление войны и концепции человеческой природы

Возможно, в это трудно поверить, но войны идут на спад. Что свидетельствует об этом замечательном факте и каковы его причины? Стивен Пинкер – профессор психологического факультета Гарвардского университета. Занимается исследованиями в области языка и проблем сознания. Публикуется в «New York Times», «Time» и «The New Republic». Автор восьми книг, в том числе: «The Language Instinct» («Язык как инстинкт», см. рус. пер.), «How the Mind Works» («Как работает сознание»), «Words and Rules» («Слова и правила»), «The Blank State» («Чистый лист»), «The Stuff of Thought» («Содержание мысли»). Самая последняя – «The Better Angels Of Our Nature: Why Violence Has Declined» («Добрые ангелы нашей природы: почему насилия стало меньше»).

Насколько можно судить, война отступает. За две трети столетия, прошедшие после Второй мировой войны, великие державы, да и вообще развитые страны за редчайшими исключениями не сталкивались на поле боя, – беспрецедентное явление в истории (Holsti 1986; Jervis 1988; Luard 1988; Gaddis 1989; Mueller 1989, 2004, 2009; Ray 1989; Howard 1991; Keegan 1993; Payne 2004; Gat 2006; Gleditsch 2008; обзор см. в: Pinker 2011, глава 5). Вопреки прогнозам экспертов, США и СССР не начали третью мировую войну, а великие державы не вели боевых действий друг против друга со времен окончания Корейской войны в 1953 г. После 600-летнего периода, в течение которого страны Западной Европы каждый год начинали две новые войны, с 1945 г. они не начали ни одной. Если взять самые богатые страны всего мира, а их примерно сорок, то и они не вступали в вооруженные конфликты друг с другом. Еще один приятный сюрприз: после окончания «холодной войны» в 1989 г. количество войн всех видов во всем мире сократилось (Human Security Centre 2005; Lacina, Gleditsch, and Russett 2006; Human Security Report Project 2007; Gleditsch 2008; Goldstein 2011; Human Security Report Project 2011; обзор см. в: Pinker 2011, глава 6). Войны между государствами стали крайне редким явлением, а число гражданских войн, возраставшее в 1960–1990-х годах, уменьшилось. Общемировой уровень смертности от межгосударственных и гражданских войн вместе взятых также неуклонно снижается: почти 300 человек на 100 тысяч жителей планеты во время Второй мировой войны, почти 30 во время Корейской войны, немного больше 10 в эпоху Вьетнамской войны, меньше 10 в 1970–1980-х годах и менее одного в XXI в.

Насколько серьезно следует относиться к данным, свидетельствующим об отступлении войны? Что это – статистическая аберрация, случайное и преходящее везение? Результат некорректной методики, избранной для подсчета войн и их жертв? Период временного затишья в неумолимом круговороте вещей – затишье перед бурей, разлом Сан Андреас перед Великим землетрясением, сухостой, готовый вспыхнуть от тлеющего окурка? На эти вопросы нет точных ответов. В данной статье я рассмотрю их сквозь призму свойств человеческой природы.

Многие эксперты сомневаются, что война в принципе может отступить: человеческая природа, говорят они, не изменилась, и нам по-прежнему свойственна врожденная склонность к насилию, которая постоянно порождала войны в нашей истории. Врожденная агрессивность существует, и доказательств тому достаточно: мы наблюдаем повсеместную агрессивность у приматов и вездесущее насилие в человеческих обществах – убийства, изнасилования, домашнее насилие, восстания, разбои, междоусобицы. Кроме того, есть веские основания полагать, что в ходе эволюции нашего вида некоторые гены, гормоны, отделы мозга и само давление естественного отбора способствовали насилию (обзор этих вопросов см. в: Pinker 2011, главы 2, 8 и 9). Всего за два поколения людей, которые достигли зрелости с 1945 г., это воздействие не могло стать прямо противоположными и аннулировать результаты нескольких миллионов лет эволюции гоминид. Поскольку наша биологическая тяга к войне никуда не делась, то, согласно этой логике, любые мирные интерлюдии будут преходящи. Тех, кто не считает, что отступление войны – это статистический артефакт или полоса везения, принято называть романтиками, идеалистами и утопистами. Немногочисленные поклонники Руссо и правда глубоко уверовали в его теорию, считая, что изначальная склонность к насилию не присуща человеческой природе: мы, говорят они, – безволосые бонобо (так называемые «шимпанзе-хиппи»), мы наполнены окситоцином и наделены нейронами сочувствия, которые естественным образом делают нас миролюбивыми.

Я не думаю, что мы – «шимпанзе-хиппи», но считаю, что отступление войны – это реальный факт. Как записного реалиста школы Гоббса меня нисколько не смущает утверждение, что отступление войны вполне совместимо с неромантическим взглядом на природу человека. В книге «Чистый лист» («The Blank Slate», 2002) я отмечал, что наш мозг сформировался в ходе естественного отбора и усвоил в числе прочих свойств такие импульсы, как жадность, страх, месть, ярость, мачизм, трайбализм и самообман. Каждый из них по отдельности или в той или иной комбинации способен побудить наш род к насилию. Тем не менее я намерен показать, что это не слишком лестное мнение о человеческой природе нисколько не мешает считать отступление войны реальной и, возможно, устойчивой тенденцией в человеческой истории.

