Kitabı oxu: «Семёновские чтения»

Сборник статей
Şrift:

Пленарное заседание

Сотрудничество и противоречия: Швеция, Дания и Норвегия в рамках Кальмарской унии (1397–1523 гг.)

Щеглов А.Д.
доктор исторических наук, доцент Московский педагогический государственный университет

Аннотация: В 1397 году в городе Кальмаре, в связи с коронацией монарха Эрика Померанского, Швеция, Дания и Норвегия, наряду с принятием акта о коронации, заключили соглашение о вечной унии. Обстоятельства создания документа не вполне ясны; текст имел ряд странных особенностей, его юридическая сила являлась спорной; в дальнейшем многие политические деятели Скандинавских стран не имели точного представления о содержании договора. У Кальмарской встречи в формальном отношении оказалось два итога: надлежащим образом оформленная, всеми признанная личная уния под властью Эрика Померанского и спорная, мало афишируемая бессрочная уния. Реальным итогом стала фактическая уния, история которой стала историей сотрудничества, противоречий, конфликтов, поисков компромисса, столкновения политических принципов, борьбы за власть между фракциями магнатов.

Ключевые слова: история, международные отношения, Средние века, скандинавские страны, Кальмарская уния

Annotation: In 1397, in the city of Kalmar, in connection with the coronation of King Erik of Pomerania, two documents were passed by the delegates from Sweden, Denmark and Norway – the coronation act and the treaty on eternal union. The circumstances, under which the latter document was created, were somewhat obscure; the text had strange peculiarities, and its legal force could be put into question. Subsequently, many prominent Scandinavian politicians lacked a definite knowledge of the contents of the union treaty. Regarding the formal aspect of the meeting of 1397, there were two different results: 1) the perfectly drawn, commonly acknowledged act on the personal union, and 2) the ambiguous, loosely known agreement on the eternal alliance. Yet the practical outcome consisted in the fact that the union became a reality. Its history was full of contradictions, cooperation and conflicts, search of compromise, clashes of political interests and struggle for power between Scandinavian noble factions.

Key words: history, international relations, the Middle Ages, scandinavian countries, the Union of Kalmar

В истории Дании, Швеции и Норвегии период с конца XIV по начало XVI века – особое время. Формально сохраняя самоуправление, эти королевства заключили союз под властью общего монарха. Соглашение было составлено в 1397 году в шведском городе Кальмаре; отсюда название союза – Кальмарская уния.

У унии имелись предпосылки: историческая общность скандинавов, близость языков и культуры, сотрудничество магнатов, возникновение «скандинавской» знати с владениями по разные стороны границ. Скандинавами был уже накоплен опыт личных уний – шведско-норвежской, норвежско-датской [1, с. 405–430; 2, с. 114–128].

Во второй половине XIV в. в условиях внутриполитической борьбы часть шведских магнатов провозгласили королем Швеции Альбрехта Мекленбургского (1364–1389 гг.). В дальнейшем усилились противоречия между магнатами и монархом, обострилась борьба за лены. В ходе конфликта оппозиционеры взяли курс на союз с Данией и Норвегией. К этому времени произошли изменения династического характера. После смерти датского короля Вальдемара IV Аттердага и норвежского монарха Хокона Магнуссона королем Дании и Норвегии был провозглашен Олаф Хоконссон, сын Хокона Магнуссона и его вдовы, дочери Вальдемара Аттердага – Маргреты. Несовершеннолетний король, попечительницей которого являлась Маргрета, имел права и на шведский престол.

В 1387 г. Олаф Хоконссон умер. Регентшей Дании и Норвегии была провозглашена Маргрета. К ней обратились за помощью шведские противники Альбрехта Мекленбургского, объявив ее правительницей своей страны. В ходе борьбы с мекленбуржцами фактически сложилась скандинавская уния – союз, юридически закрепленный в 1396 г., когда королем Дании и Швеции был провозглашен внучатый племянник Маргреты – герцог Эрик Померанский, ранее, в 1388 г., ставший также королем Норвегии.

Летом 1397 г. Маргрета и Эрик прибыли в Кальмар, где было созвано собрание государственных советников и других аристократов трех стран. Результатом совещания стало принятие двух документов: акта о коронации Эрика Померанского и соглашения о союзе трех государств.

Первый из документов, датированный пятницей после дня святого Кнута (13 июля), записан на пергамене и создан от имени всех шестидесяти семи участников встречи. Акт объявлял о коронации Эрика Померанского на шведский, норвежский и датский престол и о признании его власти над тремя королевствами. Второй документ – договор о вечной унии – датирован тем же 1397 годом, но днем святой Маргариты, который по разным календарям выпадал на 13 или на 20 июля. В заключительной части акта перечислены лица, от имени которых он создан: архиепископы Лундский и Уппсальский, епископы Роскилльский и Линчёпингский, пять шведских и четыре датских рыцаря, настоятель кафедрального собора в Осло и три норвежских рыцаря – всего 17 человек. В соглашении указывалось, что документ должен быть скреплен их вислыми печатями. В действительности только десять из перечисленных лиц приложили печати, причем непосредственно под текстом соглашения. Документ был записан на бумаге, содержал описки и исправления.

В документе говорилось: он создан в связи с избранием Эрика Померанского королем Дании, Швеции и Норвегии. Король Эрик в течение жизни будет союзным монархом. После его смерти королевствам также надлежит иметь общего суверена; он должен быть избран в каждой из стран. Если у предыдущего монарха имеются сыновья, королем следует избрать одного из них. Между королевствами заключается союз. Каждая из стран во внутренних делах руководствуется своим правом, а король довольствуется полномочиями, которыми его наделяют законы и обычаи данной страны. Законы одного из королевств не могут применяться в другом. Страны-участницы унии не должны воевать друг с другом, «но, да будут все как одно королевство под одним королем». Они обязаны оказывать друг другу военную помощь и не предоставлять убежище лицам, объявленным в любом из трех королевств вне закона. Король, в каком бы из этих королевств он ни находился, и «те его советники, которые там будут присутствовать, но обязательно по сколько-то от каждого королевства», получают полномочия вести международные переговоры и заключать внешние соглашения от имени всех стран-участниц унии.

В завершающей части документа содержалось обязательство изготовить акты о заключении унии, содержащие перечисленные положения, по два экземпляра для каждого из королевств, выполненные на пергамене и скрепленные печатями короля, правительницы Маргреты, членов государственных советов, а также торговых городов Дании, Швеции и Норвегии [3, s. 31–37].

Свидетельства о том, что указанные экземпляры были созданы, отсутствуют. Известно другое: в 1425 г. в Дании по повелению короля Эрика была изготовлена нотариальная копия договора [3, s. 36]. В акте указывалось: оригинал, написанный на бумаге, не имеет повреждений. На соглашении сохранились три печати: архиепископов Якоба и Хенрика, а также рыцаря Стена Бенгтссона. Из остальных печатей, ввиду их древности или по другим причинам некоторые повреждены, некоторые уничтожены. Таким образом, договор имел тот же вид, что и сегодня. При этом вероятно, что большинство печатей, которыми скреплено соглашение, были повреждены намеренно.

Кальмарская уния и обстоятельства ее заключения начали привлекать внимание историков уже в XVI в. Первым автором, который в историческом сочинении указал, что на встрече в Кальмаре было заключено соглашение об унии, стал богослов и хронист Олаус Петри. Новая стадия в изучении унии наступила на рубеже XVI–XVII веков, когда датский историк Арильд Витфельд обнаружил текст союзного договора и опубликовал его в своей хронике.

С конца XVIII в. ученые стали обращать внимание на странные особенности документа. Из шестидесяти семи аристократов, что присутствовали на съезде в Кальмаре, в качестве учредителей унии указаны только семнадцать. Нет сведений, что указанные семнадцать человек были наделены полномочиями. Отсутствуют данные о выполнении обязательства изготовить по два экземпляра для каждого из королевств. Ученые предположили, что дошедший до нас текст носил предварительный характер и не был ратифицирован странами – участницами унии.

Начиная с трудов датского специалиста К. Палудан-Мюллера (40 годы XIX в.), объектом анализа стала форма акта: употреблена бумага, а не пергамен; печати поставлены прямо под текстом; из семнадцати участников соглашения печати приложили только десять, хотя согласно договору должны присутствовать все семнадцать печатей.

Палудан-Мюллер предположил, что документ представлял собой протокол о намерениях, созданный скандинавскими магнатами. Он не устроил Маргрету и не был ратифицирован [4].

С иной концепцией выступил шведский ученый У.С. Рюдберг. Он подверг анализу поставленные под документом печати. Итог был таков: гарантами договора выступили семь шведов и три датчанина; норвежских печатей под документом нет. Рюдберг пришел к выводу: Кальмарское соглашение являлось не проектом или предварительным протоколом, а проработанным документом. Перечисленные 17 человек, очевидно, являлись авторитетными участниками встречи, уполномоченными подписать союзный договор. Но этот договор не вступил в силу, поскольку в полном составе поставили печати представители только одной из стран – Швеции, а из шести датчан это сделали лишь трое. Главным обстоятельством, которое привело к срыву соглашения, стал отказ норвежцев присоединиться к договору, после чего не было смысла создавать шесть официальных экземпляров [5, s. 567–595].

С других позиций рассматривал документ Л. Вейбулль. Анализируя форму акта, он сделал вывод: акт является проектом договора, но не трехстороннего, а двустороннего – между скандинавскими аристократами и правительницей Маргретой. Разногласия двух сторон привели к тому, что соглашение не было утверждено [6, s. 115–142].

Значительное влияние на исследования Кальмарской унии оказала концепция Э. Лённрута. В документах унии, по мнению Лённрута, отразилась разница программ: монархической, проводимой в жизнь датским режимом, и конституционной, выражавшей интересы шведских магнатов. Если в документе о коронации подчеркивалось, что Эрик Померанский является общескандинавским королем «Божьей милостью», «во имя Бога», то в соглашении об унии не говорилось, что союзная власть монарха – от Бога. Напротив, акцентировалось, что король избран. Его полномочия делегированы снизу, сословными группами стран-участниц соглашения, и прежде всего аристократией. В связи с этим власть короля ограничена законодательством.

Подобная программа, считал Лённрут, не устраивала Маргрету, целью которой была сильная скандинавская монархия с наследственной властью датского короля. Отсюда, по мнению Лённрута и его последователей, следовал провал соглашения; программные расхождения между шведской аристократией и датскими правителями унии обусловили борьбу в период тройственного союза [7, s. 32–67].

Датский исследователь А. Э. Кристенсен полагал: на характере союза сказалась позиция аристократов Дании. Во многом их интересы совпадали с интересами королевской власти. Однако усиление монарха в то же время представляло угрозу для их прав и свобод, ресурсов, военного и политического могущества. Поэтому в ряде моментов истории датские магнаты, выступая за ограничения власти союзного монарха, проявляли солидарность со шведскими аристократами: сословные интересы возобладали над государственными [8, s. 44–60].

Характерные особенности имела интерпретация проблемы специалистами Норвегии. Они разделяли мнение, что роковую роль на кальмарских переговорах сыграли норвежские участники. Норвежская делегация в Кальмаре была значительно менее представительной, чем шведская и датская: отсутствовали архиепископ, епископы, канцлер королевства. Возможно, присутствовавшие на встрече норвежцы не имели полномочий заключать подобные соглашения. Наконец, для Норвегии, которая, в отличие от Дании и Швеции, являлась наследственной монархией, принятие условий унии было чревато серьезными политико-правовыми изменениями.

В связи с этим у ученых возникла гипотеза: участники встречи в Кальмаре заключили предварительное соглашение. Текст был отправлен в Норвегию, чтобы государственные мужи этой страны могли с ним ознакомиться. Норвежцы, очевидно, сочли условия неприемлемыми: уния, по словам историка X. Кута, «была похоронена в Норвегии» [9, s. 73–104].

Исследователи конца XIX – середины XX в. опирались на вывод У. С. Рюдберга о том, что под текстом соглашения нет норвежских печатей. Однако в 1960 г. была опубликована работа Н. Скьюм-Нильсена, обнаружившего в штудиях Рюдберга недочеты. Анализ показал: одна из печатей могла принадлежать норвежскому делегату. В связи с этим ряд исследователей пересмотрели свои концепции: отказ норвежцев присоединиться к соглашению уже не расценивался как очевидный факт [10, s. 1–40].

Последующие историки обобщили накопленный опыт. Опираясь на предшествующие работы, договор проанализировал Кристенсен А. Э . Его интерпретация такова. Известно, что в 1396 г., за год до кальмарской встречи, обсуждалось заключение договора, содержащего обязательства не вести друг с другом войну и не проводить внешнюю политику, ущемляющую интересы какого-либо из трех королевств. Однако на переговорах 1397 года был поднят и вопрос о вечном политическом союзе. Разногласия, очевидно, оказались велики; полноценного договора заключено не было. Были созданы своего рода протокол встречи и акт о коронации. Результатом стало создание скандинавской монархии под властью датского режима, что и было целью Маргреты. В то же время документ касательно унии рассматривался как имеющий значение: об этом свидетельствует хранение в королевской канцелярии среди особо важных актов. Участники переговоров не взяли на себя ответственность за утверждение договора, а последующая ратификация по каким-то причинам не состоялась. Тем не менее, документ, оказавшийся, таким образом, неутвержденным проектом, был скреплен печатями части участников переговоров. Маргрете и Эрику Померанскому этот документ был необходим – как акт о вечном, а не временном союзе, как основание для шведской и норвежской военной помощи и как гарантия того, что противники Маргреты или Эрика не получат убежища в Швеции или Норвегии. Союзный договор был нужен датским правителям унии и как доказательство престижа их монархии, в частности в свете переговоров о династических браках Эрика Померанского и его сестры с наследниками английского престола.

Отношение современников к документу являлось противоречивым. Многие письменные памятники скандинавских стран XIV–XV вв., повествующие о событиях 80–90-х годов XIV в., содержат сведения об избрании Эрика Померанского королем Швеции, Дании, Норвегии, а также о коронации в Кальмаре. Однако относительно вечного союза анналы и хроники молчат. Очевидно, что содержание договора и факт его заключения либо не афишировались, либо игнорировались [11, s. 166–171].

Многое в истории акта об унии 1397 г. останется тайной. При отсутствии сведений о ходе переговоров суждения историков носят гипотетический характер. До нас дошел результат: на Кальмарской встрече были приняты два документа. Первый – акт о коронации – проработан, утвержден и надлежащим образом оформлен. Второму документу – договору об унии – придан своего рода полуофициальный характер. У Кальмарской встречи 1397 г., таким образом, в формальном отношении было два итога: надлежащим образом оформленная, всеми признанная личная уния под властью Эрика Померанского и юридически спорная, мало афишируемая бессрочная уния. Реальным итогом стала фактическая уния.

Через некоторое время обострились противоречия союзного режима с различными группами населения Швеции и Норвегии, а также с дворянской оппозицией в Дании. В Швеции около 1434 г. началось восстание, возглавленное незнатным дворянином, сыном горного мастера Энгельбректом Энгельбректссоном. Восстание потерпело поражение, но нанесло удар по режиму Эрика Померанского. Вскоре вспыхнули восстания в Норвегии и в Дании. В 1439 г. датские и шведские аристократы объявили о свержении Эрика Померанского. В 1440 г. датчане провозгласили королем герцога Кристофера Баварского. Так был нарушен договор 1397 г., согласно которому скандинавам надлежало сообща избирать монарха. Вскоре Кристофер Баварский был провозглашен королем Швеции, а затем и королем Норвегии. Идея союзной монархии осталась актуальной, но политико-правовые основы унии следовало возродить или создать заново.

Интересы магнатов различались. Датские аристократы в основном стремились к сохранению унии. В Швеции сформировались два крыла аристократии. Одно – продатское – было заинтересовано в короле, который не вмешивался бы в политику магнатов, оказывал им поддержку. Другое крыло сделало ставку на правителя из своей среды, на которого магнаты могли бы опереться. В национальном правителе были заинтересованы и мелкие дворяне, бюргеры, горные мастера, свободные крестьяне. Народ верил, что правитель-швед сократит налоги, защитит от произвола. Схожая расстановка сил присутствовала в Норвегии. Часть магнатов стремилась опереться на датского короля, сблизиться с датской аристократией. Другие аристократы (и представители иных слоев населения) добивались самоуправления, соблюдения местных традиций.

После смерти Кристофера Баварского (1448 г.) вновь началась сложная политическая борьба. В Дании королем был провозглашен граф Кристиан Ольденбургский (Кристиан I, 1448–1481 гг.). В Швеции также возобновилась борьба за власть; победили сторонники Карла Кнутссона – противники унии под властью датского короля.

На норвежский престол претендовали Кристиан I и Карл Кнутссон. Норвежская знать разделилась. Летом 1449 года на заседании государственного совета – риксрода в Осло было принято решение избрать Кристиана I. Однако сторонники Карла Кнутссона пригласили в Норвегию короля Карла. Жители восточных областей Норвегии провозгласили Карла королем. Несмотря на народную поддержку, которую имел Карл Кнутссон, большинство членов риксрода являлись сторонниками Кристиана I, который победил в борьбе за норвежский престол.

На шведско-датских переговорах весной 1450 г. стороны заключили договор: после смерти Кристиана I и Карла Кнутссона Швеция и Дания будут находиться в вечной унии под властью короля, которого изберут представители Швеции и Дании. Внутренним управлением каждого из королевств будут ведать его жители. Норвегии предоставлялась возможность присоединиться к договору. Соглашение не было претворено в жизнь; через некоторое время Дания и Норвегия заключили сепаратный договор о двусторонней унии.

В Швеции участниками борьбы за власть и за лены стали три коалиции. Первую возглавили выходцы из родов Оксеншерна и Васа, которые нередко поддерживали датского монарха. Оппозицию составили Карл Кнутссон и его сподвижники. При их поддержке Карл Кнутссон дважды приходил к власти. Третьей силой явился клан Аксельссонов – магнатов, имевших владения в Дании и Швеции. Несмотря на датское происхождение, Аксельссоны, из-за противоречий с королем Дании, примкнули к шведской патриотической оппозиции. Последовал новый этап борьбы, завершившийся победой «антидатской» фракции.

Карл Кнутссон вновь взошел на трон. В Швецию вторглось войско Кристиана I. В ходе войны умер Карл Кнутссон; регентом Швеции был провозглашен Стен Стуре старший. Война окончилась в 1471 г. битвой при холме Брункеберг близ Стокгольма. Рыцари, наемники и союзники Кристиана I потерпели поражение от рыцарей и ополченцев, возглавляемых Стеном Стуре. В шведской историографии эта победа долгое время преподносилась как веха в освободительной борьбе. Современные историки уточняют: сражение 1471 г. явилось итогом противостояния двух шведско-датских дворянских группировок.

Смерть Кристиана I (1481 г.) и восшествие на датский престол его сына Ханса создали возможность для переговоров. Вопрос о восстановлении унии был вынесен на совещание летом 1482 г. Норвежская делегация на переговоры не прибыла. Встреча приобрела характер шведско-датских переговоров. Было принято решение о возобновлении тройственной унии и выработан проект нового союзного договора.

Однако вопрос о возрождении унии требовал участия делегатов всех трех королевств. Была назначена новая встреча магнатов в Хальмстаде в январе 1483 года, на которую прибыл король Ханс. Но на сей раз не явилась шведская делегация. Переговоры приняли двусторонний характер. Их результатом явилось создание Хальмстадского рецесса – договора об условиях признания Ханса норвежским монархом. Вопрос о возведении Ханса на шведский престол остался открытым. Для его решения было назначено очередное совещание, которое началось в конце августа 1483 г.

Результатом совещания стал так называемый Кальмарский рецесс 1483 г. Многие из его положений имелись и в более ранних постановлениях и проектах – например, обязательства править в соответствии с местными законами, не отдавать в залог замки и лены, не сокращать доходы короны. Однако король Ханс не ратифицировал рецесс [12, s. 20–53]. На очередных шведско-датских переговорах в Кальмаре в 1484 г. был заключен лишь договор о вечном мире; вопрос о возведении Ханса на шведский престол разрешения не получил. Последовали новые попытки переговоров и конфликты, кульминацией которых стали Стокгольмская кровавая баня (расправа короля Кристиана II над шведскими оппозиционерами) и восстание под руководством Густава Эрикссона Васы – будущего короля Швеции. В 1523 году Швеция окончательно вышла из унии.

Таким образом, история Кальмарской унии – это история сотрудничества и противоречий. До середины XX века ученые находили в Кальмарской унии историю взаимодействия государств – Дании, Швеции, Норвегии. Затем обрела популярность иная трактовка: история Кальмарской унии – прежде всего история борьбы политических принципов. Позднее специалисты стали понимать природу Кальмарской унии иначе, подчеркивая, что важность имели не только программные расхождения, но и борьба за власть между политическими фракциями, которые подчас включали в себя магнатов разных скандинавских стран.

Список использованных источников и литературы

1. Сванидзе А.А. Северная Европа в XII–XV вв // История Европы. М.,1992. Т. II. С. 405–430.

2. Сванидзе А.А. Швеция в период Кальмарской унии. Начало сословной монархии (конец XIV – начало XVI в.) // История Швеции. М., 1974. С. 114–128.

3. Norges gamle love. Række II / Utg. A. Taranger. Christiania, 1912. Bd. I. 288 S.

4. Paludan-Müller C. Observationes criticae de foedere inter Daniam, Sveciam et Norvegiam auspiciis Margaretae reginae icto / C. Paludan-Müller. København, 1840.

5. Sveriges traktater med främmande makter jemte andra dit hörande handlingar / Utg. O.S. Rydberg. Stockholm, 1883. Bd. II.

