Kitabı oxu: «Русская публицистика. Эволюция идей и форм»
@biblioclub: Издание зарегистрировано ИД «Директ-Медиа» в российских и международных сервисах книгоиздательской продукции: РИНЦ, DataCite (DOI), Книжной палате РФ
© Коллектив авторов, 2021
© Издательство «Алетейя» (СПб.), 2021
Введение
Современное состояние истории и теории публицистики, новые подходы исследователей в изучении природы публицистики, её взаимосвязей с журналистикой, литературой и критикой в условиях изменившейся технологической среды и запросов читательской и зрительской аудитории нуждаются в новом осмыслении. Обновление методологического инструментария, дискурсивные исследовательские практики являются отражением общих процессов развития гуманитарной науки и привносят новые подходы в рассмотрение, казалось бы, известных и незыблемых научных истин.
Теория публицистики, развиваясь первоначально в русле теории журналистики и литературы, заявила о себе как самостоятельная, автономная отрасль научного знания в 1960–1970-х гг. Именно в это время определяется предметно-объектная область её исследования, выявляется природа, функции, специфика изобразительно-выразительных ресурсов, уточняются методологические подходы. Положения, выработанные в дискуссиях той поры, легли в основу формирования современной теории публицистики. Расходясь в деталях, исследователи (Е. П. Прохоров, Д. М. Прилюк, В. В. Учёнова, М. С. Черепахов и др.) предложили рассматривать публицистику как вид общественно-политический творческой деятельности, в основе которой лежит воздействие на общественное мнение, диалог с аудиторией, ярко выраженная личностная позиция автора. Особое внимание уделялось художественным ресурсам публицистики, эстетике речи, мысли, эмоциональной выразительности.
В последнее десятилетие вновь обозначился общественный запрос на публицистику, размышляющую о смыслах, культурных ценностях, гуманитарных и духовных императивах. Публицистика как общественная саморефлексия в новых жанровых формах и форматах получила распространение в традиционных СМИ и Интернете, в блогосфере и на различных технологических платформах. Изменилось общество, духовная среда и, по словам Б. Я. Мисонжникова, даже семиотические коды. «Меняется и феноменологическая парадигма текста, аспекты его презентации. Время диктует необходимость обновления системы публицистического творчества», – пишет исследователь.1 Активизировался интерес и к изучению тенденций развития медиасреды. Исследователи отмечают, что изменение технологической среды отражается на сфере медийно-творческой, журналистской и особенно публицистической, что возникла совершенно новая форма «поликодового публицистического текста, в котором вербальный материал насыщается материалом, представленным на иных семиотических платформах, прежде всего аудиовизуальным»2. Соответственно изменениям в публицистической практике в исследованиях применяется новый инструментарий, теоретические подходы, методология исследования. На это обращает внимание А. Ш. Бик-Булатов: «Отечественные теоретики журналистиковедения в последнее время всё чаще вводят в свои исследования метод дискурсного анализа, пришедший в нашу науку из смежных наук: лингвистики и социологии. Очевидны перспективы этого метода, открывающего новые горизонты в исследовании феноменов журналистики (не только её современных тенденций, но и исторических, контекстуальных явлений)3.
Изучение динамики публицистического текста позволит публицистам, по мнению Е.С.Щелкуновой, более гибко моделировать образ адресата своих выступлений, учесть тот потенциал текста, который может быть использован в рамках коммуникативного взаимодействия4. Кроме того, исследование природы дискурсивности позволяет заложить новые основания для типологии публицистических текстов.
Таким образом, с применением новых подходов в современной теории публицистики открываются перспективные возможности осмысления публицистической практики, как это сделала, например, исследователь Н. А. Иовва в своей кандидатской диссертации «Нарративные ресурсы публицистического высказывания» (Воронеж, 2019).
Однако новые подходы и оценки не отменяют базовых представлений о принципах, функциях и природе публицистики как творческого феномена, который позволяет соединить субъективный взгляд на мир с постижением закономерности процессов, протекающих в этом мире. Концептуальность публицистического творчества, по справедливому утверждению Л. Е. Кройчика, определяется «во-первых, стремлением субъекта высказывания участвовать в формировании нравственного отношения к миру у потребителей передаваемой информации; во-вторых, в стремлении автора к самоутверждению в процессе самого существования личности; в третьих, в наличии базовых представлений о мире»5.
В своё время В. Г. Белинский, вслед за Гегелем обосновывая известную формулу «Есть идеи времени, и есть формы времени», писал о социально-исторической обусловленности формирования, эволюции и соотношения содержания и формы литературного произведения. Действительно, многое в проблематике, направлении и характере творчества зависит от эпохи, в которой живёт публицист. Творчество настоящего художника слова пропитано современностью, запечатлевает былое и думы своего времени. «Чем выше поэт, тем больше принадлежит он обществу, среди которого родился, тем теснее связано развитие, направление и даже характер его таланта с историческим развитием общества»6, – утверждал критик. Взаимообусловленность содержания и формы, их смысловое и формальное отражение характера времени прослеживается на всём протяжении истории публицистики – от ранней, духовной формы до современной, «дигитальной». Об особенностях развития этого процесса, о взаимосвязях и взаимовлиянии развития литературы, журналистики и критики, эволюции идей и форм публицистики, мастерстве публицистов размышляют авторы представленного сборника в первых двух частях. Третья часть содержит тексты, посвящённые юбилейным событиям Кафедры истории журналистики СПбГУ – её 75-летию и 85-летию Почётного профессора СПбГУ Геннадия Васильевича Жиркова, возглавлявшего кафедру четверть века (1985–2010 гг.).
Л. П. ГРОМОВА,
доктор филологических наук, профессор,
заведующая кафедрой истории журналистики
Санкт-Петербургского государственного университета
Часть 1
Идеи времени в публицистическом дискурсе
Л. П. Громова
Феномен публицистики в концепциях исследователей
Аннотация. В статье рассматриваются основные периоды и тенденции в формировании теории публицистики как самостоятельной научной области. В середине XX столетия в русле теории журналистики и литературоведения началось осмысление природы публицистики как особого вида творчества и типа текстов, имеющих генетическую связь со словесностью. Историческая обусловленность содержания и формы публицистического произведения анализируется на примере исследований историков и теоретиков публицистики, выявляющих особенность этого феномена, функций, жанров, терминологии публицистики.
Ключевые слова: публицистика, литература, журналистика, тенденции развития, дискурс, жанр, речевая культура, терминология.