Четыре причины, по которым отступление войны совместимо с реалистическим взглядом на человеческую природу

1. Произошли удивительные вещи

Снижение, а иногда и полное исчезновение насилия определенных видов отнюдь не является чем-то экстраординарным в человеческой истории. В моей книге «The Better Angels 0f Our Nature: Why Violence Has Declined» («Добрые ангелы нашей природы: почему насилия стало меньше») (Pinker 2011) и в книге Джеймса Пейна «A History of Force» («История силы») (Payne 2004) приведены десятки таких случаев. Вот некоторые примеры.

• В анархических племенных обществах уровень военной смертности был, вероятно, раз в пять выше, чем в первых государствах.

• Во всех ранних цивилизациях человеческие жертвоприношения были обычной практикой; к настоящему времени они совершенно исчезли.

• Уровень смертности от насилия в Европе со Средних веков до ХХ в. сократился по меньшей мере в 35 раз.

• В ходе гуманитарной революции во второй половине XVIII в. все крупные страны Запада отменили пытки как вид уголовного наказания.

• В прошлом в европейских странах смертной казнью карались сотни видов преступлений, – даже такие мелкие, как кража кочана капусты или неодобрительное высказывание о королевском парке. Начиная с XVIII в. смертная казнь стала назначаться только за государственную измену и особо тяжкие уголовные преступления; в ХХ в. она была отменена во всех демократиях Запада, кроме США. Но и в США 17 из 50 штатов отменили смертную казнь, а в оставшихся число казненных (по отношению к численности населения) составляет ничтожную долю того, что было в колониальный период.

• Некогда рабство было повсюду совершенно законным институтом. В XVIII в. началась кампания за отмену рабства; она распространялась по всему миру и завершилась в 1980 г., когда рабство было запрещено в Мавритании.

• В результате гуманитарной революции были также упразднены охота на ведьм, религиозные преследования, дуэли, кровавые зрелища и долговые тюрьмы.

• Некогда в США линчевали в среднем 150 чернокожих в год. В первой половине ХХ в. эта цифра упала до нуля.

• Телесные наказания детей – узаконенная порка в школах, шлепки и оплеухи дома – в большинстве стран Запада практически исчезли, а в некоторых из этих стран запрещены законом.

• С 1970-х годов уровень преступности, связанной с насилием, – убийств, изнасилований, домашнего насилия, насилия над детьми и преступлений на почве ненависти – резко сократился (в ряде случаев почти на 80 %).

Учитывая эти объективно установленные факты, невозможно утверждать, что человеческая природа не допускает снижения уровня насилия. Разумеется, допускает. Вопрос только в том, как это происходит.

2. Человеческая природа многогранна

Люди склонны сводить человеческую природу к одной сущности и потом спорить, что же это за сущность. Низки мы или благородны, соответствуем представлениям Гоббса или представлениям Руссо, обезьяны или ангелы? При таком упрощенном подходе мы должны быть либо склонными к насилию, поскольку регулярно к нему прибегаем, либо миролюбивыми, поскольку способны жить мирно.

Но мозг – невероятно сложный орган, состоящий из многих анатомически и химически разнородных участков. По мнению большинства психологов, человеческая природа не единообразна; она охватывает множество различных умственных способностей, элементов, органов, внутренних импульсов и прочих подсистем. Одни подсистемы могут толкать нас к насилию, а другие – удерживать от него.

Насилие порождается четырьмя основными видами мотивации, каждым из которых заведуют разные нейробиологические системы.

Эксплуатация. Насилие используется как средство достижения цели. Скажем, наносится вред людям, которые мешают некоему лицу достичь желаемого. Примеры – грабеж, завоевание, изгнание или уничтожение местного населения, убийство или заключение в тюрьму политических или экономических соперников.

Господство. У отдельно взятых индивидов – стремление возглавить иерархию подчинения и стать вожаком стаи; у групп – стремление к племенному, этническому, расовому, национальному или религиозному превосходству.

Месть. Убеждение, что человек, задевший чьи-то интересы или достоинство, заслуживает наказания.

Идеология. Системы массовых убеждений, насаждаемые с помощью неявного внушения, идеологической обработки или прямого насилия; как правило, строятся на утопических представлениях. Примеры: национализм, фашизм, нацизм, коммунизм и воинствующие религии. Поскольку утопия есть мир, обещающий быть безгранично и вечно благим, против тех, кто мешает идти к светлому будущему, дозволяется применять насилие в любом масштабе, согласно поговорке: «Нельзя приготовить яичницу, не разбив несколько яиц» (или «лес рубят – щепки летят»).

Против этих низких побуждений действуют наши положительные, добрые способности.

Самоконтроль. Участки лобных долей головного мозга способны предвидеть долгосрочные последствия наших действий и подавлять стремление к этим действиям.

Сочувствие. Способность ощущать чужое страдание.