6. Weilbull L. 1397 års unionsbrev och dess rättsgiltighet. Scandia. Stockholm, 1931. Bd. 4. S. 115–142.

7. Lönnroth E. Unionsdokumenten i Kalmar 1397. Stockholm et al., 1958. B. 24. S. 32–67.

8. Christensen A.E. Erik af Pommerens danske kongemagt. Stockholm, 1951. Bd. 21. S. 44–60.

9. Koht Н. Dronning Margareta og Kalmar-unionen. Oslo, 1956.

10. Skyum-Nielsen N. Ett videnskabligt falsum i debatten om Kalmarunionen. Stockholm, 1960. Bd. 26. S. 1–40.

11. Christensen A.E. Kalmarunionen og nordisk politik. Copenhagen, 1980.

12. Carlsson G. Kalmar recess 1483. Stockholm, 1955.

Межгосударственные отношения в эпоху античности

Роль оракулов знаков в политическом дискурсе в Греции в V в. до н.э

Горохова А.В.
кандидат исторических наук, доцент Московский педагогический государственный университет

Аннотация: Автор приходит к выводу, что оракулы знаков играли значительную роль в политической жизни Греции в V в. до н.э. Это удается проследить благодаря обращениям Кимона, Алкивиада и Лисандра к оракулам Зевса в Додоне и Зевса Амона в Ливии. Проведенный сравнительный анализ характера обращений показал, что все три политика желали заручиться поддержкой оракулов знаков для осуществления своих замыслов во внутренней и внешней политике.

Ключевые слова: Оракулы знаков, Додона, Амон, Кимон, Алкивиад, Лисандр.

Annotation: Author comes to the conclusion that lot oracles took considerable part in the political life of Greece in V BCE. Consultations of Cimon, Alcibiades and Lysander in the shrines of Dodona and Libya give us a remarkable evidence of that fact. Comparative analysis of the consultations revealed that politicians tried to gain oracles‘ support in their home and foreign policy.

Key words: Lot oracles, Dodona, Amun, Cimon, Alcibiades, Lysander.

Религиозная и политическая жизнь в Древней Греции были тесно переплетены. Сложно себе представить деятельность отдельного политического лидера, замыслившего провести тот или иной амбициозный план без опоры или поддержки религиозных центров Эллады. Однако, к концу Vв. до н.э. произошла определенная эволюция религиозного сознания эллинов [14]. Несомненно, это не могло не сказаться на общем плане консультаций политиков, в частности, с таким влиятельным святилищем как Дельфы. Тем не менее Дельфы были отнюдь не единственным религиозным центром Эллады. Экстатические оракулы, ярким представителем которых был дельфийский, всегда находились в центре внимания политиков. Прежде всего это можно объяснить характером пророчеств-ответов, которые можно было трактовать в ту или иную пользу. В связи с этим возникает ряд вопросов, которые требуют отдельного исследования. Что собой представляли оракулы знаков? Обращались ли к ним политики и как часто это имело место быть? Какова была роль оракулов знаков в политическом дискурсе?

Под оракулами знаков принято подразумевать те святилища, где жрецы давали прорицания, интерпретируя природные явления или же вытягивая жребий. Среди оракулов знаков самым знаменитым и древним был оракул в Додоне. Исследователи до сих пор не могут прийти к общему мнению в вопросе о времени возникновения святилища с оракулом [18, c. 40]. Однако первые сведения о нем содержатся в «Илиаде» [2, XVI, 233 сл.].

Павсаний говорит, что будущее предрекали по «воркованию голубей и шелесту священного дуба» [7, VII, 21, 1]. Знамения истолковывали жрецы или три жрицы, для этого необходимо было особое вдохновение. Г. Парк полагает, что прорицания в Додоне отчасти воспроизводило обряды Дельф [24, c. 91], где в период расцвета святилища пророчествовали три пифии. Мысль на сравнение со святилищем в Пифо также наводит своеобразный способ предсказания будущего, о котором говорит Платон. В диалоге «Федр» [10, 244, b] философ сравнивает додонских жриц с Пифией («дельфийская прорицательница и додонские жрецы находились в состоянии исступления»), т.о., для толкования знамений было необходимо вдохновение, что не являлось особенностью знаковых оракулов. Поэтому Додонское святилище существенно отличалось от других оракулов этой подгруппы.

Для того чтобы вызвать вдохновение, проводились разные подготовительные, священные обряды (вроде омовений, курений, жертвоприношений и т. п.), но о них не сохранилось определенных сведений. Здесь также проводилось гадание по жребию, сведения об этом содержаться в труде Цицерона [16, I, 34, 76]. Вопрошавшие на свинцовых табличках [25, c. 100, c. 259] писали свои вопросы Зевсу, затем их сгибали так, чтобы не было видно надписи, сделанной вопрошавшим. Сверху таблички ставили инициалы, или писали имя, чтобы можно было узнать, кому бог дал утвердительный или отрицательный ответ. Таблички складывали в сосуд, из которого жрица их потом извлекала и в тоже время знаком [24, c. 92] показывала, был ли ответ бога благоприятным или же неблагоприятным. При происхождении этого вида гадания Г. Парк также указывает на возможность его заимствования из Дельф [24, c. 92].

На наш взгляд это утверждение можно поставить под вопрос, поскольку не существует прямых сведений о том, что гадание по жребию в Дельфах было древнее, чем в Додоне. Также необходимо отметить, что этот тип гадания считался в Греции одним из наиболее древних и самых правильных [10, 244, a]. Таким образом, с тем же успехом можно предположить, что практика предсказания по жребию была заимствована Дельфами из Додоны.

В источниках также есть упоминания о «додонской меди». Это был пожертвованный керкирцами медный таз, поставленный на столбе, возле которого на другом столбе стояла медная статуя мальчика, державшего в руке бич из трех медных цепочек с игральными костями (ἀστράγαλος) на концах.

По свидетельству Страбона [26, VII, 329] эти кости касались таза и, ударяясь об него при малейшем ветерке, производили протяжные звуки. Первоначально этот дар керкирцев служил только для украшения, и выражение «додонский таз» или «додонская медь», «додонский бич» употреблялось в виде поговорки для обозначения болтливого, никогда не умолкающего человека. Возможно, в более поздние времена, производились гадания и по звукам, производимым ударами бича о таз [5, c. 178].

Упоминания об этом оракуле встречаются в римских источниках. У Сервия, написавшего комментарии к «Энеиде» Вергилия, содержаться сведения о гадании по журчанью воды источника, протекавшего у корня священного дуба [1, III, 466]. Возможно, жрицы пили эту воду для пробуждения вдохновения перед гаданием, как в Дельфах Пифия – воду Кассотидского источника [5, c. 179].

Однако Додона была далеко не единственным святилищем в Элладе, в котором существовала практика предсказания будущего посредством оракулов знаков. Среди прочих святилищ можно упомянуть Дельфы, Олимпию и др. Тем не менее, в контексте данного исследования особый интерес представляет святилище Зевса Амона в Ливии, поскольку рассмотренные ниже три случая обращения греческих политиков, к оракулам этого типа также связанны и с ним.

Античная традиция оставила крайне мало упоминаний о роли оракулов знаков в политической истории Эллады V в. до н.э. Однако, известно, что такие случаи все же были. Особый интерес представляет обращение к оракулу Амона афинского полководца Кимона. По свидетельству источников, после одержанных побед в ходе Греко-персидских войн афиняне в 459 г. до н. э. вмешались во внутренние дела Персии, отправив на помощь повстанцам в Египте флот 200 кораблей [27, I, 104; 109-110], [3, IX, 71; 74–75; XII, 3]. Затем в 450–449 гг. до н.э. военные действия велись на Кипре. Во главе афинских войск стоял незаурядный политик Кимон, он нанес стремительное поражение персидскому флоту недалеко от кипрского города Саламина.

По свидетельству Плутарха, Кимон также стремился организовать вторичный поход против Египта, при этом античный автор красочно повествует о тех неблагоприятных знамениях, которые сопутствовали политику в этом походе. У него же мы находим сведения о том, что Кимон отправил посланников к оракулу Амона [11, 18], хотя автор не говорит, с какой целью они были туда отправлены, можно предположить, что политик пытался заручиться поддержкой иноземного божества в своем завоевательном походе. При этом Плутарх передает весьма туманно, что бог Амон повелел удалиться, так как «…сам Кимон находится-де уже при нем». Посланцы же прибыв в лагерь греков, находившийся тогда у границы Египта, узнали, что Кимон умер. Подсчитав, прошедшее количество дней с того момента как бог отослал их назад, они поняли, что слова бога говорили о кончине Кимона.

Не исключено, что смерть политика по прошествии столь долгого времени обросла разными легендами, о которых упомянул Плутарх, однако нас во всей этой истории больше всего заинтересовало посольство к богу Амону. К сожалению сведения античной традиции о нем крайне скупы, и мы можем лишь догадываться об истинной цели посещения оракула. Возможно, Кимон действительно хотел вопросить бога о том, сколь благоприятен будет исход предстоящих битв на территории Египта, однако настораживает вышеприведенный ответ оракула. Вероятно, Плутарх привел более позднюю версию этих событий.

Второй случай обращения к оракулу Амона связан с подготовкой к Сицилийской экспедиции амбициозного афинского политического деятеля Алкивиада. Источники дают нам все основания утверждать, что Дельфы приняли активное участие, чтобы предотвратить экспедицию. Так, жрецы из Дельф сообщили о том, что вороны исклевали золотое изображение Паллады – дар Афин из добычи, захваченной у персов, но афиняне отказались в это верить, настаивая на том, что это все выдумано жрецами, подученных сиракузянами. Тогда «оракул велел доставить из Клазомен в Афины жрицу, за нею послали, и оказалось, что имя привезенной Гесихия, т. е. Тишина.

Беречь именно ее, тишину, божество наставляло тогда афинян» [13, с. 13]. Таким образом, из Дельф пришел отрицательный оракул, призывавший афинян не начинать военных действий. Возможно, такой ответ был дан в связи с негативным отношением жреческой коллегии к Афинам. Вероятно, «этот оракул скорее свидетельствует в пользу проспартанской ориентации Дельф и на этом этапе войны» [4, c. 341]. Аутентичность последнего пророчества вызывает сомнение у Г. Парка [23, c. 199]. Однако О. В. Кулишова признает данный оракул подлинным: «общий контекст сообщения Плутарха выглядит вполне достоверно» [4, c. 341].

Отрицательный ответ из Дельф поставил под сомнение начало экспедиции. Однако Алкивиад «…полагаясь на других гадателей, из каких-то древних оракулов выводил заключение, что в Сицилии афинян ждет громкая слава. И от Амона к нему явились какие-то провидцы передать предсказание, что афиняне захватят всех сиракузян» [13, с. 13], [17, c. 31]. Ответ оракула Амона, как мы видим, был благоприятным. Возможно, такое пророчество было дано в силу того обстоятельства, что слава о могуществе Афин вышла за пределы Эллады и была также известна в других странах, и поэтому не было никаких сомнений в победе Афин.

По свидетельству Павсания [7, VIII, XI, 12] афиняне перед экспедицией получили положительное вещание из Додоны – «заселить Сицилию», из чего можно сделать вывод, что жречество этого святилища поддерживало политику Афин. Однако Павсаний тут же замечает, что «…Сицилией называется небольшой холм недалеко от Афин. Они же (афиняне А. В.), не вдумавшись в смысл этого указания, втянулись в иноземные походы и в войну с сиракузянами.». Однако такая трактовка пророчества из Додоны античным автором вызывает у нас некоторые сомнения, не исключено, что она могла возникнуть уже после того, как афиняне потерпели поражение.

Третий случай обращения к оракулу Амона, античная традиция связывает с именем спартанского наварха Лисандра.

В источниках упоминается соперничество между Агисом и Лисандром, который стремился к господству над Грецией [12;13]. Вскоре после окончания войны в Спарте появилась «антилисандровская коалиция» [8, c. 440] во главе с царем Павсанием. Осенью 403 г. до н.э. оба спартанских царя объединились [12; 21], чтобы остановить Лисандра, и он, вынужден был подчиниться, приняв во внимание уничтожение «своей имперской системы» [23, c. 203].

В тоже время политик преследовал цель встать у власти Спартанского полиса. Жесткий государственный строй Спарты, основанный на законах Ликурга, не давал ни единой возможности Лисандру проникнуть в правящую элиту. Поэтому политик для изменения спартанского законодательства пытался заручиться поддержкой виднейших святилищ, поскольку спартанское общество имело обыкновение прислушиваться к директивам и нововведениям, которые были одобрены оракулами [9, I, 624]. В связи с этим, Лисандр и его друзья «организовали массированную компанию по обработке общественного мнения и подкупу влиятельных общегреческих оракулов» [20, c. 92–95].

Примечательна последовательность этого политика при обращении к оракулам. Плутарх, ссылаясь на Эфора, излагает эту историю следующим образом: «Эфор рассказывает, что его попытка подкупить Пифию и убедить через Ферекла додонских жриц потерпела неудачу, после чего он отправился к Амону и обещал много золота его прорицателям. Возмущенные, они послали гонца в Спарту с обвинением против Лисандра» [12; 25]. Для подкупа этих религиозных центров потребовались бы немалые затраты. Однако по сведениям Плутарха: «Бедность Лисандра, обнаружившаяся после его смерти, показала особенно отчетливо его добродетель» [12; 30]. Не исключено, что «значительную часть расходов могли взять на себя его многочисленные друзья и сторонники, как в Спарте, так и за ее пределами» [21, c. 311]. Свидетельством этому может служить упоминание античной традицией о его помощниках, которые участвовали в «кампании по подкупу оракулов» [8, c. 451].

В Дельфах Лисандр, учитывая опыт Писистрата, решил прибегнуть к театрализованному представлению с явлением божества. Подробности об этом мы находим у Плутарха [12; 26]. Некий Силен, который был назван сыном Аполлона, должен был изъять из архива Дельф древние предсказания, которые были доступны только божественному отпрыску, и прочесть их перед публикой, среди этих древних оракулов должны были быть и ложные пророчества Лисандра.

В этой истории упомянуты жрецы-соучастники, это наводит на мысль, что у политика были сторонники среди жрецов, которым была отведена одна из главных ролей, они должны были признать Силена сыном Аполлона. Возможно эти же жрецы имели прямое отношение к фальсификации оракулов Лисандра. Если бы Дельфы поддержали политика, спартанское общество, несомненно, приняло бы его реформы [23, c. 204]. Однако этому не суждено было произойти «из-за робости одного актера и соучастника» [12; 26]. Возможно, после этого внутреннего скандала в Дельфах, было проведено расследование и жрецов-соучастников обвинили в фальсификации оракулов [12; 25].

Неудача в Дельфах Лисандра не остановила, он решил обратиться к оракулу в Додоне. Здесь он действовал через Ферекла, однако попытка склонить на свою сторону жречество не завершилась успехом. По мнению Эд. Мейера подкуп оракулов оказался невозможным, поскольку они предпочитали реальную власть, мнимой, олицетворением которой был Лисандр [22, c. 48]. Нельзя не согласиться с мнением Л. Г. Печатновой о том, что такие религиозные центры как Дельфы «являлись принципиальными противниками слишком радикальных течений в политике и были ближе к официальной Спарте уже в силу общего для них консерватизма. Дельфы сочувствовали скорее законному правительству, чем группе радикалов, возглавляемых Лисандром» [8, c. 47]. После неуспешного обращения к оракулу в Додоне, политик решил попытать счастья в святилище Амона.

Обращение к последнему оракулу произошло примерно весной или летом 402 г. до н.э. [8, c. 442]. Политик хотел заручиться поддержкой иноземного оракула, поскольку этот религиозный центр был широко известен в греческих кругах [6, c. 170; 12; 20; 25; 7, III, 18; 3; 3, XIV; 13, с. 6–7]. Спартанский полис был в тесных отношениях с этим святилищем, благодаря посредничеству Кирены. Возможно, Лисандр рассчитывал на поддержку жречества святилища Амона, поскольку у него могли быть там определенные связи, благодаря которым он мог оказать давление на жрецов. Не исключено, что члены семьи Лисандра были проксенами царя Кирены [15, c. 16;19, c. 34], на это также косвенно указывает имя брата Лисандра, которого звали Либий [3, XIV; 13; 6].

Не смотря на все усилия политика, это предприятие закончилось скандалом, при этом источники не говорят, по какой причине Лисандр потерпел неудачу в святилище Амона. Известно, что он был привлечен в Спарте к суду по заявлению жрецов Амона [12; 25; 3, XIV; 13; 7]. Однако политик был оправдан, что возмутило ливийцев [12; 25].

Таким образом, роль оракулов знаков в Vв. до н.э. была велика. Каждый из упомянутых политиков обращался в святилище Амона. Вероятно, это можно объяснить тем, что данный оракул пользовался определенной популярностью в греческих кругах, поскольку процедура предсказания будущего в этом святилище напоминала одну из тех, которые существовали в Додоне. Однако Кимон проигнорировал греческие прорицалища, вероятно это было связано с тем, что политик изначально хотел заручиться поддержкой иноземного оракула в своем Египетском походе.

В свою очередь Алкивиад и Лисандр вынуждены были обратиться не только в Дельфы и Додону, но и к оракулу Амона, поскольку оба политика получили либо отрицательный оракул столь важного и авторитетного святилища как Дельфы или же, отказ жречества от участия в авантюрах. Поскольку поддержки греческих святилищ им казалось явно недостаточно (в случае с Лисандром их подкуп не увенчался успехом), то для достижения своих политических целей и амбиций оба политика обратились к оракулу Амона, где Лисандр в отличие от Алкивиада, также потерпел неудачу.

Список использованных источников и литературы

1. Вергилий. Энеида / пер. С. Ошерова. СПб., 2018.

2. Гомер. Илиада / пер. Н.И. Гнедича; изд. подг. А.И. Зайцев. Л., 1990.

3. Диодор Сицилийский. Историческая библиотека. Кн. IV–VII. Греческая мифология / пер. с греч. О.П. Цыбенко. СПб., 2005.

4. Кулишова О. В. Дельфийский оракул в системе античных межгосударственных отношений (VII–V вв. до н.э.). СПб., 2001.

5. Латышев В. В. Очерк греческих древностей. СПб., 1997. Т. 2.

6. Нильссон М. Греческая народная религия / пер. с англ. С. Клементьевой. СПб., 1998.

7. Павсаний. Описание Эллады / пер. С.П. Кондратьева. СПб., 1996.

8. Печатнова Л. Г. История Спарты. Период архаики и классики. СПб., 2002.

9. Платон. Законы // Законы, послезаконие, письма / пер. А.Я. Слинин. СПб., 2014.

10. Платон. Федр / пер. А.А. Глухова. СПб., 2017.

11. Плутарх. Кимон. // Избранные жизнеописания / пер. С.С. Аверинцева, В.В. Петуховой. М., 1990.

12. Плутарх. Лисандр // Избранные жизнеописания / пер. М.Е. Сергеенко. М., 1990.

13. Плутарх. Никий // Избранные жизнеописания / пер. Т.А. Миллер. М., 1990.

14. Суриков И.Е. Эволюция религиозного сознания афинян во второй половине V в. до н.э.: Софокл, Еврипид, Аристофан в их отношении к полисной религии Афин VII–V вв. до н.э. М., 2002.

15. Beloch K. J. Geschiche Geschichte. Bd. III, Berlin; Leipzig, 1922.

16. M. Tullius Cicero. De divinatione / Edidit R. Giomini // M. Tullius Cicero. Scripta quae manserunt omnia. Leipzig, 1975.

17. Fakhry A. The Egyptian deserts Siwa Oasis. Its History and Antiquities. Cairo, Government Press, Bulâq, 1944.

18. Farnell L. R. The Cults of Greek States. Vol. I., Oxford., Clarendon Press, 1896.

19. Herman G. Ritualised friendship and the Greek city. Cambridge, 1987.

20. Hamilton C. Sparta‘s Bitter Victories. Ithaca; New York; London, 1979.

21. Hamilton C. Spartan Politics and Policy, 405-401 B. C. // AJPh. Vol. 91. 1970, №3, 294-314.

22. Meyer Ed. Geschichte des Altertums Bd. V., Stuttgart; Berlin, 1902.

23. Parke H. W., Wormell D. E. W. The Delphic Oracle.Oxford, 1956. Vol. I–II, Vol. I.

24. Parke H. W. Greek Oracles. London, 1967.

25. Parke H. W. Oracles of Zeus: Dodona, Olympia, Ammon. Cambridge, 1967.

26. Straboni Geographica / Recognovit A. Meineke. Vol. 1–3. Lipsiae, 1877.

27. Thucydidis Historiae / Recensuit C. Hude. Vol. I–II. Lipsiae, 1901.

Римско-иранские межгосударственные отношения при ранних Сасанидах (III в. н.э.)

Мурадова Ш.С.
магистр истории, преподаватель ГБОУ Школа № 1613 г. Москвы

Аннотация : в III в. н.э. в Передней Азии появляется новое государственное образование – Сасанидский Иран. Новая династия приступает к реализации своей внешнеполитической доктрины, суть которой заключалась в восстановлении Персидской державы в границах царства Ахеменидов. Однако на Западе персы имели сильнейшего соперника в лице Римской империи. Отношения между двумя государствами на протяжении нескольких столетий представляли собой череду военных конфликтов и столкновений за гегемонию в переднеазиатском регионе. Новая война с Римом в 260 г. нанесла полное поражение имперским войскам, в результате римский император был пленен восточными завоевателями. Итак, что же способствовало военным успехам персов в отношениях с Римом после серии конфликтов парфян?

Ключевые слова: парфяне, Сасаниды, Ардашир I, Шапур I, Геродиан, Валериан, Филипп Араб.

Annotation: in the III century. AD In Asia, a new state formation – Sasanid Iran – appears. The new dynasty starts realizing its foreign policy doctrine, the essence of which was the restoration of the Persian state within the borders of the Achaemenid kingdom. However, in the West, the Persians had the strongest rival in the person of the Roman Empire. Relations between the two states for several centuries were a series of military conflicts and clashes for hegemony in the front Asian region. The new war with Rome in 260 completely defeated the imperial troops, as a result of which the Roman emperor was captivated by the eastern conquerors. So, what contributed to the military successes of the Persians in relations with Rome after a series of conflicts Parthians?

Key words : parthians, Sasanides, Ardashir I, Shapur I, Herodian, Valerian, Philippe Arab.

Римско-иранские межгосударственные отношения Античности представляли собой череду военных конфликтов и столкновений, продолжавшихся на протяжении нескольких столетий за гегемонию в переднеазиатском регионе [5].