Публицистика как явление культуры и вид творчества имеет древние корни. К её истокам обращались многие исследователи, стремящиеся выявить родовые черты публицистического творчества, его особенную природу во всех разновидностях существования: устной и письменной, церковной и светской, вербальной и визуальной, художественной и документальной. Наиболее системно и подробно родословная публицистики представлена в трудах В. В. Учёновой7. По мнению исследователя, «этот род творчества полно и ярко заявил о себе на рубеже средневековья и нового времени, когда стали широко проявлять себя политические движения масс»8. Отдавая приоритет политической сущности публицистики, исследователь всё же обращается к её истокам, ранним формам её существования, без которых трудно понять закономерности и своеобразие развития русской словесности. Публицистика во все времена отражала характерные черты и актуальные идеи развития общества, отвечала на вызовы своей эпохи. Эти сущностные признаки отмечались исследователями XX века, системно и многоаспектно рассматривавших публицистическое творчество в контексте исследовательских подходов того времени, основанных на ленинской методологии. В. И. Ленин писал: «Мы должны делать постоянное дело публицистов – писать историю современности и стараться писать её так, чтобы наше бытописание приносило посильную помощь непосредственным участникам движения»9. В этих словах, сказанных по конкретному поводу в январские дни 1905 г., была отмечена главная задача публицистов, определены особенности публицистического типа творчества: его общественно-политическое содержание, злободневность, агитационность, обращённость к массовой аудитории, практическое назначение. Ленинские положения легли в основу определений публицистики, её изучения в советское время. Авторы теоретических трудов отнесли публицистику к политической сфере деятельности, определив главной её функцией воздействие на общественное мнение. Предмет публицистики, по мнению М. С. Черепахова, – «непосредственное политическое постижение действительности, её осмысление в свете насущных задач времени – всегда со строго определённой позиции»10. Д. М. Прилюк отмечает, что «публицистичность рождается на почве социальных конфликтов, в острых политических ситуациях или в дни важных общественных свершений»; что для публициста характерны выбор актуальных тем, активное вмешательство в общественную жизнь, ясное понимание во имя чего он выступает11. Идейное, смысловое наполнение публицистических текстов, отразивших дух своего времени в созвучных эпохам жанровых формах, стали предметом изучения исследователей, «по векам» рассмотревших публицистику на ранних стадиях её становления12.
Последовательное изучение публицистики в научном дискурсе относится к 1960–1970-м гг., когда в русле теории журналистики и литературоведения начинается всестороннее осмысление природы публицистики как особого типа текстов, имеющих генетическую связь со словесностью и отражающей всё многообразие устной и письменной речевой культуры, в пространстве которой развивались литература и журналистика13. В это время теория публицистики заявила о себе как самостоятельная, автономная область научного знания. Значительная часть исследований была посвящена рассмотрению соотношения публицистичности и художественности в тексте14. Развернувшаяся на страницах журнала «Вопросы литературы» в 1970-х гг. дискуссия «Наследие русских революционных демократов и современность»15 позволила выработать общность в понимании публицистики как уникального творческого феномена, обладающего специфическими чертами, отличающими его от других видов литературного творчества. Расходясь в деталях, исследователи предложили рассматривать публицистику как вид общественно-политический творческой деятельности, в основе которой лежит воздействие на общественное мнение, диалог с аудиторией, ярко выраженная личностная позиция автора. Особое внимание уделялось художественным ресурсам публицистики, эстетике мысли, эмоциональной выразительности. В ходе обсуждения проблем творческого и идейного наследия публицистов отмечалась иллюзорность представлений об исследованности этого наследия, подчёркивалась недостаточная разработанность общеметодологических подходов, слабая изученность литературного мастерства.
При изучении природы публицистики был выделен ряд проблем, характерных для многих исследователей. Определяя специфику публицистики через формы общественного сознания, одни исследователи включали её в сферу искусства, другие – в сферу науки. Так, Я. Р. Симкин утверждал: «Она, как и литература, принадлежит к области искусства, а не науки, а если она не является искусством, то и публицистикой тоже не является16. Трудно не согласиться с Е. А. Корниловым и Е. Г. Мермельштейном, считавшими, что такая односторонняя соотнесённость не позволяет в полной мере выявить специфику публицистики, и заявлявшими, что публицистика по своему содержанию может быть и научной, и художественной, и политической17. Исследуя идейно-художественное содержание публицистики, Е. П. Прохоров резонно заметил, что предмет публицистики своеобразно проявляет себя в различных родах, видах, жанрах и стилях публицистики – и эти смещения (то в сторону науки, то в сторону искусства, то в сторону экономических явлений, то в сторону морально-этических проблем и т. д.) следует рассматривать как неизбежность и необходимость»18. Синтетический характер публицистических текстов исследователи объясняли их зарождением на стыке с другими областями творческой деятельности. Изучение этой проблемы остаётся актуальной и в современных исследованиях19.
Дискуссия 1970-х выявила также ряд других проблем, касающихся определений публицистики, её функций, жанровых форм и терминологии.
Совершим небольшой экскурс в историю терминологии, рассмотрим, как появился термин «публицистика» и как эволюционировало понятие, в нём заключённое. Когда в русском языке появилось само слово «публицистика» – точно не известно. Во всяком случае, оно не попало ни в один словарь русского языка (или в словарь иностранных слов) на протяжении всего XVIII в. и первой половины XIX в. Вопрос о происхождении термина «публицистика» впервые рассмотрела В. Г. Березина20, обратившая внимание на то, что первоначально слово «публицист» было зафиксировано в словаре Н. Яновского, где сказано: «Публицист – тот, кто пишет о публичном праве или учит оному; писатель, учитель публичного права»21. Такое толкование слова «публицист» давалось лексикографией в течение всей половины XIX в. И оно, по наблюдению В. Г. Березиной, отражало существовавшую тогда языковую практику: например, у Пушкина слово «публицист» встречается неоднократно, но неизменно с одним значением – как специалист, знаток публичного права22. Кроме того, В. Г. Березина предположила, что термин «публицистика» имеет русское происхождение, поскольку в европейских языках трудно найти эквивалентное понятие. Аналогичное мнение было высказано Е. П. Прохоровым: «В англо-американской литературе этот термин вообще не принят; в западно-германских исследованиях он употребляется для обозначения всех (кроме информации) произведений, распространяемых по каналам массовой коммуникации и рассчитанных на массовое воздействие»23. К этим наблюдениям присоединяются и современные исследователи24. Таким образом, можно предположить, что и сам термин, и понятие, в нём заключенное, отражает специфику как самого этого явления, так и его бытования именно в российской словесности.
И всё же живая речь не укладывалась полностью в определения, которые предлагались лексикографией. В то время как из словаря в словарь переносилось слово «публицист» в значении специалиста по публичному праву, В. Г. Белинский ввёл употребление этого слова в более близком нам значении. Причём, в языке самого Белинского семантика слова «публицист» не оставалась неизменной: она расширялась и углублялась, приобретала новые качества по мере развития его общественных, эстетических и журналистских взглядов25.
Так, в 1830-е годы Белинский воспринимал слово «публицист» как производное от слова «публика» и вкладывал в него определённый (и единственный) смысл – силу воздействия автора на читателей. Публицист, по Белинскому, – тот, кто пишет не для узкого круга специалистов, а ориентируясь на более широкие читательские круги – на публику, на общество. Следовательно, Белинского прежде всего интересует, как пишет публицист и к кому он адресуется. Такой подход к деятельности публициста Белинский сохранит и позже.