Нравственное чувство. Система норм и запретов, основанная на непосредственном понимании порядочности в отношении отдельных людей, верности в отношении сообщества, уважения к законной власти, сохранения чистоты и святости. Нравственное чувство способно вынуждать к соблюдению норм порядочности и тем самым делать невозможными определенные вредоносные действия. (К сожалению, оно способно быть и причиной насилия, поскольку может рационализировать воинственные идеологии, основанные на трайбализме, пуританстве и авторитаризме.)

Мышление. Когнитивный процесс, позволяющий нам проводить объективный беспристрастный анализ.

Таким образом, совершение актов насилия зависит от взаимодействия перечисленных способностей; само строение человеческой природы не обрекает наш род на неизменный уровень насилия.

В частности, решение начать войну может быть спровоцировано любым сочетанием мотивов, подразумевающих насилие. Если этому решению не противостоят никакие мотивы, препятствующие насилию, тогда тот, кто его принимает, должен мобилизовать воинственную массу, подстегивая агрессивные поползновения соотечественников и, напротив, подавляя мирные настроения. Таким образом, реальное развязывание войны зависит от того, будут ли многочисленные психологические процессы последовательно развиваться, не встречая противодействия со стороны других психологических процессов, которые распределены по социальным сетям, связывающим многих других людей. Нет никакого основания считать, что соотносительная сила этих соперничающих влияний должна оставаться неизменной в ходе человеческой истории.

3. Обусловленные компоненты человеческой природы

Многие компоненты человеческой природы носят обусловленный (зависящий от влияния среды), а не гидравлический (гомеостатический) характер. Подозрение, что перерыв в войнах, вероятно, является эфемерным, часто основано на ментальной модели, в которой тяга к насилию понимается как гидравлическая сила. Эту тягу в лучшем случае можно переключить или перенаправить, но бесконечно держать ее под спудом невозможно. Гидравлическая модель человеческой мотивации глубоко укоренена в нашем представлении о насилии. Научный статус этой модели придали психоанализ, этология и бихевиоризм (под видом снижения интенсивности влечений); кроме того, она согласуется с кибернетической концепцией гомеостаза, в которой цепь обратной связи удерживает систему в постоянном равновесии, противодействуя любому дисбалансу. Согласуется она и с нашим субъективным опытом: человек не может бесконечно обходиться без пищи, воды или сна; ему очень трудно сдерживать сексуальное желание, нарастающие позывы зевнуть, чихнуть, почесаться или справить нужду.

Однако было бы большой ошибкой считать все реакции человека гомеостатическими. Многие из них имеют адаптивный, ответный или обусловленный характер: они запускаются разными комбинациями факторов воздействия среды, когнитивного и эмоционального состояния. Возьмем, например, эволюционно обусловленную боязнь высоты, змей, заточения, глубокой воды или пауков. Даже если страх перед змеями имеет врожденный характер, человек может прожить всю жизнь, не испытав этого страха, если не встретится со змеей. Можно упомянуть еще дрожь, сильную влюбленность или любовную ревность.

Мотивация насилия тоже не всегда гомеостатична. Нет никаких оснований полагать, что потребность причинить кому-то вред постепенно накапливается и требует периодического выхода. Насилие связано со значительным риском увечья и даже смерти, если человек защищается, если он или его родственники мстят или если его вынуждают к превентивным действиям. Согласно теории естественного отбора механизмы приспособления меняются, когда потенциальные издержки превышают потенциальную пользу. Гидравлическая тяга к насилию вряд ли может меняться, а вот обусловленные обстоятельствами позывы могут. В числе этих обстоятельств можно упомянуть хищничество и эксплуатацию, когда представляется возможность эксплуатировать жертву без особого риска; доминирование, когда чей-либо мужской престиж внезапно ставится под вопрос в глазах значимой аудитории; мстительность, т. е. осуществление наказания с целью окончательно пресечь оскорбления или физический ущерб; ярость, когда некто, долго представлявший угрозу, вдруг оказывается в уязвимом положении. Если эти обстоятельства не реализуются, – допустим, человек ведет упорядоченную жизнь мирного обывателя и не сталкивается с серьезными угрозами и оскорблениями, – тогда любая склонность реагировать на них насилием будет пребывать в таком же «спящем» состоянии, как страх перед ядовитыми змеями. Та же чувствительность к изменению условий может, при соответствующем стечении обстоятельств, заглушить у политических лидеров всякое стремление втянуть свои страны в войну.

4. Человеческое познание – открытая генеративная система

Среди различных психологических способностей, которые могут удерживать нас от насилия, особое место занимает когнитивный аппарат, позволяющий человеку мыслить. Разум – это комбинаторная система, способная порождать огромное количество четких мыслей. Подобно тому как из десятков тысяч слов, содержащихся в наших словарных запасах, можно с помощью правил синтаксиса составить триллионы предложений, так с помощью когнитивного процесса из даже еще большего числа понятий, содержащихся в нашей умственной кладовой, можно составить неисчислимое множество связных мыслей (Pinker 1994; 1997; 1999).