Затяжной характер носили изнурительные войны Парфии и Рима в период с 53 г. до н.э. до 226 г. н.э. Следует заметить, что межгосударственные отношения Рима с Парфянским царством определялись контролем над такими важными регионами как Сирия, Армения и Месопотамия [1]. К 53 г. до н.э. относится вторжение древнеримского полководца Красса в Парфию, закончившееся неудачей в битве при Каррах. Плутарх рассказывает об устроенном пире армянского царя Артабаза с парфянским правителем Гиродом, на котором голова римского полководца была вынесена во время театральной постановки трагедии Еврипида «Вакханки» [10].

Успешный поход против Парфии в 113 г. н.э. предпринял римский император Траян. Поводом к новой войне явился захват парфянским царем Хосроем союзной Риму Армении. В следующем году император вторгся в Армению, сместив парфянского ставленника. Однако в 114 г. Траяну все-таки пришлось вернуть армянский престол парфянам. Последним из римских императоров, организовавших поход на Парфию в 214 г., стал Каракалла. Тем временем ослабленное междоусобными войнами Парфянское царство доживало свои последние дни.

Новая страница в истории римско-иранских межгосударственных отношений наступила в III в. н.э. в результате «смены династии Аршакидов новой династией Сасанидов, при которой противостояние на Евфрате набирает новую силу» [9, c. 23]. Причины кровопролитных войн между римлянами и Сасанидами были во многом теми же, что и в парфянскую эпоху. И Римская империя, и держава Сасанидов «представляли собой в этот период по сути дела военные державы, для которых внешняя экспансия была одним из способов существования» [5]. Каждая из двух держав считала себя единственным и полноправным хозяином Передней Азии. Однако более важной причиной всех войн были экономические. Борьба Римской империи с Ираном велась за обладание Верхней Месопотамией, Сирией, Арменией, странами Закавказья и за господство над путями караванной торговли, соединявшими Средиземноморье с Индией, Средней Азией и Китаем [7, c. 111].

Восстание Ардашира I (224–240 гг.) против Аршакидов, приведшее к гибели Парфянского царства и образованию государства Сасанидов, было не только переломным моментом в истории Ирана, но и новым испытанием в отношениях с Римом. Открытые военные действия против Рима, начатые Ардаширом, были закончены только при Шапуре I, его сыне, вступившем на престол в 241 г. Новая война Ирана с Римской империей принесла полное поражение имперским войскам в 260 г. [11, c. 42]. В связи с этим следует рассмотреть вопрос, что же способствовало военным успехам персов в отношениях с Римом после череды серий столкновений парфян?

Упрочив свою власть, Ардашир приступает к реализации своей внешнеполитической доктрины, которая «заключалась в восстановлении территории Персидской державы в границах царства Ахеменидов» [6, c. 19], что означало прямой вызов римлянам. Уже около 230 г. Ардашир осадил Нисибин, затем его войска вторглись в Сирию. На всем протяжении границы с Римской империей начались серьезные столкновения [4, c. 59]. Римский историк Геродиан сообщает, что Ардашир «…непрерывно угонял и уносил всё принадлежащее римлянам; совершая набеги на Месопотамию и проходя на берегах рек лагеря, которые прикрывали Римскую державу.… Было, правда, нечто немаловажное, воодушевлявшее его в стремлении увеличить свою державу. Ведь он первым из персов решился напасть на Парфянское царство и восстановить персидское» [3].

Посольство, присланное римским императором Александром Севером с целью переговорить о мире и дружбе, было демонстративно отослано Ардаширом. Затем царь царей отправляет посольство из четырехсот человек персов, «самых высокорослых, разукрашенных драгоценными одеждами и золотом, а также блещущих убранством коней и луков» [3] к Александру, думая поразить римлян видом и обличьем персов. Ардашир требовал оставить Сирию и всю Азию и «предоставить персам владеть всеми землями вплоть до Ионии и Карии» [3]. Римский император соответственно был разгневан. Послы схвачены и отправлены во Фригию, где были расселены в предоставленных им поместьях, получив запрет на возвращение в Персию. Война с Римом была неизбежна. Один из авторов «Жизнеописаний августов», Элий Лампридий писал, что Ардашир противопоставил римлянам сто двадцать тысяч панцирных всадников, семьсот слонов и тысячу восемьсот серпоносных колесниц. Война с Римом шла с переменным успехом. По сведениям Геродиана, одна из армий Севера сумела добиться побед в Армении, зато другая, посланная в Месопотамию, была разбита персами наголову, а третья возглавляемая самим императором, сильно пострадала от болезней. Однако потери были велики с обеих сторон. Как свидетельствует Лампридий, по окончании кампании Ардашир выкупил у римлян пленных, так как «персидские цари считают позором для себя, чтобы их подданные были где-то рабами» [2]. После небольшого перерыва военные действия вновь возобновились. В правление нового римского императора Максимина I Фракийца (235–238 гг.) персы овладели рядом городов римского Востока, среди которых были Нисибин и Карры [4, c. 60].

Преемник Ардашира Шапур в первой войне (241–242 гг.) против Рима захватил богатую Антиохию и дошел до берегов Средиземного моря. Второй поход царя царей против Рима (256–259 гг.) был еще более удачным: в плен был взят римский император Валериан с большим количеством войск, что было единственным случаем за всю историю римско-персидских войн. Пленные были использованы на постройке плотины и шлюза на реке Карун. Остатки построенных пленными римлянами сооружений сохранялись вплоть до XIX в. и были известны под названием «Плотины цезаря» (Банже кайсар) [7, c. 26]. Умер император в плену. Этому событию в истории Ирана придавалось большое значение. В память о выигранных кампаниях Шапур приказал выбить неподалеку от Бишапура грандиозный скальный рельеф, изображавший триумф над римскими императорами. В одной из сцен этого рельефа под копытами коня шахиншаха лежит один римлянин (Гордиан III), другой стоит коленопреклоненным (Филипп Араб), а третьего (Валериана), шах ведет за собой за руку. Еще на одном рельефе, в Накше Рустаме, между высеченными в отвесной скале гробницами древних персидских царей, Шапур повелел изобразить Валериана или Филиппа в позе просителя, преклонившего колено [4, c. 68].

О роли и значении побед персов над римлянами также свидетельствует тот факт, что по итогам одной из побед Шапура I над войском императора Гордиана III был основан город Пероз-Шапур (Победа Шапура).

Дальновидная политика Ардашира и Шапура превратила Иран в мощное и сильное государство на Переднем Востоке. Новая династия сумела четко определить внешнеполитические задачи Ирана, противопоставив единое и целое государство раздробленности Аршакидов. Опираясь на идеи национального прошлого иранского народа, Ардашир и Шапур приступили к активным действиям в Западном направлении.

Нередко иранские войска одерживали победы над римлянами, однако никогда им не удавалось закрепиться на временно оккупированных территориях. Дело в том, что в Иране не было постоянного войска, как скажем в Риме, а конное ополчение после захвата богатой добычи и пленников стремилось поскорее вернуться домой. Постоянная регулярная армия в Сасанидском Иране будет создана позже при царе Хосрове. Однако античные авторы отмечают целый ряд таких достоинств персидского войска, как его военная организация, жесткая дисциплина, постоянные военные упражнения, хорошее вооружение, что делало персов «грозными даже для очень больших армий» [5]. Как писал Прокопий Кесарийский, римские новобранцы «приходили в ужас при одном имени персов» [5]. Решения о начале крупномасштабных боевых действий принимались персами на военных советах, чему предшествовала серьезная работа разведчиков [5].

Важную роль в подготовке и принятии военно-стратегических решений у персов играли религиозные факторы. Для государственной религии Сасанидской державы – зороастризма был характерен крайний дуализм. Священнослужители-маги – оказывали непосредственное влияние на ход боевых действий, принятие тех или иных стратегических решений. По словам Феофилакта Симокатты, командующий персидским войском, прежде чем начинать боевые действия против римлян, обращался к «магам и прорицательницам» с тем, чтобы они определили исход будущей войны. Например, без общения с «подземными духами, без бесед с предсказателями о будущем, без благоприятных небесных знамений не начинались войны»»; только после «заклания жертвенных животных с целью определения будущего хода военных действий» посреди моста через реку персидские войска переходят границу римских владений. Более того, в ряде случаев маги принимали личное участие в военном командовании, вели от лица шахиншаха военные переговоры [5]. Также свою роль играла религиозная система митраизма, в Иране Митра являлся покровителем договоров, добродетели, дружбы и согласия. Отсюда принцип нерушимости слова у персов, вера в обещание, дарованное царем, вера в подписанные договоры, соблюдение которых гарантирует обязательный успех. Здесь можно сослаться на рельеф с изображением Митры, Шапура II и Ахура Мазды. Божество как бы выступает свидетелем между царем царей и верховным божеством Ахура Маздой, который передает символ власти Шапуру.

Успехам нового правительства способствовало также и то, что персы умело использовали сложное военно-политическое положение, в котором находилась Римская империя в III в. Их активность заставляла императоров отзывать войска из Европы и перебрасывать на восток, что усугубляло и без того тяжелое положение Римского государств. Император Александр Север был убит разгневанными центурионами. В разгар подготовки римлян к продолжению боевых действий произошли события, резко изменившие расстановку сил. Солдаты провозгласили императором Филиппа, а Гордиан был убит. За четыре года, предшествовавших новому вторжению Шапура в 253 г. в Риме сменилось четыре императора Деций (249–251 гг.), Требониан Галл (251–253 гг.), Эмилиан (253 г.) и Валериан (253–260 гг.). Вся эта императорская чехарда происходила на фоне непрекращающихся вторжений на территорию империи германских и других племен на рейнско-дунайской границе. Таким образом, момент для начала новой войны с Римом был выбран Шапуром I весьма удачно.

Даже Аммиан Марцеллин, будучи патриотом Рима, откровенно заявляет, что римляне воевали «скорее оборонительным, чем наступательным образом» (Amm. Marc. XXIX. 1. 2). Ситуация менялась лишь в том случае, если сам Иран погружался в очередной кризис и у Сасанидов не было возможности для активных военных действий на западе.

Со смертью Шапура I заканчивается один из периодов в истории римско-иранских межгосударственных отношений. Рим почувствовал на себе мощь своего нового соседа на Востоке, опыт борьбы с которым был плачевен: восточные провинции империи подвергались вторжениям персов, многие города были разорены и сожжены, а население уничтожено или угнано в рабство. Римское правительство было неспособно к налаживанию эффективного противодействия персидской экспансии, и лишь эпизодически ему удавалось отразить вторжения персов на свою территорию и организовать ответные действия [6, c. 29].

Однако к концу III в. соотношение сил стало меняться. В Персии после смерти Шапура началась полоса междоусобных войн и внутриполитической дестабилизации, силы государства таяли в борьбе претендентов на престол. В то же время империя постепенно начала оправляться от последствий кризиса III в.

Таким образом, военные конфликты с Римской империей явились для Сасанидской династии наследием Аршакидов. Столкновению двух государств способствовали, прежде всего, экономические и территориальные причины. Однако на этот раз шахиншахи провозгласили новую внешнеполитическую доктрину – восстановления империи Ахеменидов в прежних границах. Наличие четко поставленной цели, военное искусство Сасанидов, роль религии в принятии военно-стратегических решений у персов, и, конечно же, кризис Римской империи III в. определяли активные военные действия Ардашира и Шапура в западном направлении.

Список использованных источников и литературы

1. «100 великих войн». М., 2001. [Электронный ресурс] URL: http://war1960.ru/ancient/rim_parf.shtml (дата обращения 05.04.2018)

2. АЖА, Александр Север. [Электронный ресурс] URL: http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1475001800 (дата обращения 05.04.2018)

3. Геродиан. История императорской власти после Марка [Электронный ресурс] URL: https://libking.ru/books/sci-/sci-history/135771-gerodian-istoriya-imperatorskoy-vlasti-posle-marka (дата обращения 05.04.2018)

4. Дашков С.Б. Цари царей – Сасаниды. М., 2008.

5. Дмитриев В.А. «Всадники в сверкающей броне»: Военное дело сасанидского Ирана и история римско-персидских войн. [Электронный ресурс] URL: https://history.wikireading.ru/315919 (дата обращения 05.04.2018.)

6. Дмитриев В.А. Борьба Римской (Византийской) империи и Сасанидского Ирана за преобладание в Передней Азии (III – VII вв.). Асков, 2008.

7. Иванов М.С. История Ирана. М., 1977.

8. Иванов М.С. Очерк истории Ирана. М., 1952.

9. Габелко О.Л., Рунг Э.В., Синицын А.А., Смыков Е.В. Иран и античный мир: тысяча лет взаимоотношений / Iranica. Иранские империи и греко-римский мир в VI в. до н.э. – VI в. н.э. Казань, 2017.

10. Плутарх. Сравнительные жизнеописания. Красс. 33. [Электронный ресурс] URL: http://ancientrome.ru/antlitr/t.htm?a=1439002800#16 (дата обращения 05.04.2018)

11. Струве В.В. История Ирана с древних времен до конца XVII века. Л., 1958.

Внешнеполитическая стратегия как фактор политогенеза (на материале северных фракийцев)

Папцова А.К.
доктор философии Комратский государственный университет

Аннотация: Статья посвящена проблеме выстраивания внешнеполической стратегии как одному из аспектов политогенеза. Внешняя угроза или возможность захвата некоего объекта (сакрального или материального) являются эффективным средством консолидации племен или родов. Однако эффективность этого фактора социополитических трансформаций связана с разработкой долгосрочной стратегии.

Ключевые слова: политогенез, внешнеполитическая стратегия, северные фракийцы, геты, даки.

Annotation: The article considers the problem of building an external political strategy as one of the aspects of politogenesi.The external threat or the possibility of capturing an object (sacral or material) is an effective means of consolidation of tribes or clans. However, the effectiveness of this factor of sociopolitical transformations is connected with the development of a long-term strategy.

Key words: politogenesis, the external political strategy, the northern thracians, politogenesis, the Getae, the Dacians

Проблема выявления факторов политогенеза предполагает как анализ их и их сочетания в рамках конкретных примеров политической эволюции, в ходе которой формировались государственные структуры, так и выявления универсальных механизмов, этапов процесса усложнения политической структуры того или иного древнего общества. По существу, речь идет о кристаллизации структур, посредством которых преодолевались архаические связи и отношения, представляющиеся аморфными, но легко воспроизводящиеся и потому достаточно устойчивые.

Л. Е. Куббель, характеризуя процесс политогенеза, говорит об институционализации власти, превращении ее в политическую, о выделении политической культуры в качестве специфической составной части культуры в целом [10, c. 124]. Этот процесс тесно связан с социально-экономической и социально-культурной трансформацией общества. Но катализатором его может быть внешняя угроза или, напротив, притягательный внешний объект, желание обладать которым, способно консолидировать общество. Объект этот может быть как сакральным, так и вполне материальным. Сакральность объекта связана с сакрализацией власти как средство преодоления традиции и легитимации трансформаций на ранних этапах становления государства. Отражением повышения статуса Урука является миф о похищении Инанной, покровительнице Урука, «мэ» у бога Энки, покровителя Эриду. Героический эпос о походе на Трою консолидировал эллинский мир и в конечном итоге стал одним из поводов восточного похода, идея которого принесла популярность Филиппу II Македонскому и была реализована Александром III Великим.

Общая схема процесса политогенеза включает создание определенного набора обстоятельств, создающих возможности интенсификации социально-экономической жизни и обстоятельств, требующих оптимизации системы управления. К числу последних могут быть отнесены и такие внешние факторы, как военные конфликты и угроза их возникновения и т.д. Сочетание обстоятельств индивидуализирует механизм институционализации власти в процессе политогенеза, но возможно выявление наиболее типов с повторяющимися элементами. В частности, Л. Е. Куббель выделяет три возможных пути политогенеза: военный, аристократический и плутократический, хотя и отмечает, что они редко встречаются в чистом виде, а являются преобладающей тенденцией развития [10, c. 135].

Формирование фракийской общности, в процессе которой название одного племени распространилось на остальные родственные племена, завершилось не ранее VIII века до н.э. [11, c. 3]. Вопрос об их количестве и расположении является предметом дискуссий. В. Томашек указывает 86 племен, другие исследователи доводят их количество до сотни. Территориальные различия, в том числе проявившиеся в путях и результатах процесса политогенеза обусловили выделение южных и северных фракийцев. К северным фракийцам относят племена, проживавшие между Старой Планиной и Днестром. Тисой и Черным морем [11, c. 3].

Одним из факторов политической эволюции у фракийцев стал скифский поход Дария I. В конце VI в. до н.э. войско персидского царя вторглось на территорию фракийских племен [9, c. 376]. Пройдя через Фракию и подчинив при этом ряд местных племен, из которых лишь геты оказали персам упорное сопротивление, царь переправился на левый берег Дуная. События скифского похода изложены Геродотом (История, IV, 83–142) [1, c. 208–222]. Согласно Страбону (География, VII, 3, 14) [4, c. 279], войско персов дошло до Гетской пустыни (совр. Буджакская степь) и вынуждено было повернуть назад, едва не погибнув от нехватки воды и продовольствия.

Хотя скифский поход Дария не имел успеха, но способствовал активизации процесса политогенеза у фракийцев и скифов. Часть Южной Фракии оказалась под властью персов. Это способствовало становлению государственности у фракийцев. В ходе борьбы с персидской агрессией консолидировалось Скифское царство. Оно само перешло в конце VI в. до н.э. к экспансии: сначала объектом стали лесостепные земледельческие племена, затем фракийцы. Фрако-скифская конфронтация в еще большей степени активизировала процесс политогенеза: в начале V в. до н.э. сложилось единое Фракийское царство во главе с племенем одрисов. Важно то, что как подчеркивает Т. Д. Златковская, это государственное образование сложилось до включения фракийского общества в «сферу глубокого социального и политического влияния греческой цивилизации» [8, c. 4]. По свидетельству Фукидида (История, II, 95–97) [6, c. 125–126], одрисы подчинили большинство фракийских племен, а также установили протекторат над греческими полисами фракийского побережья, включая и города Левого (Западного) Понта. Включенные в состав Одрисского царства северные фракийцы из Истро-Понтийской зоны подверглись столь мощному культурному влиянию, что И. Т. Никулицэ говорит о слиянии племен [11, c. 5]. Факторами дальнейшей эволюции могли бы быть собственные стратегические планы Одрисского царства. Но вместо этого Одрисское царство вступает в затяжную полосу политического кризиса и династической борьбы, первые симптомы, которых дали о себе знать уже в конце V в.

Политическая ситуация в Дунайско-Балканском регионе коренным образом меняется около сер. IV до н.э., когда в условиях кризиса полисной системы в Греции происходит возвышение Македонии. Одним из факторов, превративших Македонию в основу для создания обширной империи, была постепенная эволюция внешнеполитических устремлений, включая идею восточного похода. Регион Северо-Восточного Причерноморья был не столь значимой целью, однако порядок на северных границах Александр III Македонский навел и создал достаточно гибкую систему, где племена Нижнего Подунавья, в том числе геты, став вассалами македонского царя, обрели автономию.

Держава достаточно быстро распалась на эллинистические государства, и борьба диадохов создала благоприятные условия для оживления процесса государственных образований на ее окраинах. Идет процесс укрепление власти правителей мелких государственных образований, сопровождаемый имущественным расслоением. О нем свидетельствуют захоронения с богатым погребальным инвентарем, характерные для IV – начала III в. до н.э. Применительно к первой половине III в. до н.э. можно говорить о существовании во Фракии небольших государственных образований, которые продолжают сохранять черты племенных союзов. Каждому фракийскому племенному вождю хотелось предстать в глазах соплеменников и греков наиболее могущественным, и, как сказал об этом Полибий «навсегда избавиться от войны они не могут, так как во Фракии много народов и владык» (Полибий, IV, 45, 46) [2, с. 312].

Ни одно из них не строило долгосрочную стратегию, не создавало образ врага, способный консолидировать общество. В III в. до н.э. у задунайских гетов возникло объединение племен под главенством царя Дромихета. Дромихет в 292 г. до н.э. захватил в плен выступившего против восставших гетов Лисимаха, сподвижника и полководца Александра Македонского, но затем отпустил его. Повестка дня формировалась внешними вызовами, так консолидации сил фракийцев способствовала борьба с кельтами. К концу III в. до н.э. в ситуацию в регионе активно вмешивается Рим. Римляне, прежде всего, стремятся разгромить македонян, но действуют в соответствии со своей стратегией «разделяй и властвуй», создавая антимакедонские коалиции, что некоторое время пытались использовать селевкидские правители. Когда в перерыве между Второй и Третьей Македонской войной, римляне разбивают государство Селевкидов, это несколько усиливает македонян. Однако очень быстро самостоятельной политике македонян приходит конец: решающим этапом римских войн на Балканах явилась III Македонская война (171–167 гг. до н.э.) с царем Персеем. После нескольких лет войны он был разбит. Именно наличие долгосрочной внешнеполитической стратегии и преемственность в ее реализации было одним из тех факторов, которые послужили политической трансформации Рима, превратили его в империю. И отказ от такой стратегии со времен Адриана в конечном итоге привел к кризису III в.н.э. Однако, во II – I веках до н.э. тенденция к расширению империи сохранялась и в I веке новым врагом Рима был объявлен Митридат VI Евпатор.

Союз греческих городов Западного Понта с понтийским царем Митридатом VI Евпатором против Рима и помощь, оказанная ему бастарнами и сарматами, дали Риму повод вторгнуться в земли фракийских племен. Наместник Македонии Марк Лициний Лукулл разбил в 72 г. до н.э. фракийское племя бессов и некоторые другие племена Добруджи. Он дошел до Дуная и захватил все греческие города на Западном Понте, которые перешли под контроль Рима. Произвол наместника Македонии Гая Антония Гибриды вызвал в 62 г. до н.э. возмущение северобалканских племен против римлян. В этот союз вошли геты и бастарны. Однако и в этом случае это не привело к формированию долгосрочной внешнеполитической стратегии – Рим воспринимался двойственно, в том числе как потенциальный союзник в междоусобицах, источник технологий и т.д.