Однако к середине 1840-х годов у Белинского возникает уже новый, дополнительный угол зрения на деятельность публициста. По его мнению, – это тот писатель и журналист, который не только обращается к широкой публике и умело воздействует на неё, но и затрагивает серьёзные общественные вопросы, глубоко волнующие современников. Так вырисовывается третий аспект деятельности журналиста (и, соответственно, третье значение термина «публицист» – о чём пишет публицист. Публицистом в полном смысле слова Белинский считал издателя и сотрудника журнала «Московский телеграф» Н. А. Полевого, который отвечал всем трём основным требованиям, предъявляемым Белинским к публицисту: во-первых, он как публицист имел дело «не с аудиториею, а с обществом»26, во-вторых, обладал ярким талантом публициста и потому «имел большое влияние» на современников (IX, 146), в-третьих, несмотря на строгости цензуры, постоянно касался злободневных, актуальных общественных вопросов, используя приёмы «по поводу» и «кстати» (IX, 693). В то же время публицистическую книгу Н. В. Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», написанную в лучших традициях духовной публицистики (жанров проповеди, исповеди, посланий), вынесшую на обсуждение глубочайшие вопросы русской жизни, которые Ф. М. Достоевский назвал «проклятыми» и которые развивал затем в своей публицистике в русле почвеннических воззрений27, – Белинский отвергает как чуждую ему по мировоззрению.
Выделив три основных момента понятия «публицист» – о чём, как и для кого писать, – Белинский намного опередил своих современников и лексикографию, которая ещё долго продолжала держаться однозначного определения слова «публицист», предложенного в 1806 г. Н. Яновским. В своём понимании термина «публицист» Белинский близко подошёл к тому, что через десятилетие скажет Н. Г. Чернышевский в полемической статье «Г. Чичерин как публицист» о характере деятельности публициста, его предназначении, настаивая на том, что публицист не может быть беспристрастным наблюдателем, он должен иметь «живое сочувствие к современным потребностям общества», что «служение отвлечённой науке не его дело; он не профессор, а трибун и адвокат»28.
В 1864 г. российская лексикография впервые зарегистрировала слово «публицистика» и ввела более широкое (по сравнению с предыдущими словарями) толкование слова «публицист». Это сделано в «Настольном словаре» Ф. Толля, где зафиксировано уже не одно, а два значения слова «публицист»: «Публицист – собственно название учёных, занимающихся наукою положительного государственного права и правом народов; обыкновенно так называют всех вообще писателей о гражданских и общественных случаях»29. Объяснение нового для русской лексикографии слова «публицистика» вскрывает его связь со вторым (новым) значением: «Публицистика – литературные произведения, трактующие о социальных и общественных вопросах»30. Следовательно, слово «публицистика» могло появиться (и появилось) в русской лексикографии не раньше, чем в толковании слова «публицист» было отражено его второе, социальное значение.
В советской словарной литературе этот термин закрепился в значениях, отразивших его основные характеристики: «Публицистика – род литературы и журналистики; рассматривает актуальные политические, экономические, литературные, философские и другие проблемы с целью воздействия на современное общественное мнение, нравы и существующие политические институты, укрепить или изменить их в соответствии с классовым интересом (в классовом обществе) или социальным и нравственным идеалом. Публицистика – один из видов журналистских текстов, основными характеристиками которого являются актуальность и масштабность разрабатываемой темы, эмоциональная насыщенность изложения, тенденциозность и пристрастность автора, полемичность, литературное мастерство»31. В других определениях эта содержательная и функциональная характеристика публицистики дополняется указанием форм и видов её существования: «Публицистика (от лат. publicus – общественный), род произведений, посвящённых актуальным проблемам и явлениям текущей жизни общества. Носит классовый и партийный характер; играет важную политическую и идеологическую роль, влияя на деятельность социальных институтов, служа средством общественного воспитания, агитации и пропаганды, способом организации и передачи социальной информации. Публицистика существует в словесной (письменной и устной), графически изобразительной (плакат, карикатура), фото и кинематографической (документальное кино, телевидение), театрально-драматической, словесно-музыкальной формах. Свойства публицистики нередко проникают в художественные и научные произведения, придавая им качество публицистичности»32.
Существует термин для обозначения современной публицистики, представленной главным образом в сетевой среде – «публицистика 2.0» (мобилизационный потенциал, диалог в реальном времени и др.)33. В современной словарной литературе заметно стремление уйти от идеологизированных формулировок, обращаясь преимущественно к сущностным характеристикам явления. Так, в словаре-справочнике «Медиалингвистика в терминах и понятиях» автор статьи «Публицистика» С. Г. Корконосенко даёт развёрнутое определение понятия, акцентировав внимание на двух значениях: публицистика как вид творческой деятельности и как род произведений. В авторском комментарии отмечены характерные черты этого феномена – как результат научных рефлексий XX в.: связь с литературой и журналистикой, разнообразие видов и форм, личность автора и пр.34.
Примечательно, что в этом современном издании предпочтение в терминологическом определении формы отдаётся понятию «род», а не «жанр». Вопрос о соотношении этих двух терминов не раз обсуждался исследователями. Слово «жанр» отсутствовало в русском языке первой половины XIX в. Оно впервые зарегистрировано в русской лексикографии только в 1864 г. во втором томе «Настольного словаря для справок по всем отраслям знаний, изданном Ф. Толлем35. Обычно вместо слова «жанр» употребляли слово «род», реже – «вид». Характерно название теоретической статьи «Белинского – «Разделение поэзии на роды и виды» (1841). «Род» в значении «жанр» литературного произведения часто встречается у Пушкина. Если во французском источнике встречалось слово genre, его переводили как «род». Имея в виду афоризм Вольтера «все жанры хороши, кроме скучного», К. Н. Батюшков писал: «Все роды хороши, кроме скучного. В словесности все роды приносят пользу языку и образованности»36. Так же перевёл слово «жанр» в афоризме Вольтера и Белинский. В статье «И. А. Крылов» (1845) он заметил: «Вольтер прав, сказав, что все роды хороши, кроме скучного… и несовременного, прибавим мы»37. И спустя четыре месяца он вернётся к этой мысли в статье-памфлете «Тарантас», где даст более развёрнутое толкование изречения Вольтера: «Наше время вполне принимает глубоко мудрое правило Вольтера: «все роды хороши, кроме скучного». Но мы в отношении к этому правилу гораздо последовательнее самого Вольтера, который противоречил своему собственному принципу, держась преданий и поверий французского псевдоклассицизма. К правилу Вольтера: «все роды хороши, кроме скучного» наше время настоятельно прибавляет следующее дополнение: «и несовременного», – так что полное правило будет «все роды хороши, кроме скучного и несовременного»38. Сформулированным им теоретическим положением, касающимся природы литературных жанров, Белинский руководствовался в течение всей своей литературно-критической деятельности. Это было связано с пониманием им современности как важнейшего критерия ценности художественного творчества, с публицистическим характером его литературной критики.