В этом пространстве доступных человеческому разуму идей находятся убеждения, история, религия, идеология, суеверия, а также интуитивные и формализованные теории, которые возникают в результате наших размышлений и распространяются с помощью языка в наших социальных сетях, где затем обрабатываются, обновляются и сочетаются. При наличии адекватной социальной инфраструктуры – грамотности, открытости дискуссий, мобильности людей и идей, признанного господства логической корректности и эмпирической проверки – в этой фоновой среде периодически могут рождаться научные открытия, глубокие математические истины и полезные изобретения.

Благодаря своим когнитивным способностям наш вид превозмог бедствия болезней и голода; при помощи тех же способностей он может совладать и с бедствием войны. Военные трофеи – бесспорно, соблазнительная вещь. Но рано или поздно люди неизбежно осознают, что в долгосрочной перспективе победители и побежденные меняются местами, а потому все только выиграют, если каким-то образом договорятся одновременно сложить оружие. Проблема в том, как побудить другого опустить оружие одновременно с тобой: односторонний пацифизм делает страну уязвимой для агрессии все еще воинственных соседей.

Не нужно сильно напрягать воображение, чтобы признать: к решению этой проблемы постепенно подключаются изобретательность и опыт человечества, точно так же как они шаг за шагом устраняли голод и болезни. Вот некоторые плоды человеческого познания, которые отнимали у лидеров и народов желание вступать в войну.

• Появление института государства снизило привлекательность ориентированного на эксплуатацию насилия за счет того, что уголовное наказание сводит на нет ожидаемую выгоду. Это, в свою очередь, ослабляет желание потенциальной жертвы применить превентивные меры к потенциальным агрессорам, принять угрожающий вид, чтобы удержать их от нападения или отомстить после него.

• Ограничение полномочий государства, в том числе с помощью демократического механизма, запрещает государству использовать в отношении граждан больше насилия, чем необходимо для предотвращения преступлений.

• Инфраструктура коммерции, благодаря которой покупка вещей становится дешевле, чем грабеж, а другие люди имеют бо́льшую ценность живыми, чем мертвыми.

• Международное сообщество, способное распространять нормы ненасильственного сотрудничества, представляющие собой более широкие аналоги тех норм, которые позволяют людям сосуществовать в быту и на работе.

• Межгосударственные организации, способные поощрять коммерцию, разрешать споры, разделять воюющие стороны, предотвращать нарушения и наказывать агрессоров.

• Дозированная реакция на агрессию: экономические санкции, международная изоляция, предупредительные заявления, тактика ненасильственного сопротивления и пропорциональные контрудары – в отличие от безоговорочного возмездия.

• Примирительные меры: церемонии, памятники, комиссии по установлению исторической истины, формальные извинения – все, что способствует компромиссу между бывшими врагами, сдерживая их стремление отплатить друг другу по каждому пункту.

• Гуманистические контридеологии – права человека, всеобщее братство людей, расширение взаимопонимания и осуждение войны, – способные конкурировать на рынке идей с национализмом, милитаризмом, реваншизмом и утопическими идеологиями.

Эти и другие когнитивные инструменты, насколько можно судить, снизили вероятность того, что постоянные трения, характерные для человеческих взаимоотношений, будут приводить к военным конфликтам (Russett, Oneal 2001; Long, Brecke 2003; Mueller 2004; Mueller 2010; Gleditsch 2008; Goldstein 2011; Human Security Report Project 2011). Многие из этих плодов человеческой изобретательности присутствуют в теориях «либерального», или «кантовского», мира, и упомянуть этого мыслителя эпохи Просвещения здесь вполне уместно. Подобно другим знаменитым политическим мыслителям Века разума и Просвещения, например Локку, Юму и Спинозе, Кант размышлял и об условиях, позволяющих отказаться от насилия, и о комбинаторных механизмах человеческого познания. Такое сочетание психологических и политических интересов, я думаю, не случайно.

Заключение

Только время покажет, действительно ли отступление войны является устойчивой переменой в состоянии человечества, а не временным затишьем или статистической флуктуацией. Надеюсь, однако, что по крайней мере один из источников скепсиса относительно реальности этого отступления мне удалось устранить: это интуитивное представление о том, что заложенная в человеческой природе склонность к насилию делает такое отступление невозможным. Несомненно не только то, что снижение уровня насилия в истории человечества подтверждено целым рядом фактов, но и то, что оно вполне совместимо с несентиментальным взглядом на несовершенство человеческой природы. Современная концепция человеческой природы, основанная на когнитивной науке и эволюционной психологии, утверждает, что наш вид, при всех его недостатках, способен обуздывать свои низменные наклонности. Человеческая природа не определяется одним качеством или импульсом: это сложная система. Она состоит из многих элементов и включает как механизмы, ведущие к насилию, так и механизмы, ему препятствующие. Кроме того, механизмы, порождающие насилие, не являются непреодолимыми гидравлическими силами: это условные, способные со временем меняться, реакции на конкретные обстоятельства. Один из механизмов, препятствующих насилию, – это открытая комбинаторная система, способная генерировать бесконечное количество идей. И в числе этих идей – институты, позволяющие снижать вероятность войны.