В I в. до н.э. Рим раздирают гражданские войны, и на это время процесс политогенеза у фракийцев активизируется. В правление, возглавившего союз родственных племен, гета Буребисты, последовали войны с бойями и теврисками. Буребиста пытается воспользоваться гражданскими войнами в Риме и ни Буребиста шлет гонца к противнику Цезаря, Помпею, который тогда, в 48 г. до н.э., находился с огромной римской армией у Диррахия. Но еще до укрепления власти будущего императора Августа, вскоре после смерти Цезаря (44 г. до н.э.) Буребиста был убит своими соплеменниками. Однако если бы этого не случилось, Буребиста пополнил бы список врагов Рима. Об этом свидетельствуют указания Страбона на опасения римлян по поводу Буребисты. В этом указании следует видеть отражение идеологической кампании по обоснованию необходимости новых захватов в Северо-Западном Причерноморье.

Новое продвижение римлян в области Нижнего Дуная последовало при Августе в 29–27 гг. до н.э., когда Марк Лициний Красс разбил бастарнов, перешедших по льду Дунай, а также фракийские племена мезов и сердов. Продвижение римлян из Македонии на север привело к тому, что были завоеваны области между Балканским хребтом и Дунаем. Фракия осталась существовать как клиентское и зависимое от Рима государство. Римское господство здесь было установлено в 46 г. при Клавдии. Под власть Рима перешли обширные земли на Дунае, населенные кельтскими, иллирийскими и фракийскими племенами. Все эти области были преобразованы в римские провинции. Таким образом, между Римом и племенным миром создавался барьер. Гораздо более мощный и сложный, чем лимес.

Усилиями Августа и Агриппы на северо-восточных рубежах Империи в защитников римских границ стали превращаться Понт, Боспор, Каппадокия, Иудея, Галатия, Набатея стали превращаться в защитников римских границ. В систему зависимых государств прочно вписалась и Фракия, которая должна была предохранять империю от вторжений с севера. На рубеже н. э. Фракийское царство с помощью и в интересах Рима постепенно превращалось в единое государство. Умение использовать складывающиеся структуры в своих целях так же проявляло существование долгосрочной внешнеполитической стратегии у римлян. Римское доминирование, равно как «качество» римских ставленников привело в 21 г. н. э. к восстанию фракийских племен. Тацит, описывая его, указывает причину его поражения: «и вот взялись за оружие сильные племена келалетов, одрисов и диев, каждое во главе со своими вождями, среди которых ни один не превосходил остальных известностью и влиятельностью, что и было причиною, почему они не смогли сплотиться и повести войну крупными силами» (Анналы, III, 38) [3, с. 120]. В конечном итоге, римляне перешли к прямому правлению. Рим постепенно захватывал земли Причерноморья и в I веке, при Августе Дунай стал границей империи. За Дунаем обладало множество племен, но наибольшую опасность для Рима представляло объединение даков под властью Децебала [9, c. 606]. Война с даками была вопросом времени. Но сразу покорить даков не удалось, и последовала серия войн. При Домициане они не были для римлян успешными. Война 86–89 годов закончилась на выгодных для даков условиях. Но в правление Траяна завоевание Дакии было доведено до конца. Очередной «Карфаген» Сармизегетуза была разрушена, Децебал, очередной назначенный Римом на эту роль враг Рима, покончил жизнь самоубийством [9, c. 608].

В итоге можно сделать следующие выводы: консолидация сил перед угрозой военного завоевания способна стать фактором кристаллизации государственных структур. Однако наибольшим потенциалом обладает нацеленная на перспективу долгосрочная внешнеполитическая стратегия. В целях ее реализации можно воевать и заключать союзы, но постоянным должно быть только стремление к цели. У фракийских племен такой стратегии не было, и они не воспользовались ничьей другой, как это сделал, например, Филипп II Македонский.

Список использованных источников и литературы

1. Геродот. История / пер. Г.А.Стратановского. Л., 1972.

2. Полибий. Всеобщая история / пер. Ф. Мищенко. М., 2004. Т.1.

3. Публий Корнелий Тацит. Анналы. Малые произведения. М., 2010.

4. Страбон. География / пер. Г.А.Стратановского. Л., 1964.

5. Цицерон. Диалоги / пер. В.О. Горенштейн. М., 1966.

6. Фукидид. История / пер.Г.А.Стратановского. М., 1981.

7. Берчу Д. Даки. Древний народ Карпат и Дуная. М., 2008.

8. Златковская Т.Д. Возникновение государства у фракийцев VII–V века до н.э. М., 1971.

9. История Европы. М., 1988. Т.1.

10. Куббель Л.Е. Очерки потестарно-политической этнографии. М., 1988.

11. Никулицэ И.Т. Северные фракийцы в VI –I веке до н.э. Кишинев, 1987.

12. Поп И.А. История Румынии. М., 2005.

Влияние бедности на менталитет древнего фракийского общества

Крыкин С.М.
кандидат исторических наук, доцент, независимый исследователь

Аннотация: Даже соседние народы могут иметь особенные условия существования и развития. Формируются традиции, которые вполне понимают только представители одного такого народа. «Престижная» экономика с почти натуральным хозяйством и товарно-денежные отношения с рыночной экономикой создают очень непохожий менталитет. Обычаи – или писаное право – одно должно превалировать. Родовые связи – они крепче или слабее в разных обществах древности. Вот почему долгие контакты соседей – древних эллинов и фракийцев – складывались трудно. Различны оказались исторические пути этих двух народов, и даже географическое соседство не помогло сближению, пока римляне не подчинили тех и других. Ближе римлянам были греки, а потому фракийцы подверглись полной ассимиляции.

Ключевые слова: фракийцы, эллины, «престижная» экономика, менталитет, соседство

Annotation: Even adjacently living nations have particular conditions of living and developing. Traditions which are being formed in each neighborhood are comprehensible to the representatives of one nation only. ‘Prestige‘ economy with subsistence farming, goods and finance relations with market economy form a unique mentality. Long contacts between ancient Hellenes and Thracians as neighbors were developing very hard because of different traditions and strong or weak tribal ties in different ancient societies. Historical ways of those nations turned out to be different and even geographical vicinity could not help rapprochement unless the Romans compelled both the Thracians and the Hellenes. The Greeks were more congenial to the Romans than the Thracians that is why the Thracians were full assimilated.

Key words: Thracians, Hellenes, «prestige» economy, mentality, vicinity.

Древние общества эллинов и фракийцев начали соприкасаться как минимум с эпохи поздней бронзы (микенского периода для греков). И если земледельце-скотоводы греки создали античную цивилизацию (от Гесиода до Аристотеля пришло осознание этого достижения, ставшее для своего времени образцом и примером для подражания), то их северные соседи скотоводо-земледельцы фракийцы сформировали в силу ряда причин менее совершенную организацию [11]. Однако эти народы соседили и плотно соприкасались – так, о проникновении греков во фракийскую среду ещё в архаическую эпоху свидетельствуют материалы из некрополя в Требениште [1; 2; 4]. Вообще только со времени рождения и развития античных эллинских полисов жизнь соседей стала всё более различаться. На смену обычаю в античных государствах пришло письменное право, деньги постепенно заместили престижно значимые ценности, оформились товарное производство и рыночные отношения (причем не только в ремеслах и промыслах, но и на земле) – всё это отразилось на уровне мировоззрения (ментальности). Территориальные принципы организации древнегреческого общества всё более замещали архаические родовые, каковые продолжали сплачивать фракийцев вплоть до полной аннексии их территорий войсками Римской империи к 46 г. н.э. [6, с. 64–73; 8, с. 170–194]. Ситуация всё более походила на окружение процветавшей античной цивилизации сравнительно немногочисленными племенами варварской «первобытной периферии», причем фракийцы в силу плотного соседства выступали наиболее ранними её реагентами и подверглись максимальной эллинизации [15]. Но даже при этом их культура сохраняла самобытный облик и об ассимиляции говорить не приходиться, пока фракийцы не оказались вместе с греками в намеренно организованной этнокультурной амальгаме Римской империи и в итоге вполне разделили её судьбу, оставаясь все менее заметным субстратом под волнами Великого переселения народов.

В соответствии с особенностями и уровнем экономического развития оформились и особенности политические, отличавшие даже соседние народы древности вплоть до уровня ментальности. Для сравнения ментальных расхождений древних греков и фракийцев наиболее показательна история провального похода пехотного корпуса гоплитов вглубь Фракии от стен Византия, окруженного тогда, кстати, селами этнических фракийцев – Ксенофонт подробно описал его в своей седьмой книге «Анабасиса».

Так, любое затруднительное решение у суеверных античных эллинов предварялось жертвоприношением. Традиционное для язычников do, ut des у Ксенофонта, в частности, решалось истолкованием знамения – поиск религиозной санкции [13]. Любопытно, что представлявший парадинаста Севта переговорщик Медосад убеждал обнищавших к концу похода греков максимально щедро одарить пригласившего их на пир Севта, что должно было ритуально обеспечить успех их сближения и гарантировать значительно большие блага войску наемников. Для примера на пиру люди из числа фракийского окружения парадинаста ритуально подносят ему белого (религиозно значимо!) коня, раба, наряды для жены – один из сумевших сохранить некоторые походные трофеи дарданец (возможно и существенно, что варварского происхождения!) Тимасион преподнес знатному Одрису серебряную чашу и ковёр. Один из афинян вдруг вспомнил древний обычай, согласно которому царь получает подарки из почтения к нему, после чего ими делится (перераспределяет) с неимущими такового. Вместо обычных для эллинов или Ахеменидов налогов или податей в Одрисской Фракии поначалу практиковалось полюдье [11, с. 214], только существенно позднее, по примеру персидских сатрапий и Афинских морских союзов, дополнявшееся такими же податями параллельно с взиманием «подарков». Ксенофонт остроумно (как он сам решил!) предложил Севту в подарок себя и весь наемный корпус – эту лесть Севт принял с ритуальным излиянием (на себя) недопитого из рога (ритона?) вина и продолжил пир, знаменовавший принятие соглашения (устного договора). Фукидид, сам полуфракиец, судя по имени отца – Олора, перед описанием грандиозного месячного похода одрисского царя Ситалка в 427 г. до н.э. в Македонию, заметил очень важную деталь менталитета фракийской элиты (Thuc. II, 97, 4): «В противоположность обычаям персидского царства, у них (как и вообще во Фракии) считалось благопристойным лучше брать, чем давать, и более постыдным отказать другому в просьбе, чем самому получить отказ. Однако одрисы благодаря своему могуществу пользовались этим обычаем гораздо чаще других фракийцев: без подарков от них ничего было нельзя добиться. Таким образом, царство Одрисов достигло великого могущества». Кстати, спровоцировавшие поход Ситалка афиняне вместо реальной помощи флотом ограничились подарками через послов (Thuc. II, 101, 1). При преемнике Ситалка – Севте одрисы собирали подати с фракийских племен и зависимых эллинских полисов – до 400 талантов золото и серебром, но ещё столько же приносили «подарки» (не только металлами, но и тканями и утварью) – царю, парадинастам и знати (Thuc. II, 97, 3). Ахемениды же, располагая огромными податями, отличались сами щедростью подарков (Xen. Cyr. VIII, 2, 7).

В самом начале IV в. до н.э. прибывший с малоазийского берега Ксенофонт привел 6 тысяч греческих гоплитов (кроме них для разведки и преследования действовал эскадрон всадников из 40 бойцов во главе с упомянутым Тимасионом), приняв приглашение одрисского парадинаста Севта, сына Месада. Нарушилась традиция организованного в Одрисской державе полюдья: Месад как Одрис контролировал меландитов, финов и транипсов, затем контроль был утрачен, и потребовалась демонстрация военной силы для признания подчинения (Xen. Anab. VII, 2, 32). Двухтысячного одрисского отряда оказалось мало, а грекам помимо элементарного пропитания требовалось платить. Типовые расценки услуг наемников обыкновенно соответствовали 1 дарику (=1 кизикину=30 «тяжелых» драхм – расчеты по Д. Раймонд [3]) в месяц рядовому гоплиту (Xen. Anab. I, 3, 21 – здесь упомянут посул платить наемникам даже по 1, 5 дарика, но это было сверх обычного; VII, 6, 1). Севт и обещал воинам Ксенофонта плату 1 кизикин в месяц (Xen. Anab. VII, 2, 36).Таким образом, пришлому войску были обещаны 30 талантов в месяц и им даже будто собирались заплатить за 20 дней службы (Xen. Anab. VII. 5, 4), то есть порядка 20 талантов. После прошествия срока Севт предложил грекам 1 талант, 600 быков, 4 тыс. овец и 120 рабов (Xen. Anab. VII, 7, 53), что явилось полным провалом соглашения. Весьма непросто, оказалось, просто прокормить наемников: Ксенофонт (Anab. VII, 1, 36–41) подробно описывает безуспешную попытку авантюриста Койратада поставить необходимое продовольствие, дабы стать во главе корпуса ещё до реализации затеи послужить Севту. Что это за действие – объяснимо из истории, например, Афин – там долгое время стратеги избирались из числа только состоятельных граждан, дабы в случае необходимости могли за счет собственных средств содержать войска из сограждан.

Чтобы нейтрализовать претензии греков, Севт постарался собрать превосходившее их по численности фракийское войско (Xen. Anab. VII, 5, 15). В случае объединения сил восставших было прежде финов и собравшихся одрисов эллинский гоплитский корпус попадал в неудобное положение, оказываясь в окружении отрядов конницы, и гораздо более подвижной, чем сами, пехоты – пельтастов.

Кстати, Севт дважды предлагал Ксенофонту сократить численность наемного эллинского отряда до 1 тысячи человек (Xen. Anab. VII, 6, 43 и 7, 50–51), но тот помнил о поражении большого отряда гоплитов своей армии от вифинских пельтастов и конницы (малоазийских фракийцев), оценил возможности аналогичных им войск балканских фракийцев и не желал рисковать. Свой выбор он отчасти мотивировал результатом жертвоприношения, но важнее было настоятельное приглашение спартанского гармоста в Гераклее Понтийской – Фиброна принять участие в походе против персидских сатрапов Тиссаферна и Фарнабаза.

Итак, 5 талантов в месяц и всего 60 в год для содержания наемного контингента второе лицо в Одрисском царстве могло, будто бы позволить себе для поддержания ранее установленного порядка. Однако в самом конце «Анабасиса» содержится приписываемая теперь более позднему, но компетентному комментатору приписка-заключение по поводу маршрута и протяженности описанного похода наемников. Из него следует, что весь путь следования греческого наемного корпуса был совершен по землям персидского царя, в том числе и в Европе против фракийцев, подчиненных в итоге Севту (Ἄρχοντες δέ όίδε τῆς βασιλέως χώρας ὄσην επήλθομεν. …Βιθυνῶν Φαρνάβαζος, τῶν έν Εύρωπη Θρᾳκῶν Σεύθηϛ). Подчинение персам едва ли обязывало только участвовать в их походах в качестве «союзников», но и предполагало уплату податей или предоставление «подарков». В последние годы возобладало заключение, что юг Фракии вошёл в европейскую сатрапию персов Скудра (от времени скифского похода Дария), но насколько долго, до освобождения вскоре после гибели Мардония в 479 г. до н.э. или существенно дольше – вопрос выглядит спорным. Запрос в Болгарию по поводу мнения местных фракологов о странном комментарии к «Анабасису» получил категоричный ответ – incerta (во всем отрицательно-неопределенном многообразии смысла этого латинского слова).

В понимании греков фракийцы и иллирийцы были беднейшими жителями Балкан – перед сражением при Иссе Александр III Македонский дважды намеренно увещевал союзников из их числа, обещая после победы сокровища персов (Curt. III, 10, 6; 10, 10). Ещё Геродот (V, 6) заметил неприятные для полисных греков особенности психологии фракийцев: «Человек, проводящий время в праздности, пользуется у них большим почетом. Напротив, к земледельцу они относятся с величайшим презрением. Наиболее почетной они считают жизнь воина и разбойника». Для сравнения используем наблюдения Н.Н. Крадина [10] о хунну: седентаризация и занятие земледелием для истинного скотовода были результатами разорения. Что касается степных скифов, то результаты исследований тысяч курганов позволяют утверждать, что бедноты у них было не более 6–8% от массы общинников. Добавлю, что высокоэффективного земледелия у фракийцев не сложилось вплоть до римской эпохи [12].

Со времени Пелопоннесской войны очень заметным явлением стало фракийское наемничество (Thuc. VII, 27–30). Поначалу славились пельтасты, со времени похода Александра на Восток обрели популярность фракийские всадники. Не сомневаюсь, что Спартак был долгое время наемным кавалерийским командиром у римлян и сумел мастерски использовать недостатки почти полностью пехотной римской армии [14]. Для фракийской знати наемничество-союзничество стало частью образа жизни вплоть до самых верхов их общества – до самой царской верхушки. Поздние одрисские цари приняли деятельное участие в ходе гражданских войн римлян на Балканах [7, с. 186–187]. Как в свое время справедливо заметил Демосфен в Первой речи против Филиппа, сравнительно скромное денежное содержание войска (на продовольствие) дополнялось достойной добычей в случае победы. Конечно, у правителей на первой позиции должен был быть расчет политический, а не материальный. Но у фракийских царей вхождение в орбиту политики Рима выглядело весьма примечательно. При этом заметно, что со времени правления Котиса I (383/2–359 гг. до н.э.) политического единства даже одрисской Фракии уже не наблюдалось (кроме объединенных Одрисами племен неизменно независимыми держались бессы, трибаллы и некоторые другие). Астейско-одрисский Котис (100–87 гг. до н.э.) поддержал римлян как союзник (Diod. XXXVII, 5a) против Митридата VI Евпатора – тогда как целый ряд фракийских племен поддержал великого царя Понта, и даже в Ольвии отметился фракийский племенной отряд дизиров (IOSPE I² №223). Уже его внук, тоже Котис, в 48 г. до н.э. отправил сына Садалу с отрядом в помощь Гнею Помпею (Caes. Bell.civ. III, 4), герою войны с Митридатом. Сапейско-одрисский Раскупорис тоже, получается, отправлял тогда войска Помпею. Цезарь простил фракийцев. А в 42 г. до н.э. перед битвой при Филиппах сын и наследник Раскупориса Котис отправил своих сыновей обеим противоборствовавшим римским группировкам – Раскоса к Октавиану и Антонию, а Раскупориса – к республиканцам Кассию и Бруту, причем с каждым было по 3 тыс. конницы. Отличились оба сына – но особо удачливый Раскос, тем более поддержавший победителей, выхлопотал брату прощение – интересно, что сапейско-одрисским царем стал вскоре все же Раскупорис. В дальнейшем вплоть до превращения Фракии в римскую провинцию около 46 г. н. э. римляне видели одрисскую Фракию политически раздвоенной. И всё это время во Фракии особой политической силой являлись бессы, объединенные возле легендарного оракула Диониса в Родопах. Во времена Геродота (Her. VII, 111) это был поначалу жреческий род племени сатров, обслуживавший прорицалище, позднее бессы заменили этноним сатров, ещё позднее это уже оформился союз племен, даже с характерной керамикой. В 331 г. до н.э. македонский стратег Фракии Мемнон инспирировал свое отделение от Александра (Diod. XVII, 6–7; 62–63; Arr.Anab. I, 25, 2; Curt. IX, 3, 21) – «взбунтовал варваров» (бессов – как считают болгарские специалисты). Антипатру удается умирить восставших. В 15 (или 13) г. до н.э. бессы поднимают многих фракийцев на борьбу с одрисско-сапейскими царями, «клиентами» или «союзниками» Рима – в 11 г. до н.э. даже убивают царя Раскупориса. В 26 г. н. э. римский сенат присудил право на триумф Поппею Сабину за подавление «горных фракийцев» – по Корнелию Тациту (Ann. IV, 46) те не желали служить в римской армии разъединенными и вдали от родины – они предпочитали собираться во вспомогательные отряды, и под началом своих собственных командиров воевать разве что с соседними народами. Скоро в римской армии замечаются Фракийские когорты, во II–IV вв. римские легионарии оставляют вотивные посвящения и надгробия с характерными фракийскими именами и изображением Фракийского всадника Хероса не только в Нижнем Подунавье в Мёзии в лагерях легионов и вблизи них, но и в местах пребывания вексилляций этих легионов. А после преторианской реформы Септимия Севера даже в лагерях преторианцев в Италии близ Рима. Поначалу привыкшие воевать фракийцы оседали близ легионных лагерей, вливаясь в castrenses – отслужив 20-летний срок, получали honesta missio – личное римское гражданство с признанием законным браком прежнего конкубината, денежную сумму и земельный участок (сыновьям потом приходилось начинать всё как бы сначала – т.е. отслужить). По мере варваризации легионов ветераны становились после службы декурионами – получали помимо денег участки земли до 200-400 га, возглавляли городские советы в провинциях. При длительном запрете всадникам и сенаторам более чем на 5 лет покидать Рим и Италию декурионы оформили собой элиту римского провинциального общества. Кстати, как то убедительно показали раскопки в центре Фракии у с. Чаталка [17] или на западе у с. Невестино [9, с. 235], фракийские вожди ещё до аннексии Римом Фракии выбрали проримскую ориентацию и стали позднее провинциальными магнатами. Долгое время (до конца IV в.) потомки знатных и успешных фракийцев отметились в эпиграфике своими колоритными именами или патронимиками [5]. При этом natus Thrax всё чаще замещается Bessus и обозначение «фракиец» со временем превратилось в этникон – историко-географическое понятие. В этнокультурной амальгаме римских городов, построенных на былых фракийских землях чаще всего при Траяне и Адриане по эллинистической модели, происходила практически полная ассимиляция представителей аборигенного населения.

Рядовые же фракийские былые общинники несколько столетий были заметны как субстрат, практикуя характерную профессию – добычу золота (под властью Рима удалось добыть до 350 т. – в доримские времена показатели примерно 500 т. [16, с. 31]). В поздней Римской империи бессы-рудокопы оказались заметны как особая профессионально-социальная категория.