По словам современного исследователя Ю. К. Руденко, развёрнутой теории жанров до сих пор не существует ни в теории литературы, ни в теории журналистики39. «Понятие жанра, с тех пор, как оно возникло, увязывалось и продолжает увязываться с более общими понятиями литературных родов и видов», – пишет автор40. И действительно, в широко распространённом в XX в. учебном пособии Л. И. Тимофеева «Основы теории литературы» жанрами именуются литературные роды, а литературные виды – соответственно жанровыми формами41. Исходя из утверждения И. И. Виноградова, «содержание художественного произведения определяется как осознанное отражение жизни (идейное содержание), а форма – как образная форма42.
Исследователь публицистики Б. Я. Мисонжников, рассматривая механизм взаимодействия содержания и формы произведения словесности, отмечает, что этот механизм «зарождался очень давно и в течение длительного времени развивался как основополагающий фактор текстотворчества, являясь вместе с тем уникальным объектом исследования философов, литературоведов, культурологов, специалистов в области семиотики, искусствоведения, теории публицистики»43. Особенность формообразования публицистики, существовавшей первоначально в недрах словесности и развивавшейся в лоне журналистики, отражает, по мнению исследователя, все достижения «вербального текста, построенного при помощи символической знаковой системы» и вобравшей «основные алгоритмы текстообразования произведения на основе общих законов, свойственных общей словесности как цивилизационному институту», и в то же время (добавим мы вслед за автором) – для публицистики, как имеющей свои особенности проявления текстовой онтологии44.
Общеизвестно, что по мере развития литературы и падения ранее господствовавших принципов нормативной эстетики, нарастал и усиливался процесс так называемого «смешения жанров». Соответственно в литературной критике и публицистике повсеместно падал интерес к жанровой форме произведений, а их эстетическая и тем более идейно-публицистическая оценка переставали зависеть от места произведения в жанровой иерархии искусства. На первый план выдвинулся критерий индивидуально-стилистической уникальности авторов и их произведений, и в эту же плоскость переместился вопрос о качестве и характере внутрилитературных «влияний» и «взаимодействий», в том числе между литературой и журналистикой. Жанровая терминология стала играть сугубо вспомогательную роль. На недавнем научном форуме этот вопрос вновь был поставлен на обсуждение историком и теоретиком журналистики Е. А. Ахмадулиным, заявившим о необходимости научно-обоснованной типологизации жанров, что существующая система жанров создавалась интуитивно, а не на основе исследования текстов. «Не имея под собой типологической базы, – утверждает исследователь, – эти практические формально-логические структуры лишь методически обслуживают «профессиональный договор» о формах текстов. Именно поэтому речь постоянно идёт о взаимодействии, метаморфозах, диффузии жанров, не имеющих единой основы для их деления и жестких критериев для их определения»45. Проблема утраты жанровой определённости, ставилась и раньше исследователями. В 1960–1970-х гг. В. В. Учёнова обратила внимание на процесс, который она назвала диффузией жанров или размыванием жанровых границ. Суть диффузии – взаимообогащение жанров в ходе активного взаимодействия. Особенно активный процесс появления новых жанров и обновление традиционных литературных (публицистических, журналистских) форм мы наблюдаем в периоды общественного подъёма, драматических событий или переломных моментов в истории общества, государства, когда новые идеи транслируются в новых или обновлённых формах.
Об исторической обусловленности содержания и формы литературного произведения (публицистического – в особенности) писали многие исследователи46, обращая внимание на эволюционный принцип культурно-исторической изменчивости, когда любое произведение или стилевая система могут внезапно вновь актуализироваться в художественном процессе, ведя к возникновению или обогащению традиции. К концепции циклического характера общественного развития обращается и Ю. Б. Балашова в размышлениях о трансформациях публицистики в переходные периоды социокультурного развития: «Особую востребованность публицистики в переходные периоды жизни общества определяет сопутствующий им кризис устоявшихся ценностных ориентаций, потребность в опоре на авторитетные суждения в ситуации поиска новых мировоззренческих ориентиров»47.
Каноничность жанровых форм как совокупность темы и приёмов её композиционно-стилистического решения является подвижной системой, отражающей своё время. Эта связь прослеживается в развитии литературы, литературной критики, журналистики и, особенно, публицистики – во всех её разновидностях. Определяющим свойством этих текстов является публицистичность – эмоционально-образная обращённость к актуальным вопросам современности. Такой характер имела литературная критика Белинского, который создал особый тип статьи – публицистического литературного обозрения, отвечавшего потребностям времени и запросам читателей, а также отражавшего характер автора, его яркую и неповторимую личность. Каждая эпоха порождала яркие имена публицистов, отразивших не только идеи, но и дух времени, нашедший воплощение в поэтике, новых жанровых формах. Это наблюдение Л. Е. Кройчик иллюстрирует на примере периода горбачёвской «оттепели», когда «на газетно-журнальных полосах, в эфирах ТВ и РТ появились подзабытые жанры обозрения, комментария, интервью, эссе» и когда «традиционные жанры статьи и корреспонденции обретали новые черты, становясь ощутимо образными»48. Автор ставит задачу «по-новому посмотреть на классификацию жанров, тем более, что «процесс эволюции был продолжен в восьмидесятые-девяностые годы, чему способствовала радикальная политическая, идеологическая и экономическая смена парадигм государственного развития и радикальные перемены в общественном сознании»49.
Эволюция жанров, детерминированная характером эпохи, на всех этапах развития публицистики выражалась в наиболее созвучных времени и востребованных аудиторией формах. Так было в период «оттепели» XIX века, хрущёвской «оттепели» XX века, так было в периоды отечественных войн, когда публицистика заполняла все поры вербального и невербального существования. Эти примеры наглядно отражают процессы влияния общественной жизни на идейно-тематическую (содержательную) характеристику и трансформацию жанровой структуры публицистики каждого исторического периода.
Этот процесс продолжается и сейчас, в новых условиях общественного и технологического развития, в современных форматах. Происходит изменение формы бытования публицистических текстов. Суть, нерв публицистики – быть историей современности, субъективно, тенденциозно отражать действительность… – то, о чем писали исследователи в XX веке – эти характеристики (с поправкой на идеологию), определяющие природу публицистики и описанные в трудах Черепахова, Учёновой, Прохорова, Здоровеги и других, остаются в основе своей неизменными.
В последние годы в трудах исследователей отмечен крен в ценностно-ориентирующую роль публицистики. Об этом пишет исследователь аксиологии журналистики В. А. Сидоров: «Не случайно в настоящее время наблюдается рост интереса российских учёных и публицистов к идеалам и ценностям, которые некогда были присущи нашему обществу, которые культивируются сегодня и, возможно, будут определять его облик завтра»50. Автор подчёркивает, что рост этот, «никем специально не направляемый и не возбуждаемый», совершенно объективный. Обозначившаяся тенденция, по мнению автора, означает «что мыслящая часть общества, несущая на себе нравственную ответственность за состояние его духовной жизни, всё больше убеждается в своевременности становления ценностных констант в повседневной практике общественной жизни51. Эти тенденции отмечают и другие исследователи, занимающиеся изучением истории и современной публицистики52.