Литература

Gaddis, John Lewis. (1989) The Long Peace. New York: Oxford University Press.

Gat, Azar. (2006) War in Human Civilization. Oxford: Oxford University Press.

Gleditsch, Nils Petter. (2008) “The Liberal Moment Fifteen Years On,” International Studies Quarterly 52(4): 691–712.

Goldstein, Joshua S. (2011) Winning the War on War. New York: Dutton.

Holsti, Kalevi J. (1986) “The Horsemen of the Apocalypse,” International Studies Quarterly 30(4): 355–372.

Howard, Michael. (1991) The Lessons of History. New Haven, CT: Yale University Press.

Human Security Centre. (2005) Human Security Report 2005. New York: Oxford University Press.

Human Security Report Project. (2007) Human Security Brief 2007. Vancouver, BC: HSRP.

Human Security Report Project. (2011) Human Security Report 2009/2010. New York: Human Security Report Project.

Jervis, Robert. (1988) “The Political Effects of Nuclear Weapons – A Comment,” International Security 13(2): 80–90.

Keegan, John. (1993) A History of Warfare. New York: Vintage.

Lacina, Bethany, Nils Petter Gleditsch, and Bruce Russett. (2006) “The Declining Risk of Death in Battle,” International Studies Quarterly 50(3): 673–680.

Long, William J., and Peter Brecke. (2003) War and Reconciliation. Cambridge, MA: MIT Press.

Luard, Evan. (1988) The Blunted Sword. New York: New Amsterdam Books.

Mueller, John. (1989) Retreat from Doomsday. New York: Basic Books.

Mueller, John. (2004) The Remnants of War. Ithaca, NY: Cornell University Press.

Mueller, John. (2009) “War Has Almost Ceased to Exist,” Political Science Quarterly 124(2): 297–321.

Mueller, John. (2010) “Capitalism, Peace, and the Historical Movement of Ideas,” International Interactions 36(2): 169–184

Payne, James L. (2004) A History of Force. Sandpoint, ID: Lytton 52(4): 691–712.

Pinker, Steven. (2002) The Blank Slate. New York: Viking.

Pinker, Steven. (1994) The Language Instinct. New York: HarperCollins.

Pinker, Steven. (1997) How the Mind Works. New York: Norton.

Pinker, Steven. (1999) Words and Rules. New York: HarperCollins.

Pinker, Steven. (2011) The Better Angels of Our Nature. New York: Viking.

Ray, James L. (1989) “The Abolition of Slavery and the End of International War,” International Organization 43(3): 405–439.

Russett, Bruce, and John Oneal. (2001) Triangulating Peace. New York: Norton.

3
Эммануэль Мартен
Экономическое обоснование мира: почему богатые соседи – это очень добрая весть

Война стоит стране больше, чем прямые расходы на войну; в убыток следует включать все то, что могло бы быть приобретено, если бы не война²⁵.

Жан-Батис Сэй

Если один выигрывает, должен ли кто-нибудь другой обязательно проигрывать? Оборачивается ли выигрыш одной страны потерями для других стран? Эммануэль Мартен – экономист, главный директор Института экономический исследований – Европа. Он организует различные программы в Европе и Африке, является основателем и редактором UnMondeLibre.org и LibreAfrique. org. Публикуется в таких изданиях, как «Le Cercle des Échos» и «Les Échos» во Франции, «Il Foglio» в Италии, «L’Écho» в Бельгии, «Libération» в Марокко и «The Wall Street Journal—Europe».

Выигрывающие и проигрывающие

Многие убеждены, что если кто-то получает прибыль, кто-то другой обязательно несет убыток. Они убеждены, что между людьми итоговая сумма приобретений и потерь равна нулю: на каждый выигрыш одних приходится обусловленная им и равнозначная потеря других. Соответственно, когда сторонники этого убеждения видят, что кто-то преуспевает, они ищут того, кто должен нести потери. Если бы процветание было возможно только таким образом, социальные конфликты были бы повсеместными, а война – неизбежным явлением.

К счастью, можно преуспевать и так, чтобы не причинять потерь другим. Современный мир служит убедительным свидетельством того, что доходы выросли практически повсюду. По сравнению с прошлым, жизнь все большего числа людей стала более продолжительной, более здоровой и богатой. Растет не просто количество благополучных людей; растет процент мирового населения, повышающего свое благосостояние.

Есть, конечно, определенный класс ситуаций, в которых выигрыш одного неизбежно оборачивается ущербом для другого. Если, например, вор что-то крадет, его прибыток происходит за счет обворованного. Но выигрывать можно не только путем воровства: выигрыш приносят работа, инновации, открытия, инвестиции и обмен.

Один из самых видных экономистов в истории четко и ясно объяснил, как выигрыш одного человека может быть и выигрышем другого. Тем самым он объяснил не только экономические основания материального преуспеяния, но и экономические основания мира. Жана-Батиста Сэя (1767–1832) иногда называют «французским Адамом Смитом». На самом же деле он не ограничился популяризацией идей Смита, а значительно развил их.