Наконец, особым вопросом является христианизация реликтового фракийского населения. Якобы имевшая место попытка перевести Священное Писание на язык бессов и два бесских монастыря на Синае в числе первых там – факты не бесспорные, но любопытные [18]. На месте былых фракийских святилищ возводились раннехристианские базилики. А в начале VIII в. над былым фракийским нимфеумом в честь одного из первых протоболгарских ханов на скале был выбит легендарный Мадарский всадник. Как минимум с V в. до н.э. (по материалам торевтики) и до конца IV в н. э. (с позднеэллинистической эпохи до позднеримской это отмечается, прежде всего, в мелкой пластике) этнокультурным символом балканских и малоазийских (вифинов) фракийцев явился Фракийский Всадник (Херос, позднее подвергался теокразии). Не очень понятным образом к XI в. он стал иконографическим прообразом св. Георгия, на балканских землях напоследок напоминая о фракийцах – предках нынешнего населения как минимум с эпох поздней бронзы – раннего железного века.

Таким образом, сравнительно бедные скотоводо-земледельцы из Фракии, создавшие разве что «престижную» (или «царскую») экономику, заметно уступавшую показателями античной рыночной, реализовывали свою этнокультурную самобытность доступными им способами. Разбойники превратились в наемников, в эллинистических армиях проявляясь как политевма («фракийцы»= пельтасты), а в римской сначала как отряды наемной кавалерии под началом собственных вождей (фракийские numeri римляне потом уже не создавали), потом во вспомогательных когортах со смешанным составом, ещё позднее, как перегрины, записывались в легионы на полную выслугу лет (а с рубежа II–III вв. даже в преторианские когорты). Территории Фракии многие века славились своей рудной добычей. Поэтому в столь деликатном и кропотливом деле, как добыча золота, фракийские горцы оказались намного практичнее римских рабов и колонов – а потому в итоге оказались прикреплены к этому роду деятельности римским правительством. Скромные в быту фракийцы, похоже, без особых эксцессов восприняли христианство. Фракийская же аристократия с давних пор подражала нравам греков и позднее легко переняли принесенные римлянами традиции «эллинистицизма», долго сохраняя разве что колоритные имена и патронимики.

Список использованных источников и литературы

1. Antika. Umetnost na tlu Jugoslavije //Mano-Zisi Ðorđe. Beograd-Zagreb, 1982.

2. Katalog nalaza iz nekropole cod Trebeniśta. Narodni muzej Beograd. Antika I. Beograd, 1956.

3. Raymond D. Macedonian regal coinage to 413 B.C. New-York, 1953.

4. Василев В.П. Бронзови съдове от некропола при ТребенищеИзследвания върху античното металообработване (Разкопки и проучвания. Кн. XIX). София, 1988.

5. Велков В. Към въпроса за езика и бита на траките през IV в. от н. е. // Изследвания в чест на акад. Д. Дечев. София, 1958. С. 731–742.

6. Винокуров Н.И., Крыкин С.М. Рим, Боспор и Фракия в сер. I в. н. э. // Вестник МГПУ. 2016, №2 (22). С. 64–73.

7. Винокуров Н.И., Крыкин С.М. Римская политика в Северном и Северо-Западном Причерноморье в середине I в. н.э. // Проблемы истории, филологии, культуры. М., 2017. №4 (58). С. 170–194.

8. Винокуров Н.И., Крыкин С.М. Римская политика в Северном и Северо-Западном Причерноморье в середине I в. н. э. // Проблемы истории, филологии, культуры. М., 2017. №4 (58). С. 170–194.

9. Геров Б. Проучвания върху западнотракийските земи през римско време. Ч. I // Годишник на Софийския университет. Философски факултет (ГСУФФ). Т. LIV. Кн. 3, 1959/60. София, 1961.

10. Крадин Н.Н. Империя Хунну. М., 2002.

11. Крыкин С.М. Древняя фракийская цивилизация // Епохи. Т. XXIV. Велико Търново, 2016, №2. С. 203–219.

12. Крыкин С.М. Зерновая «диета» варварских соседей античных эллинов // Вестник МГПУ. 2013. №1 (11). С. 74–87.

13. Крыкин С.М. Проблема обладания религиозной санкцией или о словах в христианском контексте // Наука, культура, образование. Комратский ГУ. Мат. науч.-практ. конф. Комрат, 2010. С. 135–139.

14. Крыкин С.М. Спартак: версии о его происхождении (научный подход вразрез с литературно-легендарным) // Проблемы истории, филологии, культуры. М., 2007. Вып. XVII. С. 66-80.

15. Крыкин С.М. Эллинизация: механизм этнокультурного явления // Открытия минувшего. М., 2005. Вып. 2. С. 15–28.

16. Марфунин А.С. История золота. М., 1987.

17. Николов Д. Тракийската вила при Чаталка, Старозагорско // Разкопки и проучвания. Кн. XI. София, 1984. С. 5–73.

18. Тодоров Т. Библия Бесика (социолингвистична студия за тракийския език в късната античност) // Thracia VI. София, 1984. С. 259–275.

Характерные черты внешней политики Западной Римской империи накануне ее падения

Куликова Ю.В.
кандидат исторических наук, доцент

Аннотация : Внешняя политика Западной Римской империи в третьей четверти V в. имела свои ключевые направления, которые могли напрямую обусловить ее падение. Проблема заключалась в том, что одновременно с размыванием понятий внешний и внутренний враг, исчезали границы между понятиями внешней и внутренней политики. Германские племена расселились на обширных землях, окружавших Италию, получая жалование, одежду и продовольствие. Однако процессы, происходившие внутри племен, заставляли многих германцев создавать новые союзы и искать новых земель.

Ключевые слова : Римская империя, готы, вандалы, гунны, варварские племена.

Annotation: The foreign policy of the Western Roman Empire in the third quarter of the V A.D. had its key directions, which could directly determine its fall. The problem was that, simultaneously with the blurring of the concepts of the external and internal enemy, the boundaries between the concepts of foreign and domestic policy disappeared. German tribes settled on vast lands, surrounding Italy, receiving salaries, clothing and food. However, the processes within the tribes forced many Germans to create new alliances and seek new lands.

Key words : Roman Empire, Goths, Vandals, Huns, barbarian tribes.

В последние годы накануне падения Западной Римской империи приходилось решать множество задач, как внешнеполитических, так и внутриполитических. Рассматривая восприятие позднеантичных авторов и Отцов Церкви на события того периода, необходимо выяснить, насколько внешнеполитическая ситуация стала решающим фактором в этом значимом для мировой истории событии, и действительно ли падение Западной Римской империи является лишь историографическим фактом?

Основными направлениями внешней политики было стремление вернуть весьма значимые для экономики Италии Галлию и Северную Африку под контроль императорской власти, а также решение проблем с германскими племенами. Важно отметить, что если переход к оборонительной политике после войн Марка Аврелия направляло Рим на укрепление рубежей и изменение провинциальной политики, то теперь эта оборонительная стратегия означала непосредственную защиту Апеннинского п-ва. Самое странное в этой ситуации было то, что армии, дислоцирующиеся в той же самой Галлии, зачастую и являлись опасностью, от которой приходилось защищать Италию.

Уже в IV в. «проблема варваров» была настолько острой, что при определении своего возможного соправителя и преемника у императора Грациана не оказалось выбора: все военачальники имели варварское происхождение, кроме Феодосия, в правление которого в 395 г. империя была разделена на Западную и Восточную. Именно с этого момента Западная Римская империя пытается вести самостоятельную политику, однако император в Константинополе считает себя «старшим», без стеснения навязывая свою внешнеполитическую линию. При этом и собственные дворцовые интриги уничтожали шансы Западной Римской империи на выживание. Убийство Стилихона и Аэция были грубейшими ошибками политики западноримских императоров, опасавшихся больше за свой трон, чем за судьбу империи.

Д.М. Петрушевский справедливо подмечает [11, с. 216], что именно поход Алариха на Рим в 410 г. имел те самые разрушительные последствия, поскольку открыл свободный путь варварским племенам на Рим. Недаром Аврелий Августин в описании этого события сравнивает его разрушительность с последствиями гражданских войн эпохи Республики [1, III. 29].

На территориях Западной Римской империи происходит активизация процесса вытеснения одних ранее расселившихся племен другими. Именно его описывал в своем труде Аммиан Марцеллин, сообщая, что германцы расселяются по всему Рейну, занимая земли Галлии, Иллирии и вплоть до самых границ Италии [2, XVI. 11; XVII. 13]. К сер. V в. почти все территории Западной Римской империи были заняты германскими племенами и образованными ими «варварскими королевствами». Важно то, что начало их законодательного оформления было заложено политико-юридическими санкциями римской власти, передавшими германским вождям права на управление этими территориями [4, c. 74]. В 418 г. создается первое королевство на территории Римской империи – Тулузское. Иордан отмечает, что король Эйрих, видя постоянную смену императоров и слабость империи, занял как независимый государь Галлию и Испанию [7, c. 263]. В Африке было образовано первое независимое варварское королевство, ряд королевств существовал и в других землях, лишь номинально числившимися провинциями империи. Это и была новая имперская армия на основании закона о hospitalitas [5, с. 220]. Однако земли, занятые варварами, не способны были пополнить пустующую казну, наоборот, Римская империя ежегодно выплачивала по договорам определенные суммы, чтобы не допустить восстания федератов. Время 2-й половины V в. современники называли жестоким владычеством варваров, как писал спустя два столетия историк Павел Диакон: «всюду действовали разрушительные силы…» [10, XIV. 15–16].

Непростые отношения складывались и с Восточной Римской империей. Так, вытеснение войсками Флавия Стилихона объединенной армии вестготов на север неожиданно сталкивается с иными интересами Константинополя, где Аркадий решает заключить мир. Так что в какой-то мере смерть Флавия Стилихона стала «спусковым крючком» для последовавших событий.

В 453 г. умер Атилла, с которым все предыдущие годы вынуждены были считаться в своей политике Восточная и Западная Римская империя. Однако после его смерти разгорелась междоусобная война, ослабившая гуннов и тем самым способствовавшая их изгнанию. Но на освободившиеся территории нашлись новые претенденты: «Гепиды, силой забравшие себе места поселения гуннов, овладели… пределами всей Дакии…. Готы…. получили Паннонию» [7, c. 265–266]. Действительно, константинопольский император Маркиан разрешил поселиться остготам в Паннонии, но они, захватив Мёзию, целеустремленно продвигались к Италии. Только откровенный подкуп Глицерия позволил избежать объединения двух значительных групп остготов [7, c. 283–284].

В 455 г. погиб последний из династии Феодосия Великого – Валентиниан III. Беда Достопочтенный указывает, что с гибелью Аэция и убийством Валентиниана Римская империя прекратила свое существование [3, Ι. 21]. Византийские источники сообщают, что после того, как Валентиниан с помощью Ираклия зарубил Аэция, он спросил у одного человека: «Не правда ли, смерть Аэция прекрасно исполнена?».

Тот ответил: «Прекрасно или нет, я не знаю. Но я знаю, что вы левой рукой отрубили себе правую» [15, fr. 200–201; 12, IV. 28]. Павел Диакон прямо говорит: «Так погиб Аэций, воинственнейший муж и некогда ужас могущественного короля Аттилы, а вместе с ним пала и Западная империя, и благо государства, и их уже более не удалось восстановить» [10, XIV.15].

Последовавшее затем нашествие вандалов во главе с Гейзерихом стало для многих концом Западной Римской империи. Иероним Стридонский восклицал в одном из писем: «Кто бы мог поверить, что Рим, воздвигнутый победами, каковые были одержаны над всем миром, рухнет, став могилой народов, матерью которых он был, что все земли…. однажды увидят детей повелительницы вселенной, обращенными в рабство…» [6, CXXVII]. Исидор Севильский, упомянув об этом событии, больше не касается истории Рима, как если бы его вообще не было [8, с. 77]. Четырнадцатидневный грабеж Рима оставил мрачные воспоминания у современников.

С другой стороны, именно Аэций создал Бургундское королевство в восточной Галлии [5, с. 568], хотя это и была вынужденная мера. В середине V в. пришедшие на эту территорию гунны посчитали вестготов соперниками, что ярко отразилось во втором нашествии 451 г., когда Аэций пожертвовал территорией до р. По, только чтобы не допустить Атиллу на Апеннинский п-ов.

Экономика Рима уже давно полностью зависела от ввоза из провинций. С их потерей приходилось с трудом рассчитывать на собственные незначительные ресурсы, но самым страшным оказалась потеря доступа к зерну, поступавшему из Северной Африки и издавна пополнявшим запасы Италии. В 468 г. при поддержке Восточной Римской империи в Африку был отправлен флот, хотя А. Голдусорти сомневается в его значительности [5, с. 572], скорее всего, это были транспортные суда. Гейзерих сумел потопить флот и разгромить войска. Вандалы оказались явно не под силу даже совместным войскам двух империй, а гегемония вандалов на море оставалась непоколебимой. Лев I подписал сепаратное соглашение с вандалами. Таким образом, Италия оказалась практически изолированной в экономическом и стратегическом плане.

Внешнеполитическая ситуация менялась стремительно, с каждой потерей римской территории. К середине V в. Западной Римской империи в ее границах вообще не существовало, точнее, она фактически состояла только из одной Италии. Британия была потеряна, ее раздирали внутренние междоусобные войны саксонских королей [5, c. 560]. Римские императоры были слишком заняты более насущными проблемами, чем обращать внимание на далекий остров. Ведь военных и экономических сил не хватало на защиту и обеспечение подвластных территорий. Еще с предыдущего столетия императоры стали заключать союзы. Однако с катастрофами, равными поражению римской армии при Адрианополе и на Каталаунских полях, императоры могли лишь давать условное согласие. Население провинций, помнению Д. М. Петрушевского, видело в расселявшихся варварах своего рода избавителей, а не врагов [11, c. 218]. Однако можно не согласиться с исследователем, так как именно варвары забирали лучшие земли, подчас сгоняя с него население – силой, либо жители сами предпочитали уходить. В V в. процесс приобретает больший размах. Что касается Италии, то она стала вожделенной для варварских племен, стремящихся больше награбить, ведь в близлежащие провинции находились в запустении. Убийства и опустошения, происшедшие в 410 г., 455 и 472 гг. – это грабеж Рима. В то время как 476 г. – это взятие Равенны, где короновался и был низложен последний римский император Август Ромул.

Размывалось не только представление о внешнем и внутреннем враге, размывалось само понятие внешняя угроза. Она все больше становилась внутренней. Империя, расшатавшая основы общественного благосостояния и превратившая своих подданных в своих врагов, была вынуждена искать опоры против варваров в самих же варварах [11, c. 216]. При этом политика западноримских императоров не успевала за стремительными изменениями ситуации.

За последние двадцать один год своего существования в Западной Римской империи сменилось девять правителей. Территория государства за это время сократилась до размеров Италии, а противоречия лишь сконцентрировались на ее территории. Даже восстания против германцев подчас заканчивались переходом восставших в их армию, как это было в случае с Гейзерихом. Лишь кое-где на момент формального крушения империи еще держалась у власти старая патрицианская аристократия: бывший император Юлий Непот в Далмации, Сиагрий в Галлии, Аврелий Амброзий в Британии. Юлий Непот останется императором для своих сторонников вплоть до его смерти в 480 г., Сиагрий вскоре будет разгромлен франками Хлодвига. А остгот Теодорих, который объединит под своей властью Италию в 493 г., будет вести себя как равный партнер константинопольского императора и наследник Западной Римской империи. Лишь когда в 520 е гг. Юстиниану понадобится повод для покорения Апеннин, его секретарь обратит внимание на 476 г. – краеугольным камнем византийской пропаганды станет то, что Римская держава на Западе рухнула и надо ее восстановить.

Историк Малх Филадельфиец удостоверяет, что сенат Рима продолжал собираться и при Теодорихе. Ученый муж даже писал в Константинополь, что «нет больше нужды в разделении империи, довольно будет одного императора для обеих ее частей» [9, fr. 12].

Но самая основная проблема политики Западной Римской империи, переставшей быть только внешней, или только внутренней – это не допустить усиления племен, расселенных на территории Западной Римской империи.

Несмотря на победоносную оборону Италии, император ничего не мог сделать, чтобы предотвратить захват вестготами галльских городов Арелата и Массилии в 473 г. Только при последнем императоре Юлии Непоте ситуация, казалось, изменилась. Ему удалось вернуть некоторые земли, но успех не продолжился долго. Италия была разорена. По свидетельству Павла Диакона, многие города были либо стерты с лица земли, либо подвергнуты значительному разрушению и разграблению: «в Неаполе и тех [городах], которые они не смогли взять из-за их прочности, они оставили разграбленными сельские угодья и пленили всех, кто избежал меча» [10, XIV, 16–18].

Сужению кольца германских владений вокруг Италии ярко свидетельствует уменьшение количества монетных дворов. Если Либий Север чеканил свои монеты в Риме, Равенны и Арелате, то уже в его правление последний монетный двор, видимо, был утерян. Основными монетными дворами стали Равенна и Медиолан, хотя монетный двор оставался и в Риме. Только Юлий Непот чеканил монеты на территории и Италии, и Галлии.

Причины обострения отношений с германцами кроется в демографическом факторе. Как подметил Д. М. Петрушевский, переход германцев к оседлому образу жизни вызвала значительный прирост населения [11, с. 213]. Уже расселившиеся германцы испытывали значительное давление более отдаленных племен, внутри которых также происходили различные процессы, подталкивающие их к переселению. Близлежащие земли уже давно были ограблены, и именно отсутствие добычи от грабежа, продовольствия и одежды становились причинами новых походов [8, с. 283].

Одоакр был направлен императором Флавием Зеноном, а после низложения Ромула Августула вынужден был смириться с правлением возвращенного из Далмации Юлия Непота. Таким образом, уже после 476 г. император Юлий Непот вновь управлял Италией и Галлией, находясь в Далмации. Одоакр получил титул патриция и долгожданную должность наместника Италии. Малх Филадельфиец в своем труде пишет, что Зенон одобрял кандидатуру Одоакра, поскольку тот планировал править, сохраняя римские порядки, и поддерживал возвращение Юлия Непота [9, fr.12].

Не сошел с политической арены и еще один низложенный император, ставший епископом – Глицерий. Именно его вмешательство привело к убийству Юлия Непота – единственного императора, который, вероятно, был способен вернуть утерянные территории. Одоакр, слабо опасаясь недовольства Зенона, захватил Далмацию. Таким образом, в 480 г. восточноримский император Зенон не стал назначать императора в Западную империю, а решил править единолично, тем более что Одоакр ранее выслал императорские инсигнии в Константинополь, надеясь на важный пост. Опасаясь авторитетного противника, Зенон успешно стравил своего бывшего телохранителя и Теодориха, короля остготов, что позволило ему избавиться от первого, но потерять Италию.

В V в. уже варвары решали, кто будет править. Так Аларих, захватив Рим, решил посадить на трон Аттала, а Гейзерих – Олибрия [12, II. 27]. В то же время Рицимер сам являлся кукловодом, расставляя марионеток и управляя властью. Когда же Антемий предал его, Рицимер поддержал выдвиженца Гейзериха Олибрия. Не считаясь с Западной Римской империей, варварские короли прислушивались к восточноримским императорам. Подкуп готов, отправление Одоакра, практически откровенная коронация Теодориха. Так, где был реальный враг Западной Римской империи?

Гейзерих уже управлял как настоящий властитель, вынудив римлян не только признать Вандальское королевство, но и дать обещание оставить его в покое. Властитель Средиземноморья разделил отнятые земли между своими подданными. Худшие земли он оставил прежним владельцам, установив небывало высокие налоги [12, III. 11– 14]. Кроме того, Гейзерих стал чеканить собственную монету.

Необходимо учитывать, что хоть Рим и находился в эпицентре внешнеполитических событий, он не являлся в полной мере столицей. В стратегическом плане удобнее была Равенна. Именно ее в IV в. в качестве форт-поста использовали римские императоры. Первым в качестве места своего постоянного пребывания, это бывшее этрусское поселение, избрал император Гонорий в 402 г., в это же время в городе вырастают многочисленные величественные христианские храмы. Именно в Равенне короновался и был низложен Одоакром Ромул Августул, однако к тому времени варварские короли вновь стремились в Рим. Так было с Гейзерихом, так было и с Одоакром. Павел Диакон утверждает: «Одоакр, вступив в Город, получил власть над всей Италией» [10, XV. 8]. По свидетельству византийских историков, Одоакр фактически упразднил должность императора Римской Западной империи, т. к. вместо свергнутого императора Одоакр был избран королем [14, X. 45; 15, fr.214]. Малх Филадельфиец уточняет, что Ромул Августул предлагал Зенону взять бразды правления в единой Империи, а Одоакр действовал от имени римского сената и обеспечивал охрану государства, но Зенон отказался [9, fr. 12]. Таким образом, Рим оставался символом когда-то могущественного государства, и именно как символ приобщения к его величию он и являлся для варварских королей.

Политика Западной Римской империи в последние годы своего существования перестала быть стабильной и не имела далеко идущих целей. Пытаясь сохранить хоть какой-то мир с расселившимися германцами, императоры готовы были пойти на любые уступки, даже ущемляя права оставшегося населения. Одной из причин этого было не только экономическое состояние, но и отсутствие реальных сил. Их окружение и армия состояли целиком и полностью из представителей германских племен.

События 410, 455 и 472 гг. так тесно переплелись в позднейших представлениях, что 476 г. стал отражением в историографии всех происходивших событий, хотя сами современники не заметили этого, ведь Одоакр не изменил институты управления, не стал снимать с постов действующую администрацию, наоборот, сам принял титул патриция [9, fr. 12].

Падение Западной Римской империи свидетельствовало о том, что Рим больше не имел финансовой власти и не мог эффективно контролировать рассеянные западные области, хотя их жители продолжали рассматривать и называть себя римлянами. То, что произошло в 476 г. можно назвать переворотом, который, однако, не являлся главным ключевым моментом: к крушению власти в Западной Римской империи привели многие события и причины. Ф. Энгельс писал, что для той огромной массы населения, для которой Римское государство было защитой, оно же со временем стало злейшим врагом [13, с. 170]. И все же Павел Диакон уверен: «Так, Римская империя в Риме, та достойная уважения всего круга земного и священная громада, которая была основана Октавианом Августом, пала вместе с этим Августулом в 1209 г. от основания Города…». А так как власть Рима прекратилась, летоисчисление следовало с этого момента вести от Рождества Христова [10, XVI].