Однако, несмотря на позитивные явления, происходящие в общественных настроениях, исследователи по-прежнему констатируют тревожные признаки утраты влияния публицистического слова, что связано как со снижением публицистического мастерства, так и модальностью публицистического высказывания. Вряд ли можно согласиться с И. М. Дзялошинским в том, что «наиболее адекватным термином, обозначающим все возможные регуляторы коммуникации является понятие матрицы»53. Всякая матрица, в том числе и медиаматрица, о которой пишет автор, это всего лишь шаблон, а шаблон никогда не заменит настоящего творчества. Прав Л. Е. Кройчик, утверждающий, что «матриевизация лишает публицистическое произведение эстетической привлекательности, авторской индивидуальности, оригинальности в трактовке темы»54. То есть, автор как личность перестаёт быть интересным аудитории, а публицистический текст утрачивает свою концептуальную ценность. Публицистическое произведение отражает взгляд автора на окружающую действительность. И поскольку, по слова Л. Е. Кройчика, «понятие единства формы и содержания – понятие неотменимое»55, то вполне уместно говорить о единстве мировоззренческих и эстетических основ авторской точки зрения. Модальность публицистического высказывания зависит не только от индивидуальных особенностей личности, стиля автора. Но главное в том, что угол зрения публициста – категория мировоззренческая, идеологическая. Идеологическо-мировоззренческая позиция автора, по словам Ю. К. Руденко, выражается «в открытом манифестировании художником своих взглядов и симпатий, либо прямо политических, социальных, философских, и проч… либо демонстративно эстетических, выступающих, однако, в роли общемировоззренческого (а то и непосредственно политического) авторского кредо»56.
Нельзя не оговорить одного актуального в нынешней идеологической ситуации обстоятельства. В современных медиа почти безраздельно господствует идеология так называемого «постмодернизма» и его новейшей модификации – «постпостмодернизма». Провозглашая постулат «тотальной деидеологизации», постмодернизм в действительности опирается на те же категории, что и классическая домодернистская философия, которая их выработала на протяжении многовекового развития. Среди них – такие как объективное / субъективное; абсолютное / относительное; истина / заблуждение; свобода / необходимость; истина / идеал / идеология; форма / содержание и пр. Таким образом, лозунг «деилогизации» так же идеологичен, как и все те идеологии, которые он принялся «деконструировать», – и постмодернизм есть не что иное, по выражению Ю. К. Руденко, как «ещё одна идеология, но идеология, так сказать, лукавая»57.
То, что выдаётся в постмодернизме за исходные основания своей концепции, утверждает исследователь, в действительности является его идеологической целью – обеспечить монопольную идеологизацию (в духе «тотальной деконструкции») человеческого сознания вообще, его тотальное зомбирование, а это значит – «его десакрализацию, денационализацию, дегносиологизацию, даже просто делогизацию!..»58.
Для русского художника и публициста всегда была важна прежде всего содержательная сторона его творческого волеизъявления, что, собственно и придавало его творчеству характер тенденциозности: здесь нужно вспомнить Гоголя и всю «гоголевскую школу» русской литературы, Толстого, Достоевского и Щедрина, Некрасова, Белинского, Чернышевского, идеология каждого из которых была собственным открытием и находилась по отношению к общественному сознанию в позиции, с одной стороны – эвристической (ищущей мировоззренческую истину, вырабатывающей её), с другой – учительной (проповеднической).
Так что коренные понятия классической эстетики – идейность и тенденциозность – отнюдь никуда не исчезли. Напротив, когда все господствовавшие ранее идеологические системы либо рухнули, либо скомпрометировали себя, самое время оглянуться на публицистическое наследие ушедших веков и посмотреть на некоторые процессы в контексте исторической традиции, не забывая о логике и аксиоматике мысли.
Громова Людмила Петровна,
доктор филологических наук, профессор,
заведующая кафедрой истории журналистики СПбГУ
gromova_spb@mail.ru
l. gromova@spbu.ru
С. Г. Корконосенко
Движение теории журналистики: через призму терминологии
Автор рассматривает тенденции и противоречия в развитии теории журналистики в меняющемся обществе и в условиях модернизации технико-технологической базы ее функционирования. Вопросы теории ставятся в связи с динамикой терминологического аппарата в науке о журналистике. Обзор имеющегося опыта составления терминологических словарей выявляет высокую активность на этом направлении и вместе с тем нехватку фундаментальных энциклопедических разработок. Условием восполнения этого дефицита служит достижение согласия в исследовательском сообществе по коренным вопросам теории журналистики. Одним из магистральных путей к согласию служит использование контекстного подхода, предполагающего сосуществование и взаимодополнение различных теоретических традиций в рассмотрении журналистики. Вместе с тем данный подход оправдает себя в случае, если для науки сохранится журналистика как общее объектное поле исследовательского труда.
Ключевые слова: теория журналистики, теория медиа, сущность, терминология, контекстный подход.
Неразрывная связь развития теории с обновлением терминологического аппарата не нуждается в специальном доказательстве. Но в литературе встречаются и дальнейшая детализация этой идеи, заслуживающая специального внимания. Например, в одной из недавних публикаций говорится следующее: «Журналистика и журналистские роли не имеют “истинной” сущности; они существуют потому и так, как мы о них говорим. Дискурсивная перспектива позволяет нам “де-эссенциализировать” институт журналистики и поместить его в контекст дискурсивного построения и пересогласования»59. Тем самым предлагается, во-первых, отказаться от безнадежных попыток прийти к всеобщему согласию относительно сущности журналистики (“деэссенциализировать” дискуссии) и, во-вторых, признать, что принципиальные вопросы решаются в соответствии с тем, как мы думаем о явлениях журналистики и как их называем на языке понятий и следом за тем – терминов.
Вряд ли эти смелые тезисы найдут безоговорочную поддержку в среде исследователей. Однако взгляд на терминологический аппарат как на своего рода кодовую панель теорий и концепций представляется не только допустимым, но и реалистичным. Когда тот или иной исследователь предлагает свое видение современной журналистики, он в качестве кода доступа к своим построениям выбирает ключевое понятие. Так, автор заявляет, что журналистика в современных российских условиях не в состоянии решать свои основные задачи, и термин «журналистика» «используется скорее в угоду отечественной духовной традиции, сориентированной на идеи просвещения, философского осмысления действительности, нежели для практического смысла». И следует переход к коренному терминологическому обновлению: «Не пришла ли пора целиком «вписать» это понятие в более обтекаемый термин – “массовые коммуникации”?»60.