Как и Смит, Сэй критиковал войну, колониализм, рабство и меркантилизм; а приветствовал он мир, независимость, освобождение и свободу торговли. Но в ряде отношений Сэй пошел дальше Смита. Он объяснил, что услуги имеют ценность (более того, ценность материальных товаров определяется услугами, которые они нам доставляют) и что создание одних товаров и услуг является источником спроса на другие товары и услуги. Эту связь иногда называют «законом рынков Сэя». Вывод Сэя очень важен, причем не только в «макроэкономическом» плане, но и в плане социальных отношений в целом и международных отношений в частности. Если люди могут свободно торговать, то рост богатства одной стороны не причиняет вреда ее торговым партнерам, а, напротив, способствует их благополучию. Происходит это потому, что рост благосостояния одного торгового партнера приводит к повышению спроса с его стороны на товары и услуги других.

Недруги свободного рынка, в первую очередь экономические националисты и меркантилисты, утверждают, что если одна страна становится богаче, это непременно происходит за счет других. Весь мир они рассматривают с точки зрения «нулевой суммы», т. е. считают, что итоговая сумма выигрышей равна нулю: если один выигрывает (находится «в плюсе»), кто-то другой непременно проигрывает (находится «в минусе»). Сэй показал ошибочность этой схемы. Его вывод принципиально важен для дела мира, ибо он гласит: страны могут процветать совместно, поскольку свободная торговля приносит обоюдную выгоду. Торговля – игра с «положительной суммой», при которой итоговая сумма выигрышей положительна. Напротив, конфликты и войны хуже ситуаций с нулевой суммой, т. е. когда выигрыш одной стороны равен потере другой. Войны почти всегда являются «играми с отрицательной суммой», поскольку сумма потерь в них выше любых выигрышей. Иными словами, в войне обе стороны терпят убытки.

Мир производителей-потребителей

Нации на собственном опыте убедятся, что они действительно не заинтересованы в войне друг с другом, ибо они несомненно испытывают все бедствия, связанные с поражением, а выгоды победы остаются совершенно иллюзорными²⁶.

Жан-Батист Сэй

Сэй объяснил, что при рыночной экономике людей следует рассматривать одновременно и как производителей, и как потребителей. Производить значит «придавать вещам ценность, наделяя их полезностью»²⁷. Развитие производства измеряется способностью производить новые продукты и снижать цены уже существующих. Производство большего количества товаров означает, что цены на них будут ниже, чем в противном случае, а это, в свою очередь, означает, что у потребителей остается добавочная покупательная способность на приобретение других товаров.

Сэй указывал, что в процессе создания «полезности» ключевую роль играет предприниматель. Сэй сам был предпринимателем и понимал, что значит быть «предприимчивым», т. е. способным «предпринимать» новые дела и жертвовать всем прочим ради эффективного производства товаров и услуг. (Собственно, это и называется «сокращением издержек» производства.) Сэй разъяснил, насколько важна роль предпринимателей на рынке. Предпринимателей очень часто изображали этакими гениями-провидцами, которые обладают сверхъестественными способностями и совершенным знанием рынков, технологий, продуктов, вкусов, людей и т. д. Но Сэй показал, что элементы предпринимательской деятельности присущи всем нам, в том числе и самым «рядовым» среди нас.

Предприимчивость может, например, заключаться в поиске способов удешевления производства, которое «высвобождает» ресурсы, недостающие для выполнения других задач. О том, как увеличить производство и снизить затраты, думают все: заводской рабочий, который старается выполнить норму за меньшее время; фермер, который хочет получить хороший урожай при максимальном сокращении времени на обработку земли; ресторатор, принимающий в расчет, когда люди уходят с работы, и сообразующий процесс приготовления пищи с этим временем. Организация обменов – тоже форма производства: она делает недостающие продукты доступными в том месте и в то время, где и когда они в противном случае не оказались бы; это повышает ценность того, что предлагают обе стороны, и побуждает их к заключению сделки²⁸.

«Закон Сэя» и взаимная выгода

Влиятельная теория, помогающая понять экономическое развитие, получила название «Закон рынков Сэя». В знаменитом «Трактате по политической экономии» (1803) есть глава под названием «Débouchés» («места сбыта» – торговые точки или торговые рынки). В ней Сэй объясняет, почему «само производство создает спрос на продукты»²⁹, – в соответствии с принципом «продукты обмениваются на продукты» (который он формулирует ниже). Часто приписываемое Сэю выражение «предложение рождает спрос на себя» – карикатура на его идею. На самом деле он говорил именно о том, что мы наблюдаем: мир становится все более благополучным, среднемировое богатство со времен Сэя многократно выросло, бедность отступает, все большему числу людей доступны здоровье, грамотность, долгая жизнь и доступ к потребительским товарам. Одним из первых Сэй выявил причинный механизм роста всеобщего благосостояния, «эффект снежного кома», благодаря которому повышается богатство торговых партнеров.

На сухом языке современной экономической науки это называется «межсекторальной теорией экономического роста»: рост одного производителя, сектора или страны приводит к увеличению рынка или спроса для других производителей, секторов или стран. Но стоит подумать о том, как это происходит, и открывается замечательная картина.