Таким образом, фактическое падение Западной Римской империи произошло намного раньше 476 г., но именно юридический факт поставил окончательную точку в ее существовании. Однако Западная Римская империя не исчезла, а с упразднением должности западноримского императора официально объединилась с Восточной Римской империей, император которой был объявлен императором единой Римской империи. Внешнеполитический фактор сыграл в этом событии свою значительную и решающую роль, поскольку усилению его проявления способствовали внутренние проблемы Империи.

Список использованных источников и литературы

1. Аврелий Августин. О граде Божием. [Электронный ресурс] URL: https://azbyka.ru/otechnik/Avrelij_Avgustin/o-grade-bozhem/ (дата обращения 11.02.2018).

2. Аммиан Марцеллин. Римская история. СПб., 1994.

3. Беда Достопочтенный. Церковная история народа англов / пер. с лат., статья, прим. В.В. Эрлихмана. СПб., 2001.

4. Буданова В.П. Варварский мир эпохи Великого переселения народов. М., 2000.

5. Голдсуорти А. Медленная смерть Римской империи / пер. с англ. А.В. Короленкова, Е.А. Семеновой. М., 2014.

6. Иероним Стридонский. Творения блаженного Иеронима Стридонского. (Библиотека творений св. отцов и учителей церкви западной). Киев, 1879–1903; Ч. 1. Кн. 3. Письма. 2-е изд. 1893. Письма к Принципии. CXXVII.

7. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. [Электронный ресурс] URL: http://www.krotov.info/acts/06/iordan/iordan04.html (дата обращения 17.01.2018).

8. Исидор Севильский. История вандалов. [Электронный ресурс] URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus/Isidor_S/vand.phtml?id=582 (дата обращения 19.01.2018).

9. Малх Филадельфиец. Византийская история в семи книгах. Отрывки. [Электронный ресурс] URL: http://www.krotov.info/acts/05/marsel/ist_viz_04.htm (дата обращения 26.01.2018).

10. Павел Диакон. Римская история. [Электронный ресурс] URL: http://www.vostlit.info/haupt-Dateien/index-Dateien/P.phtml?id=2056 (дата обращения 22.01.2018).

11. Петрушевский Д. М. Очерки из истории средневекового общества и государства. СПб., 2003.

12. Прокопий Кесарийский. Война с вандалами. [Электронный ресурс] URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus/Prokop/framevand11.htm (дата обращения 01.02.2018).

13. Энгельс Ф. Происхождение семьи, частной собственности и государства. М., 1972.

14. Anonymi Valesiani. Excepta. Chronicon Theodoroci. [Электронный ресурс] URL: http://penelope.uchicago.edu/Thayer/E/Roman/Texts/Excerpta_Valesiana/2*.html (дата обращения 02.02.2018).

15. Joannis Antiocheni Fragmenta. [Электронный ресурс] URL: https://archive.org/stream/fragmentahistori04mueluoft#page/536/mode/2up (дата обращения 15.02.2018).

К проблеме Римско-Византийского наследия в решении миграционных кризисов в аспекте культурного плюрализма

Саттаров Р.Т.
ст. преподаватель, магистр этнологии Академический лицей при Международном университете Вестминстер в Ташкенте

Аннотация: Автором рассматривается проблема развития миграции и культурных идей через призму западно-христианской концепции в истории Римской и Византийской Империй в период их столкновений с миграционными кризисами, и политическими событиями нашего времени.

Ключевые слова : Римская империя, Византия, мигранты, религия, культурный плюрализм, духовность, церковь.

Annotation : The author studies the problem of the migration development and cultural ideas through the prism of the Western Christian concept in the history of the Roman and Byzantine empires during their clashes with migration crises and present day‘s political events.

Keywords : Roman Empire, Byzantium, migrants, religion, cultural pluralism, spirituality, church.

Traditional spiritual practice and rites of passage in religion are important aspects of social interaction. Universality of religion is in its flexibility, survival and ability to adapt to changing conditions. Such phenomenon – in the new historical conditions we may name a transfer of regional and ethnic traditions in different cultural, ethnic and social soil with their inevitable transformation. In the paper I would like to present an idea of dialogues among different cultures, religions and people in light of Geertz's "thick description" [4] interpretation of social life within community.

Let us look at the chosen historical cases. First example is the expansion of the Roman Empire, and inclusion in its boundaries new ethnic groups and cultures in the light of a tolerant policy of the Roman Empire in religious sphere. Many religions and cults continued their development or have been transformed in the process of the synthesis of their original culture (e.g., Egyptian, Gallic, Syrian) with other beliefs or they absorbed elements of state religion for instance, the cult of Mithra among the legionaries, the cult of Isis, the cult in the very beginning referred to legionaries and veteran sections of society, later to egalitarian circles of the roman society. It was like subculture in polytheistic soil of roman religious worldview. It became a new link in the complex social structure of the Roman society. In 3-rd century cult of Mithras was very popular and in Roman context was identified as a sun god. There is a votive with inscription "For the well being of the emperor, in honour of the divine household, to the Sun, unconquerable Mithras, Hilarus, freedman of the emperor … restored the temple which had fallen down from old age…" [6, p. 34]. In 4-th century Mithras cult became a kind of special "theology" of Tetrarchic rule and inscriptions of Mithras‘ votives tell us about determination of pagan citizens to stand for the potential unity of the old religion now that the emperor was a Christian. It is interesting to note spiritual succession in location of Mithraeum beneath the Church of San Clemente in Rome [3, p. 62] despite theory describing Mithraeum as "the antithesis of the classic temple…and space for solemn public ritual". In this way symbiosis in Roman world was quite ubiquitous.

Regarding social and cultural policy of Rome towards the barbaric peoples who on the rights of federates settled on the internal border lands of the empire. Further on terms of protection the imperial border they eventually became citizens of the empire. At the same time their original faiths and beliefs were often transformed under the influence of surrounding aboriginal population who has lived on these lands and under strong influence of the state religion of the empire, providing conditions for emerging various synthetic supernatural practices and cults on the result of such interaction. It should be noted that many people were included in the Roman Empire as migrants in a result of ethnic and political conflicts beyond or inside its borders.

In addition, let us consider another example of adaptive transformation. During the conquest by Seljuk Turks of the Christian territories of the Byzantine Empire in Asia Minor, we can also observe the unique facts of the spiritual and cultural symbiosis. For instance, in Cappadocia, in the valley of Ihlara near the suburbs of Ak-Saray town, archeologists had discovered a complex of caves which were painted with images of saints and scenes from the Christian history [12]. Anthropologists believe that this complex had function of church, place of religious assembly. It should be noted that the dating of this object refers to 1290 A.D., the time, when Islam already dominated the region. There by, we can talk about the tolerance of the Muslim elites and new dominant part of society to religious and ethnic groups who now find themselves in a subordinate position. This situation gives us an example of transfer and probably symbiosis of the Christian Greek traditions into complex of the cultural and social structure of the Muslim society. The transformation process can be seen in the elements and traits of figures on the paintings in the caves that are unique. On the fresco we see some important historical members of society, Greek military general and principal, among Christian saints and other figures depicted in the Muslim clothes that illustrates us he took a Turkic way of life under the new political and cultural order.

These cases illustrate us the possible historical processes of interaction between cultures. It can be suggested that transformation is possible, mostly it can be changed or replaced external layer, and moreover some new exotic elements may be integrated into the body of spiritual entity in the boundaries of both the Christian and Muslim ecumenical tradition, to ensure its viability.

Thereby, in ongoing situation with contemporary refugee crisis in Europe in particular and the world generally, it is necessary to identify interaction and social crossings of boundaries between cultures to 1) investigate the existence of spiritual circles [5] in communities; 2) determine the impacts and social effect of spiritual circles on local communities;

Spiritual circles – present a spiritual space of particular community consisted of common history, traditions constant and shared values. Mechanism of circles works as follows – that one who shares it is friend, who doesn‘t – alien. However, when circles are interacting then synthesis is created which gives life to new forms of human culture and cooperation. Let us compare present day cultural conflicts through concept of spiritual circles.

Beyond the present-day migration caused threats there is a broad array of serious problems either developing or being aggravated by the massive and sudden influx of "refugees." And ironically, perhaps, after first supporting the destruction of multiple nations and sparking the refugee crisis Middle East and Europe has been pushed to the brink of collapse [7]. However, there was an example of spiritual symbiosis. In Lebanon, it was a bit of a shock at first for the Christians living in the little Dbayeh camp, to wake up and find themselves neighbors with Syrian refugees, especially Muslims ones. In the early days there were some minor disagreements. But once the shock wore off, there was really nothing to do but welcome them in [10].

At present day in Christian philosophy there are two approaches to migration problem and community: communitarianism and cosmopolitanism. The communitarian favors a more restrictive approach; the cosmopolitan a more open one [2].

Discussing about communitarian approach, one can say that not always integration and enculturation can save community and be a solution. For instance, Mandeanism, a Gnostic-related monotheistic belief that follows the teachings of John the Baptist, has called Iraq home for almost 2,000 years. But today it faces possible extinction as a result of the fracturing of its homeland. Mandeanism accepts no converts and members who marry outside the religion are no longer considered Mandean; if the refugee crisis disperses believers around the world, it could mean the end of the religion [16]. In this case we see that communal interaction and life is good but possesses inherited a native language, culture, a homeland is especially important to each human.

Nevertheless, for instance the European office of the Jesuit Refugee Service notes that "the building of fences along borders is an inappropriate and ineffective attempt to control the movement of people" [13]. This makes us concern about the shift in European communitarian philosophy in bringing various people together, such as creating favorable conditions for interaction of spiritual circles in communities.

On the other hand, cosmopolitanism approach is considered as cornerstone of European-Christian worldview on social entity. As an example, in his encyclical "Pacem inTerris" (1963), Pope John XXIII stipulates, "Every human being has the right to the freedom of movement and of residence within the confines of his own State. When there are just reasons in favor of it, he must be permitted to immigrate to other countries and take up residence there" [9]. Moreover, in an address in 1985, Pope John Paul II declared, "Every human being has the right to freedom of movement and of residence within the confines of his own country. When there are just reasons in favor of it, he must be permitted to migrate to other countries and to take up residence there. The fact that he is a citizen of a particular state does not deprive him of membership to the human family, nor of citizenship in the universal society, the common world-wide fellowship of men". For instance a good example of it was presented by Pope Francis, who has denounced inaction. While he does not pretend to have a political solution, he called on churches, monasteries, and dioceses throughout Europe to step forward and adopt one refugee family each [11].

In academic literature problems of interaction in spiritual sphere in community was viewed by M. Balser, М.Гопал, L. Kendall, L. Kuczynski, E.E Griffits and P. Ruiz, J. Hangartner, C. Humphrey, J. Woodman, G. Lindquist, and K. Mildner`ova. These studies indicate that even when the modern way of life is introduced into traditional cultures, spiritual conservative elements of tradition culture are tending to adapt to new conditions. Moreover, it is interesting to notice, that we can observe process of synthesis within Islam culture as well [8]. The particular field research reveals spiritual pluralism created through synthesis of Muslim tradition with non-Muslim elements in the Central Asian region. Another source provides information about spiritual healing coming through the symbols of the surrounding culture [5]. Generally, in cases of stress (social, economic, demographic) people again begin to use remedies from their cultural past [15], while it should be taken into consideration that this process involves some degree of contextualization.

Thus to conclude it, we can define that described events from Roman – Byzantine history may be viewed as manifestation of spiritual circles that is syncretic phenomenon, serving as a social bunch. Their interaction did a significant influence on the processes of globalization. In Catholic Christian philosophy of communitarianism, the problem of any of the community members is seen as a problem of the whole family, community; and through cosmopolitanism approach this search for a help becomes their universal task. By doing it with means of cultural authentically symbols [14, 17], it helps to overcome the social pressure, life problems, and conflicts, along with severe life experiences.

List of sources and used literature

1. Albanese C.L. America: Religions and Religion, 2013.

2. Amstutz Mark R.. Two theories of immigration // First things December 2015. P. 37-42.

3. Bowder Diana. Who was who in the Roman World. Edinburgh, 1980.

4. Geertz Clifford. The Interpretation of Cultures. New York, 1973.

5. Kleinman A. Rethinking psychiatry: from cultural category to personal experience. New York, 1991.

6. Lee A.D. Pagans and Christians in Late Antiquity. New-York, 2006.

7. Newman Alex. Refugee Crisis Has Europe on the Brink // The New American. April 4, 2016. P. 17-22.

8. Pawel Jessa. Aq-jol soul healers: religious pluralism and a contemporary Muslim movement in Kazakhstan / Central Asian Survey. September, 2006. No. 25(3), P. 359–371.

9. Pope John XXIII. Pacem in Terris // Encyclical of Pope John XXIII on Establishing Universal Peace in Truth, Justice, Charity and Liberty, 1963.– April, 11 [Электронный ресурс] / Pope John XXIII. Pacem in Terris URL: http://w2.vatican.va/content/john-xxiii/en/encyclicals/documents/hf_j-xxiii_enc_11041963_pacem.html (дата обращения: 29.12.2017).

10. Reem Haddad. How can you say no // New Internationalist. January-February 2016. P.22-23.

11. Reno R.R. While we‘re at it // First Things. November 2015 . P.68.

12. Rodley, Lyn (2010). Cave Monasteries of Byzantine Cappadocia. Cambridge University Press.

13. Stewart David. Refugee crisis: Sentiments harden // America. 214.11 (Mar. 28, 2016). [Электронный ресурс] URL: http://americamagazine.org/ (дата обращения 29.12.2017).

14. Turner Victor. The Forest of Symbols: Aspects of Ndembu Ritual. New York, 1970.

15. Whyte S.R. & S. van der Geest. The Context of Medicines in Developing Countries. Studies in Pharmaceutical Anthropology. Dordrecht, 1988.

16. Wilhelm, Ian. Physician Strives to Save Religion of Iraqi Minority // Chronicle of Philanthropy, 1040676X, 6/14/2007, Vol. 19, Issue 17.

17. Басилов В.Н. Избранники духов. М., 1984.

Дипломатия и дипломатический ритуал в эпоху Средневековья

Организация посольских приемов при каролингском дворе

Сидоров А.И.
доктор исторических наук, ведущий научный сотрудник Центр истории исторического знания, Институт всеобщей истории РАН

Аннотация: В статье рассмотрены ключевые элементы повседневной дипломатической практики, принятой во Франкском королевстве в VIII–IX вв. Поставлена проблема византийского влияния на организацию посольских приемов, как в отношении формального дипломатического протокола, так и в отношении модели поведения представителей принимающей стороны.

Ключевые слова : Каролингская империя, Каролинги, каролингская дипломатия, дипломатический протокол.

Annotation : The article considers the key elements of the daily diplomatic practice adopted in the Frankish Kingdom in the VIII–IX centuries. The problem of Byzantine influence on the organization of Embassy receptions both in respect of the formal diplomatic Protocol and the model of behavior of representatives of the host country is raised.

Key words : Carolingian empire, Carolingians, Carolingian diplomacy, diplomatic protocol

Мы довольно плохо представляем себе дипломатическую практику в раннесредневековых королевствах Западной Европы. Источники на сей счет, весьма немногословны. Истории, анналы, хроники и жизнеописания постоянно сообщают об обмене посольствами, об отправке или прибытии дипломатических миссий. Но о том, как именно это происходило (как принимали посольства разного уровня, кто в этом участвовал, имел возможность или должен был участвовать, кто и где стоял и какие слова произносил, кто и во что был одет и т.д.), известно ничтожно мало.

Основная причина, по всей видимости, заключалась в том, что в варварских королевствах, включая Франкское государство, дипломатический протокол не был детально формализован и документально регламентирован. Во всяком случае, от каролингского периода не сохранилось ни одного документа, в котором это было бы четко прописано. Основное значение имела дипломатическая практика, но источники позволяют восстановить ее лишь в самом общем виде. Очевидно, все вовлеченные в процесс лица знали, как следует поступать в тех или иных случаях. При этом фиксировать на бумаге последовательность действий не было необходимости.

Важными составляющими дипломатической практики были собственно переговоры, а также обмен дарами и совместные пиры – об этом как о чем-то само собой разумеющемся сообщают многие каролингские авторы. Перед нами, в общем, устойчивая традиция, которая с небольшими вариациями встречается у разных народов – от византийцев до норманнов.

В каролингских текстах мне не удалось найти ни одного упоминания о том, что переговоры международного уровня осуществлялись при участии переводчиков, даже когда речь шла о посольствах из Византии, Скандинавии, арабского халифата, аварских или славянских земель [например, см.: 8, cap. 9, 32; 3, cap. 23, 31, 34, 35, 37, 39, 46 и др.]. Однако потребность в таковых наверняка существовала. В «Анналах королевства франков» встречается упоминание о мирном договоре между Франкским королевством и Византией, который был составлен на двух языках и периодически обновлялся [2, an. 812, 814 и др.].

Возможно, причину следует искать в том, что общепринятым языком высокой дипломатии в Западной Европе на излете Раннего Средневековья была латынь, и среди тех, кто был задействован в работе дипломатических миссий, обязательно находились люди, способные изъясняться на латыни. Косвенно на это указывает тот факт, что в состав статусных франкских посольств (отправлявшихся, например, в Рим или Константинополь), как правило, входил епископ или аббат, т.е. тот, кто почти наверняка очень хорошо владел языком. Не случайно в разные годы к исполнению серьезных дипломатических поручений привлекались такие выдающиеся каролингские эрудиты и блестящие латинисты, как Теодульф Орлеанский, Хильдвин Сен-Денийский, Эйнхард, Валафрид Страбон, Адалард Корбийский или Рабан Мавр, оставившие богатое литературное наследие. В качестве послов Карла в Константинополь фигурируют епископ Амаларий Трирский и аббат Петр из Нонантулы. В свою очередь, Людовик отправил в Византию Норберта, епископа Редджио и Рихоина, графа Пуату [3, cap. 23], а в другой раз Халитхария, епископа Камбре и Ансфрида, аббата Нонантулы [3, cap. 42]. По сообщению Астронома, в сарацинском посольстве, однажды прибывшем ко двору императора Людовика, наряду с арабами присутствовал и христианин. О его обязанностях ничего не говорится. Но учитывая его вероисповедание, можно предполагать, что этот человек выступал в роли переводчика [3, cap. 46].

Послов наделяли четкими инструкциями, которых им следовало придерживаться [5, I, 6; II, 2, 10; III, 3 и др.]. Поручения частью фиксировались письменно [3, cap. 56; 8, cap. 53], частью давались в устной форме, особенно если речь шла о чем-то секретном. Посланники Людовика Немецкого, допущенные к его плененному отцу, императору Людовику Благочестивому, из-за присутствия соглядатаев Лотаря вынуждены были сообщить о тайной части своей миссии при помощи знаков [8, cap. 47]. Кроме того, с послов, по-видимому, брали клятву, что они будут действовать именно так, как им указали, и не позволят себе ненужных импровизаций [5, I, 7]. Нитхард, написавший около 842 года «Историю в четырех книгах», неприятно удивлен тем, что послы Карла Лысого и Людовика Немецкого к императору Лотарю нарушили инструкции и «непонятно, каким заблуждением охваченные» пообещали Лотарю больше, чем имели право [5, IV, 3].

Если речь шла о важных посольствах, то сама процедура приема могла растягиваться на несколько дней, причем собственно переговоры чередовались с пирами [5, II, 8] и вручением подарков [3, cap. 23, 41; 8, cap. 9]. Первыми дары преподносили, как правило, гости, и в этом была своя логика. В традиционных обществах любой дар (по А.Я. Гуревичу) требовал соизмеримого отдарка. Каролингские хроники подчеркивают, что франкские короли обычно дарили много больше, чем получали. Император Людовик в 816 году подарил папе Стефану втрое больше того, что преподнес понтифик. По словам Тегана, император поступал так всегда, ибо «привык больше дарить, чем получать» [8, cap. 19]. Причем это правило действовало даже в том случае, если с визитом во дворец приезжал наследник престола [Например, см.: 8, cap. 6]. Помимо прочего, это позволяло принимающей стороне подобрать адекватный отдарок и не попасть в неудобное положение, будучи заподозренным в жадности.

К сожалению, в источниках редко упоминаются конкретные подарки, которыми обменивались стороны, разве что речь идет о чем-то исключительном. Более того, во франкских хрониках фигурируют лишь дары от иностранных делегаций. Так из Византии привезли орган, из Рима и Иерусалима вместе со знаменами городов доставили ключи от гробницы св. Петра и от Гроба Господня соответственно, от арабов поступали пленники-мавры, мулы, доспехи, слон, шатер, палатки, драгоценные сирийские ткани, благовония, мази, бальзам, медные подсвечники и механические часы [2, an. 757, 796, 798, 800, 802, 807].

Послы не могли уехать в любой момент по собственному желанию, даже если поручение уже было исполнено. Разрешение на отъезд давалось лично государем. Иногда посольства задерживали на неопределенный срок, который порой мог растянуться на несколько месяцев [3, cap. 27, 39; 2, an. 817]. Из соображений безопасности короли франков иногда выделяли вооруженную охрану для сопровождения иностранных миссий [2, an. 804; 8, cap. 17]. Учитывая большое количество подарков, которые они везли домой, это было не бесполезно. Ведь посольским делегациям на суше угрожали разбойники, а на море пираты [5, II, 8; 2, an. 809].

Известно, что аудиенция у короля происходила в тронной зале. Некоторое представление о том, как это могло бы быть, дают каролингские миниатюры (например, те, что помещены в Библии Вивиана, Библии Сан Паоло фуори ле Мура, Утрехтской псалтыри, Золотой псалтыри и других иллюминированных рукописях). На них мы видим короля, восседающего на троне, и он – единственный, кто сидит. Все остальные участники приема, как с той, так и с другой стороны, стоят. Это подчеркивало соответствующую иерархичность всей церемонии и демонстрировало, что любой гость, даже очень высокопоставленный, не ровня такому хозяину. Разумеется, это не означает, что именно так все и было на самом деле. Вполне возможно, что высокопоставленных гостей могли усаживать неподалеку от трона. Но в данном случае мы говорим о некой общепринятой норме, которую фиксировали источники.