Приведенный пример далеко не единичен. В 2000-х годах обновление терминологии стало одной из самых популярных тем в теоретико-журналистских публикациях. Нет необходимости перечислять многочисленные публикации и высказывания на эту тему, подтверждающие ее актуальность, – она, на наш взгляд, не требует доказательств. В проблемном плане важнее разобраться в причинах и следствиях, то есть в том, во-первых, какие факторы и обстоятельства вызывают повышенный интерес к модернизации терминологии в области журналистики и, во-вторых, каким образом следует учитывать их воздействие в теоретической работе. Так мы представляем себе цель своего исследования.
Для начала попытаемся обозреть опыты решения задачи по построению свода терминов, сквозь призму которого видно понимание журналистики. Словарных изданий необычайно много, и это дополнительно свидетельствует как о потребности в адекватном терминологическом аппарате, так и о хаосе, царящем в мире журналистских понятий и слов. Потребность ощущают сотрудники информационной индустрии, и навстречу их ожиданиям появляются всевозможные вспомогательные справочники. Многообразие присуще и международной, и российской профессиональной среде. Приведем некоторые примеры:
break: опубликовать важную или драматическую историю в первый раз. Освещать последние новости – это значит сообщать о событии, которое все еще продолжается; journalism: бизнес и ремесло производства контента для СМИ; link: слово или изображение для клика на веб-странице, которые направляют вас на другую страницу или сайт; maestro: сотрудник, который работает с журналистами, редакторами, фотографами и дизайнерами для планирования и создания специальной трактовки истории61.
Как несложно заметить, авторы предельно упрощают толкование понятий, в том числе базовых, тех, которые вызывают напряженные дискуссии в академических кругах (journalism), и делают выбор на основе личных предпочтений (maestro в приведенном значении не встречается в других словарях). Кроме того, они предлагают отнюдь не универсальные дефиниции. Так, break в других источниках понимается либо как «когда история опубликована в первый раз»62, либо как «место, на котором история переходит с одной страницы на другую, но особенно из одной колонки в другую»63. Такому любительскому решению задачи не приходится удивляться, поскольку авторами прикладных справочников становятся люди от редакционной практики, которые далеки от научно-терминологических дискуссий; характерно, что в биографической справке об одном из них подчеркивается, что он работал в газетах в качестве редактора, дизайнера и колумниста64.
В России инициативу создания подобных пособий для сотрудников СМИ нередко берут на себя творческие объединения журналистов65. При этом составители не скрывают, что в их произведениях профессионализмы (наименования, имеющие хождение в узкой производственной среде) перемешиваются с явно жаргонной лексикой: «Сникерснуть – растормошить автора материала, потрясти для получения материала»; «Хрип – аудиозапись, сделанная по телефону (она же Хрипушка)» и т. п.66 Дайджесты такого приземленного уровня ни в коей мере не должны становиться объектом научной критики, но они и ни в коей мере не заменяют собой серьезной академической продукции.
Иные претензии ощутимы в публикациях, дающих более или менее развернутое толкование понятий. Часть из них также базируется на включенности автора в производственную жизнь редакций, что сказывается и на подборе слов, и на манере их интерпретации – беллетризованной, близкой к публицистическому стилю. К примеру, можно прочитать такое: «информационная война – громко сказано, но это противостояние одного СМИ другому. Как водится, заканчивается ничем» (безотносительно к иным толкованиям, содержащимся в огромном массиве специальной литературы) или «поза – притворство, неискреннее поведение, рисовка… Подчеркнутое позерство в поведении журналиста – прямой путь к предвзятости в трактовке темы материала»67. Иное по объему и степени достоверности знание предлагается в случаях, когда словарная статья соотносится с литературой вопроса и включает в себя документальное обоснование определений. Тогда перед читателем предстают такие описания: «Информационная война – этот термин впервые оказался в фокусе общественного внимания в связи с войной в Персидском заливе в 1991. <…> В наиболее понятийно концентрированном смысле под информационной войной следует понимать борьбу сторон за достижение превосходства над противником в своевременности, достоверности, полноте получения информации, скорости и качестве ее переработки и доведении до исполнителей»68. Цитируемая книга сопровождается обширным списком использованной литературы, что говорит об основательности проделанной работы. Словарные издания с таким подходом к материалу по праву могут быть отнесены к разряду энциклопедических.
Русскоязычных энциклопедических словарей по журналистике в 2000-е годы появилось немало, хотя, как правило, они выходят с пометкой «Подобный словарь выпускается впервые», причем география публикаций весьма широка, она включает в себя различные города России и стран СНГ69. Отдельного упоминания заслуживает уникальный справочник по медиалингвистике70, в котором, при отчетливо речеведческой направленности содержания, раскрываются понятия более широкого предметно-теоретического и профессионально-производственного спектра.
Краткий и, конечно, не абсолютно полный обзор словарно-терминологической литературы дает основание заключить, что в этом направлении ведется постоянная, разнообразная и довольно интенсивная работа. Вместе с тем для неудовлетворенности состоянием дел, о чем говорилось в начале статьи, есть поводы и основания. Вопрос даже не в том, что среди названных и прочих изданий нет такого, которое обладало бы нормативной силой или хотя бы наибольшей известностью и авторитетностью. В условиях идейного плюрализма и доступности практически любых источников справочной информации мечтания о всеобщем согласии и единомыслии сродни иллюзиям. Вопрос заключается в том, насколько устойчиво все здание научной терминологии, построенное на традиционных основаниях.
Как нам представляется, неизбежный новый этап в создании и собирании терминов должен начаться с определения этих оснований. Слов нет, было бы желательно согласиться о базовых представлениях на консенсусных началах. Только в этом случае можно будет приступать к разработке системы, а не сборников разнородных по концептуальному происхождению дефиниций. Однако, как отмечалось в начале статьи, преодолеть разночтения в понимании сущности профессии не получится, тем более что и сама она становится как никогда многоликой. Как отмечают современные авторы, «модернистская мечта о согласованности и консенсусе является заблуждением… Журналистика превращается из более или менее согласованной отрасли в чрезвычайно изменчивую и очень разнообразную практику»71. Значит, надо прежде всего разобраться в факторах, вызывающих эту пластичность и вариативность профессии, а следом за тем – описывающей ее терминологии. Следующим шагом должен стать выбор методологии, примиряющей и объединяющей, насколько возможно, специалистов, стоящих на различных теоретических платформах.
В своем исследовании мы прослеживаем направления теоретических споров об эволюции журналистики, идущих сегодня в мировой и отечественной науке. С этой целью рассматриваются публикации, вызывающие резонанс в научной среде, поскольку в них предлагается то или иное видение будущего журналистики. Как правило, авторы публикаций выявляют фундаментальные факторы, способствующие ее коренному преобразованию или, наоборот, самосохранению в сущностных чертах. В качестве гипотезы мы выдвигаем тезис о том, что такие факторы сильно воздействуют на содержание журналистской деятельности и способы ее осуществления, как и на теоретические представления о ней и ее терминологический аппарат, но не влекут за собой коренного переворота в науке.