Когда торговцы поставляют больше своих специальных продуктов, они создают больше полезности для других; эти другие, специализируясь на своей продукции, тоже создают больше полезности, которая способствует торговле. Покупая у другого, каждый имеет больше «покупательной способности». Если воспользоваться терминологией другого выдающегося французского экономиста, Жака Рюэффа, каждый получает больше «прав» благодаря полезности, созданной им для другого. Имея больше прав, каждый может больше приобрести у другого.

Взаимные выигрыши в процессе обмена продуктами вызывают кумулятивный эффект. Доставляя моему соседу больше полезности, я становлюсь богаче, а мой сосед становится богаче, доставляя полезность мне. Раз я стал богаче, я могу купить больше у соседа, и он тоже станет богаче. Разумеется, в маленькой или закрытой экономике возможности разделения труда и производства ограничены; но на крупных рынках для многих людей, специальностей и отраслей открываются дополнительные возможности. Как еще до Сэя указал Адам Смит, «разделение труда ограничивается размерами рынка»³⁰. Сэй же добавил, что «чем более многочисленны производители и чем более разнообразны их продукты, тем скорее растут в числе и размерах рынки для этих продуктов»³¹.

Сэй описывает обмен продуктами как игру с положительной суммой. Если, в условиях свободного обмена, мои покупатели становятся богаче, – это для меня очень добрая весть. Если же, напротив, они становятся беднее, это не только не добрая, а определенно плохая весть. Как поясняет Сэй, «успех одной коммерческой отрасли создает больше покупательных средств и, соответственно, открывает рынок для продуктов всех других отраслей; напротив, стагнация одного источника производства или торговли отзывается на всех прочих»³².

Сэй указывал, что экономическое развитие – это механизм, самоподдерживающийся, основанный на (если воспользоваться современной сухой терминологией) чисто «эндогенном росте». «Размер рынка» – фактор, от которого в первую очередь зависит уровень специализации и разделения труда, – определяется внутренним состоянием рынка в том отношении, что размер рынка зависит от самого производства. Увеличение производства повышает покупательную способность; это приводит к расширению рынка, которое, в свою очередь, открывает возможности для повышения производства.

Очевидно, что работа механизма экономического развития имеет постепенный и эволюционный характер. Поэтому во времена Сэя население Франции «покупало и продавало во Франции в пять или шесть раз больше товаров, чем при жалком правлении Карла VI»³³. Разделение труда и специализация увеличивают количество отраслей и создают новые отрасли производства (и даже отрасли отраслей). Рыночная экономика – это непрерывно развивающийся процесс.

По сравнению с большинством экономистов его времени Сэй был оптимистом. Навязчивая идея редкости не довлела над ним. Напротив, он подчеркивал способность человека создавать продукты и богатство, разъяснял, почему такое производство служит необходимым условием подобной деятельности других. Производство и торговля – игра с положительной суммой. Поэтому для Сэя, в отличие от Томаса Мальтуса, с которым он полемизировал, редкость не была навязчивой идеей. Сэй стремился исследовать и понять экономику процветания; он отвергал мрачную мальтузианскую картину будущего человечества. Сэй оказался прав, а Мальтус – нет.

Действие закона Сэя на международном уровне

И за пределами страны, и внутри страны вредить соседу значит вредить самому себе: «Каждый человек заинтересован в общем благополучии всех, и… успех одной производственной отрасли способствует успеху всех остальных»³⁴. Действительно, внутри страны мы редко слышим жалобы на процветание другого города или другой отрасли; люди, как правило, понимают, что если французские фермеры процветают, это будет хорошо для французских рабочих, и наоборот.

Подлинный источник выгод городского населения от торговли с сельским и сельского с городским в том и состоит, что чем больше они сами производят, тем больше товаров и лучшего качества могут приобрести: «Город, окруженный богатой сельской местностью, не знает недостатка в состоятельных и многочисленных покупателях; в свою очередь, соседство богатого города придает дополнительную ценность сельской продукции. Деление стран на сельские, промышленные и торговые практически ничего не объясняет. Ведь успех в сельском хозяйстве побуждает стремиться к успеху в промышленности и торговле, а цветущее состояние промышленности и торговли благоприятно сказывается на сельском хозяйстве»³⁵.

Далее Сэй показывает, что связи между странами ничем не отличаются от связей между областями или между городами и сельской местностью одной страны: «Положение страны по отношению к ее соседям тождественно положению одной из ее провинций по отношению к другим провинциям или положению сельской местности по отношению к городу. Страна заинтересована в процветании соседей, поскольку их богатство гарантирует ее выгоды»³⁶.

То есть и в данном случае богатые соседи представляют для нас возможность продать больше и самим обогатиться.