Первые два десятилетия IX века (после имперской коронации Карла Великого в 800 году) стали временем наиболее активных дипломатических контактов между Франкской державой и Византией. По сообщению «Анналов королевства франков», в этот короткий период времени страны обменивались посольствами едва ли не по несколько раз в год. В 802 году речь даже шла о заключении династического брака между Карлом Великим и императрицей Ириной. А в 812 году император Михаил I Рангаве (811–813 гг.) признал императорский титул Карла. Не удивительно, что именно в это время франки довольно много заимствовали из Византии. Среди прочего, кажется, попытались перенести на франкскую почву и некоторые элементы дипломатического протокола. Правда, об этом можно судить лишь по косвенным данным.

В «Деяниях Карла Великого» (ок. 885 г.) Ноткера сохранился любопытный рассказ об обмене посольствами между Аахеном и Константинополем [6, II, 5–6]. Сначала в Константинополь отправились франки. По словам санктгалленского монаха, над послами там изрядно поиздевались. Их поселили у некоего епископа. Тот все время постился и соответственно морил голодом послов так, что гости едва не умерли. Для франков, напротив, нормой было заботиться о чужестранцах. Через довольно большой промежуток времени франкских послов, наконец, допустили к императору, а затем пригласили на пир с его участием. В основе этого действа также лежал строгий протокол, но чужестранцев об этом не предупредили. Попросту говоря, их намеренно подставили, чтобы подчеркнуть их необразованность и безкультурность, а заодно обвинить в неуважении к хозяину. В итоге протокол был нарушен. Ноткер подчеркивает, что повод был абсолютно мелочный – по правилам нельзя было переворачивать поданное на пиру блюдо, его следовало, есть сверху, франки же, его перевернули. Так в образной форме автор сформулировал крайнюю зарегламентированность публичной жизни двора. Франкам грозила смертная казнь и только благодаря собственной находчивости и смекалке они выжили и даже благополучно вернулись домой.

В Аахене были крайне возмущены таким обращением и в отместку устроили ответному византийскому посольству своеобразный антиприем, т.е. подчеркнуто нарушили все принятые при дворе правила.

Первое, что приказал сделать Карл по совету приближенных, узнав о прибытии византийской миссии в королевство, так это изрядно помотать послов по дорогам. Отмечу, что это общепринятая византийская практика, нацеленная на то, чтобы создать у послов представление о грандиозных размерах империи и трудности долгого пути в столицу. Ноткер дает иную интерпретацию. По его мнению, это было сделано ровно для того, чтобы чужестранцы потратили все деньги и явились во дворец в изношенной одежде. Таким образом, они не могли бы похвастать перед франкским государем и его придворными своим роскошным платьем.

Одежда – важный элемент статуса, деформация этого элемента автоматически означает понижение статуса. По словам Астронома, аббат Адребальд отправил к императору Людовику своего человека с важным письмом, и чтобы тот благополучно миновал франкские кордоны в Альпах, заставил его облачится в нищенские лохмотья [3, cap. 56]. Аналогичным образом поступали и куда более влиятельные персоны. По рассказу Рихера, Гуго Капет, спасаясь от преследователей, переоделся погонщиком мулов и так смог пройти все неприятельские кордоны. Никому и в голову не пришло, что столь знатный человек может быть одет как бродяга [7, III, 88]. Мы знаем, что короли франков в особо торжественных случаях облачались в дорогие одежды. Например, Карл Великий на торжествах выступал в вытканной золотом одежде, украшенной драгоценными камнями обуви, застегнутом на золотую пряжку плаще и в короне из золота и самоцветов [4, cap. 23]. Равным образом Людовик Благочестивый носил отделанную золотом ткань, золотую тунику, золотой пояс и сверкающий золотом меч, золотые поножи и выделанный золотом плащ; на голове он носил золотую корону, а в руке держал золотой жезл [8, cap. 19]. Но в обычной жизни их костюм мало чем отличался от одежды остальных придворных. Да и в целом придворная жизнь в Аахене была куда скромнее константинопольской.

Затем незадачливых легатов подвергли систематическим унижениям, что опять же очень характерно для византийской практики. Их долго водили по дворцу, не сообщая, кто перед ними. Те принимали за императора каждого знатного, который выделялся одеждой и сидел на возвышающемся месте, и простирались перед ним на полу. Сначала им «повстречался» коннетабль, затем пфальцграф, стольник, камерарий.

Лишь после этого в окне появился «Карл, славнейший из королей, сияющий подобно восходящему солнцу, украшенный золотом и драгоценными камнями». Вокруг него «подобно небесному воинству» стояли сыновья и дочери, а также епископы, аббаты и герцоги.

Излишне говорить, что византийские послы были полностью раздавлены таким величием и будто мертвые повалились на землю. Усиливая напряжение рассказа, и подчеркивая целостность создаваемого образа, Ноткер акцентировал пространственную дистанцию между Карлом в окружении блестящей свиты и легатами из Константинополя. Карл не появился непосредственно перед ними в том же помещении, а показался в окне верхнего этажа, демонстрируя свою недосягаемость для простых смертных.

Дистанция – важный элемент протокола, явно позаимствованный извне. Если верить каролингским авторам, короли франков, в общем, были доступны для общения. Более того, эта доступность воспринималась как вещь абсолютно нормальная и даже необходимая. Эйнхард сообщает, что Карл Великий во время утреннего одевания принимал посетителей, что великий император франков купался в аахенских банях с десятками придворных и даже охраной [4, cap. 22, 24]. А император Людовик, по словам Тегана, принимал своего сына Лотаря в палатке, которая специально стояла на виду у всего войска [8, cap. 55].

В сущности, Ноткер описал византийский ритуал – такой, каким мы знаем его по более позднему описанию Лиутпранда Кремонского. Санктгалленский монах не видел его сам, но, вероятно, узнал о нем из рассказов своего приемного отца Адальберта, ветерана войн Карла против саксов, славян и аваров, а также его сына, монаха той же обители Веринберта, главных своих информаторов об эпохе Карла Великого. Характерно, что Ноткер интерпретировал эту историю в строго негативном ключе, воспринимая такое поведение как чуждое, неправильное и в общем недопустимое. Судя по тому, что мы не находим в текстах IX века других описаний подобного рода, во Франкии при Каролингах византийский дипломатический протокол не прижился. Отметим также, что описание Ноткера вовсе не означает, что франкских послов всегда плохо принимали в Константинополе. Напротив, многие рассказывали о проявленном к ним уважении [Ср.: 3, cap. 42].

Внешние заимствования были разнонаправленными, несистемными и в значительной мере зависели от политических процессов, которые протекали внутри Франкской державы. При Людовике Благочестивом (814–840 гг.) меняются политические идеалы, и образцом для подражания вместо Давида и Константина в окружении государя выбирают Соломона и Феодосия. Эта смена отразилась, в том числе, и на дипломатической практике.

Убедительный тому пример – визит в Реймс в 816 году новоиспеченного папы Стефана. Он был избран без согласия императора Людовика Благочестивого в связи со скоропостижной кончиной папы Льва и потому поспешно отправился за Альпы, чтобы заявить о своей верности Людовику. Это было вполне объяснимо, учитывая подчиненное положение римских понтификов по отношению к франкским государям. Но в Реймсе его ждал совершенно неожиданный прием.

Сохранилось два описания встречи Людовика и Стефана, оба поздние – одно принадлежит перу Тегана (ок. 838 г.) [8, cap. 16–17], второе – Астронома (ок. 842 г.) [3, cap. 26]. Они не идентичны, однако сходятся в главном. Людовик не стал дожидаться папу во дворце, но, отправив вперед себя весьма представительную делегацию, лично вышел к нему на встречу. Более того, примерно километр прошел пешком, как пишет Астроном, помог папе слезть с лошади, да и потом все время его поддерживал. Теган сообщает еще более удивительную вещь – Людовик будто бы трижды распростерся на земле у ног понтифика и только потом его поприветствовал.

Вероятно, перед нами отголосок характерного византийского ритуала приветствия императора его придворными – падание ниц. Практиковалось ли это в Аахене, мы не знаем, почти наверняка – нет, учитывая, сколь неоднозначно воспринимали франки любые византийские веяния. Но в качестве разовой акции таковое вполне могло иметь место, учитывая склонность Людовика к разного рода ритуальным экспериментам (здесь стоит вспомнить, например, о публичном покаянии государя в Аттиньи в 822 году). Все поведение императора франков было призвано показать – повелитель могущественной империи ставит себя ниже папы, он демонстрирует смирение, подобно тому, как в конце IV века вел себя Феодосий по отношению к Амвросию Медиоланскому, на тот момент признанному лидеру западной церкви. Но в этом его уничижении символическим образом должно было проявиться его подлинное величие [ср. 3, cap. 28]. В целом по проблеме [подробнее см.: 1].

В этом Людовик был ни на кого не похож – ни на предков, ни на современников, ни на ближайших потомков. Этим и запомнился. Остается только добавить, что в перспективе «подражание Феодосию» для Людовика закончилось печально – империя погрязла в междоусобицах, а императора, обвиненного в систематическом нарушении клятв и непозволительной для правителя слабости, в какой-то момент даже свергли с трона. Следует отметить, что подобным образом Людовик вел себя не каждый раз при встрече с папой. Например, папу Григория IV в 833 году на Поле лжи император принимал подчеркнуто прохладно [3, cap. 48], ибо тот оказался в стане его врагов. Впрочем, дарами они обменялись [8, cap. 42].

Список использованных источников и литературы

1. Бойцов М.А. Величие и смирение. Очерки политического символизма в средневековой Европе. М., 2009.

2. Annales regni Francorum // ed. F. Kurze (MGH. SS. rerum Germanicarum in usum scholarum. T. 6) Hannover, 1895.

3. Astronomus. Das Leben Kaiser Ludwigs. In: Thegan. Die Taten Kaiser Ludwigs. Astronomus. Das Leben Kaiser Ludwigs / Hg. und übers. von E. Tremp (MGH. SS. rerum Germanicarum in usum scholarum. T. 64). Hannover, 1995.

4. Einhard. Vita Karoli Magni / Hg. O. Holder-Egger (MGH. SS. rerum Germanicarum in usum scholarum. T. 25) Hannover; Leipzig. 1911.

5. Nithard. Historiarum libri IIII / ed. E. Müller (MGH. SS. rerum Germanicarum in usum scholarum. T. 44). Hannover, 1907.

6. Notker Balbulus. Gesta Karoli Magni imperatoris / Ed. H. F. Haefele (MGH. SS. rerum Germanicarum. Nova Series. T. 12). München, 1959.

7. Richer. Historiarum libri IIII / Ed. G. Pertz (MGH. SS. T. 3). Hannover, 1839. P. 561– 657.

8. Thegan. Die Taten Kaiser Ludwigs. In: Thegan. Die Taten Kaiser Ludwigs. Astronomus. Das Leben Kaiser Ludwigs / Hg. und übers. von E. Tremp (MGH. SS. rerum Germanicarum in usum scholarum. T. 64). Hannover, 1995.

«Дары такие принять не стыдно»: посольские дары конунгам по материалам королевских и исландских родовых саг

Носова Е.С.
кандидат исторических наук, доцент Московский педагогический государственный университет

Аннотация: В раннесредневековой Скандинавии ритуал обмена дарами был в числе важных знаковых общественных явлений. В сагах неоднократно встречаются упоминания о богатых дарах, которые были преподнесены конунгу послами. Конунгу вручались советующие их рангу: оружие, одежды, ткани, меха и ювелирные изделия. В статье рассматриваются принципы, которыми руководствовались посланцы при выборе дара для конунга, учитывая их символическую и материальную ценность.

Ключевые слова: конунг, дары, мечи, одежда, Скандинавия, королевские и исландские саги.

Annotation: In the Medieval Scandinavia gifts exchange ritual was among the important meaningful social phenomena. It is repeatedly mentioned in sagas about rich gifts, which were presented to konung by embassadors. Konung was presented weapons, clothes, fabrics, furskins and jewelry relevant to his rang. This Article considers principles, which were governed by embassadors when choosing gifts for konung, taking into account its symbolic and material value.

Key words: konung, gifts, swords, clothes, Scandinavia, Royal and Icelandic sagas

Вопрос происхождения и особого значения института посольских даров в исторической науке является одним из актуальных направлений научных исследований. Часть исследователей считают, что зарождение традиции посольских даров произошло в контексте сформировавшейся дипломатической практики в эпоху античности. Другие видят корни этого явления в культуре восточных стран, заимствованной, в свою очередь, Восточно-Римской империей и получившей широкое распространение в странах Западной Европы в средние века.

Не углубляясь особо в суть спора, следует отметить, что в скандинавских странах в средневековую эпоху посольские дары являлись составной частью межгосударственных отношений, непременным атрибутом международной вежливости. В королевских и исландских родовых сагах неоднократно упоминаются посланцы, которые «преподнесли богатые дары» либо «ценные подарки» конунгу.

Основная цель дара соответствовала принципу do ut des (я даю тебе, чтобы ты дал мне). Марсель Мосс в эссе «Очерк о даре» [2] пришел к заключению, что дар предполагает три обязанности сторон: давать, получать и возмещать. В данном очерке нас будет интересовать подарки, которые вручались скандинавским конунгам. Нужно сразу оговориться, что в рамках данного исследования мы ставим своей целью не перечислить все многочисленные упоминания подарков, но выявить символическую и материальную значимость дара.

В раннесредневековой дипломатической практике имелся целый ряд правил, которые следовало соблюдать. В источниках многократно засвидетельствован принцип – дары должны соотносится с рангом одариваемого. В качестве даров могли быть не только материальные, но и нематериальные блага любого рода. Также действовало неписаное правило, что нежелательно, без особых причин, отказаться от подарков. Отказ от принятия подарка представляло собой афронт против чести дарившего.

В «Речах Высокого», одной из песен «Старшей Эдды», мы можем найти рекомендации относительно того, какие дары лучше всего преподносить:

 
Подарок большой
Не всюду пригоден,
Он может быть малым…[12, c. 48]
 

Как мы видим, речь идет не о покупательной способности подарка, а о соответствии дара статусу дарителя. Наиболее значимыми дарами могли быть «оружие» и «одежда» [12, c. 46].

Оружие, в эпоху викингов, воспринималось не только как орудие для ведения боевых действий или защиты, но выполняло важную социокультурную функцию. Нередко в сагах и в поэзии скальдов меч упоминается в качестве объекта дарения. Харальду Прекрасноволосому английский конунг Адальстейн подарил «меч с позолоченной рукоятью и навершием. А ножны этого меча были отделаны золотом и серебром и украшены самоцветными камнями» [10, c. 64]. Конунг Хакон Воспитанник Адальстейна получил в дар «меч, рукоять которого была в золоте. Но лучшее в мече был его клинок: этим мечом Хакон мог разрубить жернов до ячеи. Поэтому меч назывался Жернорез» [10, c. 65] При описании дара, как мы видим, особое внимание уделяется деталям подарка. Чем это было обусловлено? Во-первых, при взгляде на богато отделанную золотую инкрустацию рукояти опытный ценитель должен сразу увидеть, что данный меч добротное оружие. При описании клинка акцент всегда делается в пользу его боевых качеств, употребляя кеннинги «змея крови», «огонь крови и ран», «огонь Гаута» [6, c. 85]. Во-вторых, дарение меча воспринималось как сакральное действие, так как он носитель судьбы: «острая сталь судьбы в сшибке мечей вершила» [4, c. 80]. Клинок обеспечивает непобедимость воина, от него зависит жизнь владельца меча. В связи с этим происходит процесс индивидуализации мечей, который выражен в появлении «собственных имен»: Фотбит, Драгвандиль, Скафнунг, Тюрвинг и др. Например, легендарному конунгу Хрольву Жердинке принадлежал меч Скафнунг обладающий магической силой: «Если кто-нибудь будет ранен этим мечом, то рана не сможет зажить, если её не коснуться чудодейственным камнем, который есть на мече» [4, с. 359]. Не стоит забывать о сакральной связи воинов с богами, осуществляющейся при помощи клинка. Бог Один, по мифологическим представлениям скандинавов, наделял конунгов особым даром – «мечи затупить» [12, c. 362].

 
Знаю и третье (заклинание. прим. автора), –
оно защитит
в битве с врагами,
клинки я туплю,
их мечи и дубины
в бою бесполезны [12, c. 67].
 

В-третьих, оружие часто служило маркером социального статуса владельца. Стоимость меча с драгоценной оправой оценивалась примерно в одну или две золотые марки (марка весила 214, 32 грамма).

Как мы видим, в «сообществе мечей» существовала иерархия. Место меча определялось совокупностью боевых функций: «закаленный», «остро отточенный», «острейший», «разящий». Не менее важным значением было убранство меча: «ценный», «искусной работы», «убранный золотом». Употребление данной терминологии подразумевало уникальность и значимость меча, который может быть преподнесен в дар конунгу.

Не менее значимыми подарками для конунга могли быть: одежда, ткани или меховые изделия.

В «Саге об Олаве Святом» есть описание дара, который был преподнесен конунгу. Купец Гудлейк в Восточных странах закупил «дорогие вещи, которые трудно достать в Норвегии… и купил там драгоценных тканей для праздничных нарядов, меха…» [10, c. 202]. Схожие сведения мы также обнаруживаем в западноевропейских источниках. В четвертой книге Эрмольда «Похвала христианнейшему императору Людовику» повествуется о том, что «Людовик награждает короля (Харальда Клака, датского конунга) огромными дарами: плащом украшенным драгоценностями… золотканными одеяниями» [1, 356].

Если мы проанализируем все упоминания в сагах о парадных одеждах конунга, которые были преподнесены в качестве дара, то сможем выявить тесную взаимосвязь между цветовой гаммой и тканью. Красная, белая и золотая цветовая гамма, как правило, упоминается в связке с шелковой или с тонкой выделанной шерстяной тканью. «Сверху рубашки на нем был красный шелковый плащ, и на нем спереди и сзади желтым шелком был выткан лев» [10, c. 479], «Она послала Олаву конунгу плащ с золотым шитьем» [10, c. 219], конунг получил в дар «алый плащ», «темно-пурпурный плащ». В эддической поэзии, выкрашенные в красный цвет одежды всегда сочетаются с другими предметами роскоши, тем самым фиксируя высокий социальный статус человека [12, c. 285]. Все вышеприведённые упоминания фиксируются археологическими данными. Окрашенные мареной ткани в скандинавских захоронениях всегда связаны с дорогими и привозными вещами. Наиболее дорогими были одежды, окрашенные в цвет экарлат, для которого использовали термин «skarlet» (сияющий красный цвет). Для данных тканей в качестве красящего вещества использовали кермес. Кермес получали из вредоносных насекомых – кокцид (карминосных червецов), обитающих на листьях кустарникового дуба Quercus ilex. Кермес постепенно вытеснял пурпур, так как был менее дорогостоящим красящим веществом. Известно, что в погребениях X–XI вв. были найдены красные туники, окрашенные при помощи кермеса.

Белые ткани в качестве дара подносились намного реже. Преимущественно это было связано с техническими трудностями. Шерсть «отбеливали» при помощи утренней росы (то есть воды сильно насыщенной кислородом и солнечным светом), но для этого требовалось много времени. При такой обработки ткани белый цвет получался нестойким, и в скором времени окрашенная ткань вновь становилась сероватой, желтоватой или светло-бежевой.

Меха лесных зверей в качестве даров пользовались не меньшим спросом у конунгов. Предметом роскоши считались пышные и теплые меха для плащей и головных уборов, парадных шуб и опушек нарядных одежд. Наиболее престижными были «сапфериновые меха», то есть сине-черного отлива, к которым относились соболь и куница. По словам Адама Бременского стоимость «меха куницы той же цены, что вечное блаженство» [3, c. 430].

Помимо оружия и одежд скандинавские правители достаточно часто получали в дар ювелирные изделия: броши, ожерелья, фибулы. По числу наибольших упоминаний самым распространённым предметом ювелирного изделия в качестве дара являлось кольцо. При археологических раскопках найденные кольца были изготовлены из золота, серебра, агата и т.д. Кольца, как и мечи, в повседневной практике имели двойное назначение. Они выступали не только как предметы украшений, но и в качестве сакральных атрибутов (обереги).

Подводя итоги, мы можем говорить о том, что в основе дарения заложены материальные, религиозные и социальные компоненты. В акте наделения дарами фиксировались различия в социальном статусе, поэтому в качестве дара конунги получали соответствующие рангу оружие, одежды, ткани, ювелирные изделия. Поднесение «богатых даров» показывало могущество конунга. В связи с этим в сагах вполне оправдано замечание «дары такие принять не стыдно».

Список использованных источников и литературы

1. Ermoldus Nigellus In honorem Hludowici Caesaris Augusti libri IV // Monumenta Germaniae Historica. Scriptores (in folio). Hannover, 1829. T. 2.

2. Marcel Mauss Essai sur le don. Paris, 2007.

3. Бременский Адам Деяния архиепископов Гамбургской церкви // Немецкие анналы и хроники X–XI столетий. М., 2012.

4. Исландские саги. СПБ., 1999, Том 1.

5. Кирпичников А.Н. Новые исследования мечей эпохи викингов (по материалам норвежских музеев). СПб., 1995.

6. Младшая Эдда. М., 1970.

7. Пастуро М. Синий цвет. М., 2015.

8. Петерсен Я. Норвежские мечи эпохи викингов: типохронологическое изучение оружия эпохи викингов. СПБ., 2005.

9. Сванидзе А.А. Викинги. М., 2014.

10. Стурлусон Снорри Круг Земной. М., 1980.

11. Сойер П. Эпоха викингов. СПБ., 2006.

12. Старшая Эдда. СПб., 2000.

Путь посла: маршруты и скорость перемещения раннесредневекового посольства

Малков В.А.
магистр истории, преподаватель ГБОУ «Школа № 1524» г. Москвы

Аннотация: Статья посвящена вопросу географических перемещений посольств в условиях раннесредневековой Европы. При отсутствии постоянных посольских миссий при королевских и императорских дворах раннего средневековья значительную часть времени существования посольства составляло перемещение посольства от отправителя к адресату. В текстах многих источников содержится ценная информация о маршрутах миссий, времени, затраченном послами, населенных пунктах, в которых они останавливаются. Из этих фрагментарных сведений может быть воссоздана некая картина перемещений раннесредневековых посольств по территории Европы. В статье ставится задача на материале западноевропейских и византийских источников проследить типичные маршруты передвижения послов, а также рассчитать скорость перемещения по сухопутным и водным маршрутам.