Активная дискуссия о главных векторах развития теории журналистики идет и в России, и в международном сообществе, и терминологический дискурс является одним из ее проявлений и отражений. Промежуточным итогом дискуссии могла бы стать фундаментальная энциклопедия журналистики, по возможности лишенная субъективизма и разноголосицы в трактовке базовых понятий. Примеры для подражания и творческого переосмысления поставляет международная практика. Так, несколько переизданий выдержала “Encyclopedia of communication theory”72. Двухтомник включает в себя более 300 статей, при 200 авторах из 10 стран мира, с разных континентов. Основное содержание дополнено читательскими указателями, в которых, во-первых, все теории сгруппированы в тематические блоки, во-вторых, представлены имена теоретиков с обозначением их научных интересов, в-третьих, дана хронология событий в истории научной мысли по вопросам коммуникации. По иной методической схеме построена монография “Mass communication theory”73. Здесь за структурообразующий принцип взята эволюция научных взглядов, в тесной взаимосвязи с движением в социальной, коммуникационной и журналистской практике. В теоретико-концептуальном отношении данные издания отличаются целостностью и непротиворечивостью, поскольку в основание положены постулаты англосаксонской школы коммуникативистики. Характерно, однако, что отечественные ученые и их концепции в изучении журналистики и массовых коммуникаций в обеих книгах обойдены молчанием. Таким образом, российский читатель в пакетном режиме получает реестр имен, воззрений, категорий, понятий и терминов, пришедших из зарубежной социокультурной среды. И сказанное относится отнюдь не только к названным энциклопедиям.
Здесь мы переходим к рассмотрению первого из основных факторов, вызывающих модернизацию терминологии в отечественной теории журналистики, а именно воздействию зарубежных источников, прежде всего англоязычных. Факт воздействия не требует доказательств, вопрос заключается в том, как его оценивать и до какой степени ему способствовать. При этом даже сторонники заимствования и адаптации зарубежного теоретико-концептуального аппарата признают: «Исследователи могут давать разные определения одним и тем же процессам и использовать термины как синонимичные, что приводит к обозначению одним термином диаметрально противоположных процессов. Хотя в большинстве своем исследователи лояльно относятся к данной “терминологической свободе”… некоторые ученые критически воспринимают пренебрежение унифицированностью терминологического аппарата»74. Мы склонны присоединиться к критикам такой «терминологической свободы». Российские теоретики журналистики обоснованно отмечали, что «зарубежные исследователи, развивая свои концептуальные идеи, стремились едва ли не “во что бы то ни стало” представлять их в “индивидуализированном” своеобразном терминологическом обличии»75. На этом фоне призыв непременно заимствовать и адаптировать звучит неубедительно.
Гораздо более взвешенными, а главное продуктивными представляются рассуждения европейского аналитика коммуникаций Нико Карпентье о путях преодолении антагонизма научных школ: «доминирование одного языка [lingua franca – универсальный язык. – С. К.] может уменьшить концептуальное разнообразие и обеднить наш академический язык(и) и стили письма <…> различные слова в разных языках позволяют подчеркнуть различные аспекты значений важнейших обозначений. Иными словами, социально-коммуникативные процессы не так легко схватить одним конкретным понятием, и лингвистическое разнообразие действительно играет значительную роль»76. В самом деле, анализ семантики популярных в русском речевом обороте слов показывает, как трудно уместить их значения в иноязычные заменители. Так, отечественные лингвисты обращают внимание на то, что, в отличие от некоторых других культур, «российские взгляды на коммуникацию проявляются прежде всего в двух ключевых терминах – общение и коммуникация, причем первый связан с человеческим контактом и межличностным взаимодействием, а второй – с информационным обменом и коммуникационными технологиями»77.
Личностность, субъектность информационного взаимодействия передаются словом «общение», которое ясно выражает гуманитарную сущность поведения человека в медиасреде.
Приведенные суждения перекликаются с идеями интернационализации и международного научного обмена. Только обмен ни в малейшей степени не понимается как однонаправленный процесс. В мировой литературе новейшего времени интернационализация соотносится с тенденцией к девестернизации концепций и методики труда в изучении журналистики и коммуникаций, то есть к отказу от глобального господства англо-саксонского академического дискурса и равноправному взаимодействию разных национальных школ. Суть проблемы точно выразили южноафриканские исследователи: «Важным является различие между подходами, ориентированными на диалог или включение. Даже если различные журналистики включены в общемировом масштабе, некоторые из них могут остаться на положении маргинальных или отчужденных, как “альтернативные” журналистики… и, следовательно, неспособных оказывать влияние на доминирующий поток для его изменения, что было бы возможно при подлинно диалогическом подходе»78.
Не будем множить цитаты, подобные высказывания и точки зрения были нами подробно представлены ранее79. Выводы, как нам думается, самоочевидны: восприятие иноязычной терминологии – это естественный процесс, особенно в современном мире без границ, но это и не магистральный путь построения отечественной терминологической системы. Даже компромиссное уточнение «адаптация» не служит страховкой от противоречий и неувязок при копировании иной по происхождению лексики. Адаптировать нужно к среде, имеющей сколько возможно отчетливые и устойчивые качественные характеристики. Средой для терминологии является теоретико-концептуальный аппарат российской журналистики, который, в свою очередь, соотносится с реальным состоянием отечественной, а также мировой журналистской практики. Конечно, наука может опережать практику, подсказывать последней образцы для подражания, быть «лучше» практики и т. д. Но она генетически не может игнорировать производственную и профессиональную реальность. Для какой же реальности предназначена гипотетическая адаптация?
Гармоничнее всего заимствованный понятийно-терминологический материал встраивается в те обстоятельства, которые идентичны порождающей его практике, то есть, в нашем случае, журналистике ведущих западных держав. Именно ей в западной литературе регулярно ставятся летальные диагнозы. Адаптация терминологии, характеризующей исчезающий феномен, фактически лишается смысла. Вместе с тем, по наблюдениям европейских исследователей, декларируемый кризис является кризисом той профессиональной парадигмы, которая принята журналистами на Западе, тогда как в других районах планеты журналистика прогрессирует и сталкивается с конкретными, практическими проблемами, подлежащими рассмотрению. Соответственно, «изучение журналистики с незападной точки зрения не должно быть просто побочным направлением журналистских исследований; оно может поставить под сомнение ключевые положения о журналистике, которые мы давно принимаем как должное»80. Думается, что сказанное в полной мере относится к модернизации терминологии.