Еще подробнее Сэй разъясняет свою точку зрения в переписке с Мальтусом. Он показывает, насколько коммерсант заинтересован в богатстве других стран или областей: «Я отнюдь не противоречу себе, когда утверждаю, что одни продукты открывают рынок сбыта для других продуктов и что средства производства, каковы бы они ни были, всегда (если им не препятствуют) применяют себя к задачам, наиболее насущным для стран, и эти насущные задачи одновременно создают новое население и новые источники удовлетворения его потребностей. Давайте оглянемся на 200 лет назад и представим, что некий торговец привез много товаров в те места, где сейчас Нью-Йорк и Филадельфия. Смог бы он их продать? Или представим, что ему удалось организовать там ферму или мастерскую. Смог бы он продать хоть какой-нибудь из своих продуктов? Нет, конечно. Ему пришлось бы самому потреблять их. Почему же сейчас мы наблюдаем совсем другую картину? Почему есть уверенность, что товары, привезенные в Филадельфию и Нью-Йорк или там изготовленные, будут проданы по текущим ценам? На мой взгляд, очевидная причина в том, что фермеры, торговцы, а теперь и промышленники Нью-Йорка, Филадельфии и прилегающих местностей производят там или посылают туда продукты, за счет продажи которых покупают то, что поставляется из других районов»³⁷.

Торговые барьеры («протекционизм») как игры с отрицательной суммой

Многие тогда утверждали (как утверждают некоторые и сейчас), что не нужно торговать с иностранцами и что все нужно делать «дома». Сэй весьма убедительно опроверг эту точку зрения: «Возможно, нам скажут: “То, что верно в отношении нового государства, не годится для старого; в Америке было пространство для новых производителей и новых потребителей, а в стране, где и так избыток производителей, требуются только дополнительные потребители”. Позвольте мне возразить: единственными настоящими потребителями являются как раз те люди, которые сами что-то производят; только они могут купить продукты, произведенные другими. А те потребители, которые сами ничего не производят, могут что-то покупать лишь за счет ценности, созданной теми, кто производит»³⁸.

Сэй разъясняет, почему «протекционизм» саморазрушителен: это все равно, что «у дверей каждого дома взимать ввозную пошлину на одежду и обувь, – с той похвальной целью, чтобы обитатели домов делали эти вещи самостоятельно»³⁹. По современным понятиям, Сэй прекрасно представлял себе важную роль международных цепочек добавления стоимости.

Порой слышны жалобы, что у одних стран «дефицит внешней торговли», а у других – «профицит». Считается даже, что «дефицит» – безусловно плохая вещь. Сэй разъяснил ошибочность концепции «торгового баланса» – вредного наследия меркантилистской школы, ставшего причиной многочисленных войн. «Торговые войны», или «войны возмездия», ведутся исключительно ради выгоды тех немногих, которые достаточно хитры, чтобы представить в глазах общественности свои частные интересы как интересы всей страны.

Уже тогда Сэй с большим недоверием относился к тому, что мы сейчас называем «соглашениями о свободной торговле». Он выступал за политику односторонней свободы торговли: следует рассматривать все иностранные государства как соседей и друзей. Привилегированные торговые связи подразумевают неравенство в отношении разных партнеров: если экспортеры из одной страны получают «концессии», значит, экспортеры из другой страны автоматически их не получают; такая ситуация служит источником конфликтов. Сэй понял, что подобные соглашения способствуют не интенсификации торговли, а просто «перенаправлению торговли», т. е. отклоняют торговые потоки от стран, не участвующих в тех или иных соглашениях.

Сэй предупреждал об опасностях субсидирования экспорта. Такая политика порождает то, что мы сейчас называем «кумовством» и «погони за рентой»: разного рода дельцы манипулируют законами к своей выгоде. Сэй критиковал «кумовской капитализм» avant la lettre, т. е. еще до того, как возникло само это понятие. По словам другого выдающегося французского экономиста, Фредерика Бастиа, кумовство есть, в сущности, «взаимный грабеж».

Оппонентом Сэя по вопросу свободной торговли – и мира – был не кто иной, как сам Наполеон Бонапарт. Будучи редактором журнала «Décade Philosophique», Сэй сначала поддержал осуществленный Бонапартом в 1799 г. государственный переворот, который положил конец Французской революции и установил режим Консульства. Сэй даже был членом Трибуната – одной из четырех высших палат Консульства. Но после того как в 1803 г. Сэй опубликовал свой «Трактат», Бонапарт, ставший в 1802 г. «пожизненным» консулом, потребовал, чтобы Сэй переписал разделы о свободе торговли и привел их в соответствие с принципами протекционизма и государственного вмешательства в экономику. Сэй решительно отказался выполнять это требование. Интеллектуальная честность стоила ему места в Трибунате, искаженного цензурой второго издания «Трактата» и запрета заниматься журналистикой.

Бонапарт стал оппонентом Сэя и на самом что ни на есть практическом уровне. Будучи изгнан из общественной жизни, Сэй решил организовать прядильную компанию. Он обладал предпринимательскими способностями, установил новейшую гидравлическую машину, довел число рабочих до 400 и составил серьезную конкуренцию английским производителям. Но протекционистская политика Бонапарта привела к разорению компании в 1812 г. Сэй, его рабочие и их семьи на собственном опыте испытали практические последствия ошибочных идей.