Перейдем ко второму фактору модернизации, явственно обозначенному в текущих публикациях, а именно к взрывному развитию информационно-коммуникативных технологий. В той или иной форме в литературе говорится о том, что цифровой век потребовал обновления теоретико-концептуального аппарата в науке. Нет и не может быть возражений против тезиса об отмирании устаревающих догматов, в том числе под влиянием технико-технологического прогресса. Более того, следует внимательно прислушаться к голосу тех теоретиков, кто идет дальше констатации технического перевооружения. По их версии, в «постцифровом» мире не столь важно, «имеет ли человек доступ к новейшим потребительским гаджетам или нет… Что же это значит – быть ‘пост’ цифровым…? Одним из способов ответа было бы предположение, что ‘постдигитал’ – это гораздо в большей степени о способе мышления, чем о технологии, если эти вещи вообще можно разделять…»81. Бытие человека и общества приобрело небывалое прежде измерение – медиажизнь (media life), что было зафиксировано в литературе, как отечественной82, так и зарубежной83.
Значит, научно-познавательная мысль должна концентрироваться на вопросах о том, насколько радикальны произошедшие перемены, влекут ли они за собой коренное преобразование журналистики и, соответственно, способов мышления о ней, то есть к концептуальному и терминологическому перевороту. В дискурсе о современной журналистике онтология, гносеология и лексикология связаны неразрывно. Данную связь отчетливо видят те зарубежные исследователи, кто выступает за взвешенный подход к вопросам принципиальной важности. Отвергая скоропалительные и крайние выводы о «конце» журналистики и науки о ней, они пишут, что «в ответ на тревожные события в отдельных западных странах ученые выступили с призывами «перестроить’, ‘пересмотреть’, ‘переделать’, ‘реконструировать’, ‘переосмыслить’ и ‘переизобрести’ журналистику… и даже ‘переосмыслить еще раз»»84. Между тем крупные изменения в журналистике, благодаря новым технологиям и онлайн-формам новостей и конвергентным мультимедийным редакциям, это не уход от бренда журналистики в принципе, а всего лишь ломка стандартов, заимствованных из американских и британских моделей85.
Самое прямолинейное решение задачи «переизобретения» лежит на линии замены объекта изучения – от журналистики к каналам и технологиям, через которые она предстает миру. Поскольку веяния реконструкции доносятся из ведущих западных стран, в российском контексте сливаются воедино оба фактора – зарубежное влияние и технологический скачок. Правда, надо оговориться: международное сообщество отнюдь не единодушно голосует за пересмотр понимания журналистики и сопровождающей ее функционирование терминологии. Мы проверили надежность популярных отсылок к мировой практике, которая якобы изживает журналистику в пользу более «современных» медиа, на материале представительных научных конференций. За основу была взята программа англоязычной конференции ICA – крупнейшей глобальной ассоциации исследователей коммуникаций, – проходившая в мае 2020 года. В названиях докладов слова journalism, journalist встретились 125 раз – ровно столько же, сколько media, то есть внимание к ним распределяется паритетным образом. Для сравнения мы обработали программу конференции «Журналистика в 2020 году», проходившую в Москве в феврале 2021 года: журналистика, журналист – 29, медиа – 97. Конечно, анализ не претендует на репрезентативность, но при всей ограниченности материала нельзя не увидеть, что в России мы отказываемся от привычной терминологии, но при этом действуем явно не в унисон с глобальным научным процессом. Заметим на полях, что mass communication / массовая коммуникация почти совсем не встречается в темах докладов, то есть этот термин уходит из активного употребления.
Не случайно в России рождается проект под названием «От теории журналистики к теории медиа». Его инициаторы предлагают следующее переосмысление ретроспективы и перспективы отраслевой науки: «В прошлом отечественные ученые неоднократно предпринимали попытки наиболее точно обозначить область исследования медиа. Определение уникального пространства исследований с самостоятельным теоретико-концептуальным и методологическим аппаратом привело к образованию достаточно стабильной и развитой системы теоретической рефлексии – “теории журналистики”. Однако в контексте цифровых преобразований и активного расширения медиасферы ее широкое и полноценное применение оказалось невозможным»86.
Приведенное высказывание вызывает целый ряд сомнений, даже в плане точности определений. Первое. Теоретики журналистики в прошлом отнюдь не стремились обозначить область исследования медиа – они работали в своей области, в журналистике, и именно это понятие включалось в название многочисленных монографий, учебников и учебных дисциплин, что, впрочем, происходит и сегодня. Второе. Самостоятельный теоретико-концептуальный и методологический аппарат призван отражать явления в журналистике, которая, как мы выяснили выше, не исчезла из профессиональной и общественной практики и, следовательно, сохраняется потребность в этом аппарате, включая терминологию. Третье. Категорическое «применение оказалось невозможным» звучит как объявление о ликвидации целой отрасли знания, с чем вряд ли согласятся активно работающие в ней специалисты. Возможно, есть резон в формировании нового научного направления с собственной объектной базой (к ней, возможно, будет относиться входящая в моду терминологическая новация «медиаисследования»), но только не за счет вытеснения и подмены другой, сложившейся ранее.
Внимательное рассмотрение движения в теории заставляет усомниться в высокой продуктивности таких вытеснений и подмен. Исследователь онлайн медиа Р. Салаверриа, чья компетентность в данной области получила международное признание, опубликовал примечательную статью под названием «Цифровая журналистика: 25 лет изучения». Он пишет: «Эти первые 25 лет цифровых медиа не были особенно плодотворными с точки зрения создания новых теорий для общей интерпретации журналистики. Идеи великих мыслителей XX века в области социальной коммуникации, журналистики и общественного мнения… по существу, продолжают формировать теоретическую интерпретационную структуру»87.
Журналистика меняет свое технологическое оснащение, даже покидает традиционные носители своего содержания, и при этом остается собой и по-прежнему приковывает к себе внимание научного сообщества. По мнению авторитетных в мировом сообществе специалистов, «“цифровое” в цифровой журналистике – это механизм, а не среда, передний план, а не фон, сцена, а не реальность. Именно в этом смысле “цифровое» дает журналистике возможность вести свою продолжающуюся борьбу за существование и верное определение»88.
Из каких научно-дисциплинарных полей приходит тяготение к медиа, СМИ, массовым коммуникациям взамен журналистики? Зная предметные области разных наук, ответить не так уж сложно, тем более что сторонники замены сами заявляют о своих предпочтениях: «Теорию СМИ создали социологи. Причем зарубежные. Вероятно, российским исследователям не хватает ощущения причастности к созданной теории, российских интерпретаций и рефлексий, референций к отечественной теории журналистики. В работах социологов мы не находим рассмотрения журналистики и создания теоретических описаний журналистики, но находим системное изучение процессов массовой коммуникации в структуре общества»89. Такая суженность дисциплинарного горизонта не получает поддержки со стороны авторов, ратующих за многомерность подходов к журналистике и усиление гуманитарного начала в ее изучении. По их оценкам, «почти пятидесятилетний опыт создания советской науки о журналистике показывает, что создаваемая в рамках позитивистской парадигмы (социологическая школа журфака МГУ) теория не смогла стать адекватной нынешним условиям и требованиям профессиональной среды. Она даёт лишь один срез феномена журналистики (экономическая целесообразность…), но не может стать основанием общей теории»90.
Pulsuz fraqment bitdi.