Ключевые слова : раннее средневековье, Западная Европа, Византия, дипломатия, послы, посольства.

Annotation: The article is devoted to the issue of geographical movements of envoys in the conditions of early medieval Europe. In the absence of permanent Embassy missions at the Royal and Imperial courts of the early middle ages, a significant part of the Embassy's lifetime was the movement of the envoys from the sender to the addressee. The texts of many sources contain valuable information on the routes of legations, the time spent by envoys, the localities in which they stop. From these fragmentary information can be reconstructed a certain pattern of movement early medieval legations in Europe. The article aims to trace typical routes of movement of envoys, as well as to calculate the speed of movement on land and water routes based on the material of Western European and Byzantine sources.

Key words: The Early Middle Ages, Western Europe, Byzantium, diplomacy, envoys, legations.

Для перемещения по суше в V–VI веках активно продолжает использоваться сеть римских дорог. Благодаря кратким упоминаниям промежуточных пунктов в тексте источника можно с большой степенью достоверности восстановить маршрут раннесредневекового посольства. К примеру, Григорий Турский много раз упоминает посольства, отправляемые королями франков в Испанию, или же прибывающие оттуда. В частности, он сообщает о посольстве короля Галисии Мира [Миро] к королю Гунтрамну. Когда эти послы пересекли границу области Пуатье, об их миссии было доложено королю Хильперику, и он отдал приказ задержать послов [4, с. 146].

Для самого автора в этом сообщении основной темой является задержание послов, но здесь есть важные сведения для определения маршрута посольства галисийцев. Так, вероятно, посольство вышло из столицы королевства свевов, которой на тот момент была Брага. Пункт назначения посольства также назван – это местопребывание короля Гунтрамна – то есть Орлеан. В качестве промежуточного этапа пути названа область Пуатье, принадлежавшая королю Хильперику. Путь галисийских послов, вероятнее всего, проходил через следующие населенные пункты: Брага, Асторга, Бривеска, Памплона, Ронсеваль, Дакс, Бордо, Тур, Орлеан. Маршрут данного посольства можно восстановить столь точно потому, что данные населенные пункты были расположены на одной из двух римских дорог, связывавшей Иберию с Галлией и пересекавшей Пиренеи. Все дипломатические, торговые, военные перемещения проходили по этому маршруту. А к концу раннего средневековья этот путь приобретет еще большее значение, став частью via peregrini в Сантьяго-де-Компостела. Этот маршрут будет известен под названием via Turonensis.

Это позволяет понять и то, почему в сочинении Григория Турского так часто говорится о посольствах в Испании или оттуда, и значительно меньше говорится о посольствах в другие регионы. Сам автор, находясь в Туре, был свидетелем множества дипломатических миссий, а с участниками многих из них, останавливавшихся в его городе, вступал в контакт.

В сочинении Григория Турского также достаточно часты упоминания посольств в Византию. Существовало два маршрута: сухопутный и водный. Можно попробовать хотя бы частично восстановить сухопутный маршрут из Галлии в Константинополь. Указания на этот путь содержатся еще у Аммиана Марцеллина, описывающего как Юлиан, произведя переворот в Галлии, отправил послов к императору Констанцию, отправившемуся на войну с персами [2, с. 233–236]. В тексте указано, что императорские чиновники высоких рангов задерживали их в пути в Италии и Иллирике – то есть путешествие было сухопутным. Затем сказано, что они переправились через Босфор и застали Констанция лишь в Кесарии Каппадокийской. Воспользовавшись данными Пейтингеровой таблицы [1], можно понять через какие промежуточные пункты проходил этот маршрут: от Паризий через Везонтин (Безансон), вдоль южного берега Рейна к южному берегу Боденского озера. От города Бриганция (Брегенц) посланцы поворачивали на юг к Комо, а далее – по северной Италии через Бергонум (Бергамо), Бриксию (Брешию), Верону, Винченцу к Аквилее. Поскольку Марцеллин говорит, что послов задерживали в Иллирике, то их путь от Аквилеи должен был проходить именно по этой провинции вдоль берега Адриатического моря через Аддиану (Сплит) до Дирация (Дурреса). От Дурреса начиналась прямая дорога – via Egnatia, пересекавшая Балканский полуостров и идущая до самого Константинополя.

Однако тот путь, который был доступен во времена Римской империи в правление Юлиана, а, возможно, еще и в V веке, в следующем столетии мог оказаться заблокирован враждебными народами. Поэтому наиболее быстрый путь, которым можно было попасть из Франкского королевства в Константинополь, был морской. Посольства, отправленные этим путем, также описаны в «Истории франков». Григорий Турский подробно рассказывает о трагическом случае с посольством короля Хильдеберта, отправленным к императору Маврикию [4, с. 285]. По этому рассказу легко восстановить часть маршрута посольства. Посланцы доезжают до Марселя, где садятся на корабли.

Вообще, значение Марсельского порта в раннее средневековье сложно переоценить. Именно через Марсель попадают во Франкское королевство послы других народов и туда же возвращаются отправленные франками посланцы [8, с. 267]. Но послы Хильдеберта, отплыв из Марселя, плывут не прямиком в Константинополь, а в «некий африканский порт», откуда попадают в Карфаген, где и задерживаются на некоторое время. Логично предположить, они ожидали в Карфагене подходящего византийского судна, которое направлялось бы в Константинополь.

Возможно, маршрут был построен так: послы переплывают Средиземное море по самому короткому пути, а под африканским портом следует понимать Гиппон Регий (Аннаба), откуда либо каботажным плаванием, либо по суше – этот путь занимал десять дней [7, с. 248–249] – посольство прибывает в Карфаген.

Любопытно, что послы прибыли сначала в Гиппон Регий, а уж затем – в Карфаген. Подобная ситуация находит подтверждение в тексте «Войн» Прокопия Кесарийского. Повествуя о посольстве короля вандалов Гелимера, уже знающего о высадившихся в Африке византийских войсках, к вождю вестготов Февдису, он указывает, что послы Гелимера, чтобы переправиться в Испанию, пересекли пролив у Гадира (т.е. Кадиса) [7, с. 235–236]. При этом сам Прокопий отмечает, что посольство добиралось до цели достаточно медленно, тогда как некое торговое судно, отплыв из Карфагена в день его штурма Велисарием, достигло Испании быстро, а купцы, плывшие на нем, сообщили Февдису весть о захвате Карфагена. Прокопий также упоминает, что Гелимер перед штурмом Карфагена отправляет своего секретаря Бонифация на корабле, груженном ценностями, в Гиппон Регий, где тот должен ждать вестей и в случае захвата города уплыть к вестготам. Бонифаций так и сделал, но встречный ветер пригнал его судно обратно в порт, где он и был задержан войсками Велисария.

Возможно, именно из-за направления ветра посольства в VI веке не пребывают в Карфаген напрямую и не отправляются непосредственно оттуда. Отказ от длительных морских путешествий в этот период характерен не только для жителей западных земель, но и для византийцев. По словам Прокопия Кесарийского, Иоанн Каппадокийский советовал идти до Карфагена сухим путем – сто сорок дней, поскольку «плыть по морю означало отправиться на самый край его, пересекая все водное пространство» [7, с. 203]. То есть сухопутное путешествие продолжительностью в четыре с лишним месяца рассматривается как равная альтернатива морскому перемещению, которое воспринимается как нечто необыкновенное и крайне опасное, хоть и намного короче – Велисарий совершил этот переход примерно за три месяца.

Перемещение посольства, проходило оно самым кратчайшим или удлиненным путем, требовало значительных временных затрат. В некоторых текстах содержатся прямые указания на то, сколько занимало то или иное путешествие. Однако не всегда можно точно восстановить маршрут, чтобы определить длительность пути и рассчитать среднюю скорость перемещения.

Такую возможность предоставляет фрагмент текста «Готской истории» Приска Панийского, сообщающего, что путь из Константинополя в Сердику (Софию) составляет тринадцать дней «для хорошего пешехода» [6; с. 5]. Поскольку этот путь проходил по часто используемой римской дороге, легко восстановить его промежуточные пункты. Он пролегал через Силиврию, Бергуле (Люлебургаз), Адрианополь, Филипополь (Пловдив). Длина этого пути составляет 534 километра, что дает возможность рассчитать среднюю скорость пешего путника, разделив это число на 13 дней пути. Исходя из этого расчета, хороший пешеход должен был проходить по 41 километру в день. Приняв среднюю скорость пешего за четыре километра в час, получаем, что дневной переход мог быть совершен за 10 часов. Правда, вряд ли даже хороший пешеход мог пройти данное расстояние без привалов, поэтому логично предположить, что 10 часов пути делились на равные промежутки с обязательным привалом между ними и завершался остановкой для ночного отдыха.

Приск говорит о перемещении «хорошего пешехода», то есть более выносливого либо более быстрого, чем обычно. С чем же сравнивает Приск Панийский скорость «хорошего пешехода»? Речь, вероятно, идет об iter pedestre – римской мере длины, равной примерно 28 километрам, что на 13 километров меньше, чем полученный результат. Правда, iter pedestre – достаточно условная мера, к тому же могла применять для расчета перемещения по пересеченной местности. Из Пейтингеровой таблицы [4] же ясно, что от Константинополя до Сердики существовала очень хорошая дорога, позволявшая идти быстрее.

Расчет для перемещения конного посланца с помощью раннесредневековых источников также возможен. В тексте Прокопия Кесарийского есть описание процесса переговоров с персами по поводу заключения мира между императором Юстинианом и персидским царем Хосровом. Послы Юстиниана: Руфин, Александр, Фома и Гермоген прибывают «к берегу Тигра» для встречи с Хосровом [3, с. 69–70]. В процессе переговоров были достигнуты некие договоренности, и было решено отправить одного из послов – Руфина в Константинополь, чтобы получить решение императора на заключение мира, а остальные должны были дожидаться его. Руфину было отпущено на путешествие в Константинополь и обратно семьдесят дней.

Ценность этого указания в том, что сообщается о конкретном посольском поручении. У Руфина вряд ли было время на длительные остановки в пути, к тому же он мог рассчитывать на аудиенцию у императора сразу по приезду, о чем также упоминается у Прокопия. Таким образом, семьдесят дней – время чистого перемещения, причем, вероятнее всего, не пешком, а верхом. Для расчета скорости посла остается лишь определить крайние точки маршрута, трассу маршрута и ее длину.

Цель путешествия известна – Константинополь, сложность может возникнуть лишь с начальной точкой. Где могло находиться место переговоров, если о нем сообщается, лишь то, что оно находилось на берегу Тигра, и можно ли вообще его установить? Однако Прокопий, говоря о береге Тигра, имел в виду не любую точку в бассейне реки, а конкретное место. В Пейнтингеровой таблице существует только один населенный пункт под названием ad flumen Tygrim близ современного турецкого города Джизре в провинции Ширнак. Это могло быть поселение, либо mutatio – почтовая станция, либо mansio – постоялый двор. Выбор именно этого пункта мог быть определен тем, что в VI веке это была граница византийских и персидских владений.

Не совсем понятно, через какие населенные пункты должен был пролегать путь Руфина; из них Прокопий называет лишь один – на обратном пути Руфин встретит Хосрова в Нисибисе (Нусайбин), расположенном в ста километрах западнее Джизре. Таким образом, можно предположить, что путь Руфина пролегал через Нисибис, Амиду, Милитену, Цезарею Каппадокийскую, Анкиру, Никею, Никомедию. Другой возможный вариант маршрута – через Нисибис, Самосату, Тарс, Иконий, Аморион, Никею и Никомедию.

В обоих случаях длина пути составляет приблизительно 1700 километров. Разделив 3400 километров (путь в обе стороны) на 69 дней (хотя бы один день он должен был пробыть в столице), получим 49 километров в день. Следовательно, Руфин, действительно, перемещается верхом. Это соответствует важности его миссии, однако все же не является максимально возможной, что следует из дальнейшего текста Прокопия. Он сообщает, что пока Руфин еще находился в пути, до Хосрова дошел некий слух, что император Юстиниан в Константинополе, разгневавшись, казнил Руфина. Поэтому Хосров и не стал дожидаться возвращения посланца, а двинулся вместе с войском на запад. Правда, далеко продвинуться царь персов успел, поскольку, как уже было сказано, Руфин встретился с ним в Нисибисе – в ста километрах от назначенного места.

В этом фрагменте интересно то, что Прокопий, отрицательно настроенный по отношению к персам, обосновывает действия Хосрова объективно. То есть Прокопий описывает реальные с его точки зрения события, в том числе возникновение слуха о казни посланца и доверие Хосрова к этому слуху. А для того, чтобы царь персов поверил подобному слуху, он должен был допустить, что информация из Константинополя может быть доставлена быстрее, чем путешествует Руфин – то есть быстрее, чем за тридцать пять дней. Однако, то, что Хосров сумел продвинуться до появления Руфина всего на сто километров, говорит о том, что слухи дошли до него не намного быстрее.

Из сказанного следует сделать вывод, что скорость перемещения посла сухопутным путем по существующим дорогам могла составлять до 41 километра пешком или 49 километров верхом, что все же не было максимально возможным.

Что касается водных путей, то информация источников о перемещениях послов по ним еще более скудна. Тем не менее, и здесь возможна некоторая, хотя бы и приблизительная реконструкция. Например, у Анонима Астронома содержится следующая информация о перемещениях послов. Рассказывая об одном из ежегодных съездов, проходившем в Ахене в мае 824 года, автор указывает, что туда прибывает посольство, вернувшееся из Болгарии [3, с. 39]. Им были даны поручения и письма и они отправились обратно в Болгарию. Далее Астроном указывает, что они вернулись на собрание, проходившее в начале зимы. Таким образом, путешествие послов из Ахена в Плиску и обратно заняло семь месяцев. Конечно, у Астронома нет никаких комментариев по поводу их маршрута, однако логично предположить, что послы воспользовались самым простым из имевшихся торговых путей – водным: Рейн – Майн – Дунай. Несмотря на то, что часть этого пути (от верхнего течения Рейна до Майна и от нижнего течения Дуная до Плиски) проходила по суше, большая часть была водной. Длина этого пути составляет приблизительно 3000 километров. При самом примерном подсчете, не учитывая времени на отдых и времени, проведенного у болгар, разделив 6000 километров на 245 дней, получается, что посланцы императора Людовика должны были проходить или проплывать не менее чем 24,5 километра в день. То есть, несмотря на кажущееся крайне долгим отсутствие послов – семь месяцев – подавляющую часть этой дипломатической миссии занимало само перемещение.

Впрочем, можно привести еще один пример, который показывает гораздо более значительную скорость при передвижении по воде. Лиутпранд Кремонский в «Антоподосисе», рассказывая о своей поездке в Константинополь, отмечает и время своего перемещения. Так он говорит, что добирался из Павии по реке Эридан (По) в Венецию [5, с. 106]. Следовательно, его путь составил 340 километров вниз по реке до устья и по Адриатическому морю в Венецианскую лагуну. Лиутпранд говорит, что на это ушло три дня, то есть средняя скорость равнялась 113 километрам пути в день. Впрочем, здесь необходимо отметить, что Лиутпранд спешил, так как в Венеции он должен был присоединиться к отбывающему домой византийскому посланнику.

Что же касается перемещения по морю, то его скорость зависела от множества факторов: характеристик судна, погодных условий и т.д. Поэтому даже в тех случаях, где источники дают возможность рассчитать среднюю скорость, она будет характерна лишь для данного случая и окажется нерепрезентативной в качестве общего правила посольских перемещений. Лиутпранд, например, отмечает, что путь из Венеции в Константинополь занял 24 дня [5, с. 106].

Подводя итог, можно сказать, что в раннее средневековье, в условиях постоянного перемещения посольств выбор маршрута и скорость посольства зависела от множества факторов. Однако благодаря подчас скупой разрозненной информации источников можно не только восстановить некоторые характерные маршруты, но и рассчитать примерную скорость перемещения посольств по сухопутным и водным путям.

Список использованных источников и литературы

1. The Compete Tabula Peitingeriana // Euratlas project. [Электронный ресурс] URL: https://www.euratlas.net/cartogra/peutinger/index.html (дата обращения: 15. 04. 2018).

2. Аммиан Марцеллин. Римская история / пер. с лат. Ю.А. Кулаковского, А. И. Сонни. М., 2005.

3. Астроном. Жизнь императора Людовика / Историки эпохи Каролингов / пер. А. В. Тарасовой. [Электронный ресурс] URL: http://www.vostlit.info/Texts/rus11/Astronom/frametext1.htm (дата обращения: 15. 04. 2018).

4. Григорий Турский. История франков / пер. с лат. В. Д. Савуковой. М., 1987.

5. Лиутпранд Кремонский. Антоподосис; Книга об Оттоне; Отчет о посольстве в Константинополь / пер. с лат. и комм. И. В. Дьяконова. М., 2006.

6. Приск Панийский. Готская история [Электронный ресурс] URL: http://drevlit.ru/texts/p/prisk.php (дата обращения: 15.04.2018).

7. Прокопий Кесарийский. Война с персами. Война с вандалами. Тайная история / пер., ст., комм. А. А. Чекаловой. М., 1993.

8. Фредегар. Хроника / пер. с лат. Г. А. Шмидта. М., 2015.

Дипломатия и дипломаты итальянских городов эпохи раннего Возрождения (Питти)

Девятайкина Н.И.
доктор исторических наук, профессор

Аннотация: Статья характеризует дипломатическую деятельность Питти, купца, путешественника, азартного игрока, автора «Хроники». Автор статьи заключает, что Питти как дипломат обладал пониманием обстановки, решал трудные вопросы благодаря личным качествам, культуре, знанию языков, обычаев. Именно «слой Питти» впитывал новые идеи Петрарки о человеке и обществе, а также наполнял их силой и практиками, которые помогали гуманистам формулировать этику нового времени.

Ключевые слова: дипломатия Флоренции конца XIV – начала XV в., Питти и его «Хроника», дипломатические поручения, диалоги гуманиста Петрарки.

Annotation: The article describes the diplomatic activities of Pitti, the merchant, the traveler, the gambler, the author of the Chronicle. The author of article concludes that Pitti, as a diplomat, had an understanding of the situation and solved difficult questions due to personal qualities, culture, knowledge of languages, customs. It was the "Pittis stratum" that absorbed Petrarch's new ideas about man and society and filled them with strength and practices that helped humanists formulate the ethics of the new time.

Keywords: diplomacy of Florence in the late 14th-early 15th century, Pitti and his «Chronicle», diplomatic instruction, the dialogues of the humanist Petrarch.

Время Боннакорско Питти (1354–1430 гг.), дипломата, делового человека, путешественника – период формирования новой культуры и нового круга идей, получивших название ренессансный гуманизм. Как специалисту по Петрарке (1304–1374 гг.), первому человеку Возрождения, мне интересны все контексты, с этим вязанные, особенно живые люди в действиях, мечтах, настроениях, возможностях. Дипломаты в их числе. Петрарка знаменитый поэт, автор многих ученых латинских трудов и писем, стал и зачинателем гуманистической дипломатии, выполнял поручения правителей городов и высоких духовных лиц, составлял речи и приветствия, участвовал в переговорах. С него можно написать «портрет» дипломата-гуманиста. Столь же знаменитый писатель и гуманист Боккаччо рисует несколько выразительных портретов дипломатов в «Декамероне»; флорентиец Саккетти, талантливый писатель из купцов, младший современник названных гениев, в своих 300-х новеллах представляет городских дипломатов в гуще повседневных забот города-коммуны и других городов; гуманист Альберти лет через 25–30 пишет о своих родственниках-дипломатах. Словом, картина богатая. Но без Питти, купца, путешественника, любителя приключений, игрока, многолетнего дипломатического посланника Флоренции, также попробовавшего себя в роли писателя, автора «Хроники», в картине все-таки не хватает красок. Равно как не хватает деталей для уяснения, каких людей взращивал свободный воздух итальянских коммун и как они сами взращивали, «почвенно» готовили своими делами и позиционированием в общественном пространстве ренессансные преставления о личности, ее достоинстве, доблести, жизненном предназначении. Этим объясняется интерес к избранной теме.

К изучению «Хроники» Питти в России обращались за ХХ – начало XXI вв. не очень много. Интересные филологические заметки принадлежат А.Н. Веселовскому [1]; историк В.И. Рутенбург вовлек данные хроники в оборот при изучении раннего капитализма во Флоренции [11] и народных восстаний в Италии [10]. Затем авторы начали обращаться к тексту для исследования городского менталитета [3]. Интересные сведения из «Хроники» по поводу уровня образования и культурного кругозора горожан почерпнула Н.В. Ревякина, работу которой только что представил на своем сайте фонд РФФИ [8]. Однако Питти как дипломат во всех оттенках его деятельности у нас еще не изучен. Пока не предпринималось также основательных попыток взглянуть на Питти из «ренессансного окна».

В центре внимания статьи будет «Хроника» Бонаккорсо Питти (1354–1430 гг.), которую он, по обычаю многих флорентийских деловых людей, взялся писать, сказать по-дантовски, «Земную жизнь пройдя наполовину», внося туда сведения и рассуждения практически до конца дней. В результате родился автобиографический нарратив, создававшийся, как ясно из начальной и конечной записей, около семнадцати лет. В записях первых лет более детальный и подробный, ближе к концу – более беглый и сухой, но равно ценный на всем «пространстве» изложения точной фиксацией дат, фактов, в том числе дипломатического характера.

«Хронике» повезло быть переведенной на русский язык и изданной в серии «Литературные памятники» на «хвосте» оттепели (1972 г.), благодаря усилиям замечательных итальянистов – М.А. Гуковского, З.В. Гуковской и уже названного выше В.И. Рутенбурга [6]. Издание сопровождают содержательные статьи [2; 9], развернутые примечания [7] и указатель имен [12]. Сочинение содержит много материала, позволяющего понять, какими качествами во времена Питти должен был обладать дипломат, какова была роль дипломатии как инструмента в отношениях между Флоренцией и заальпийскими странами, прежде всего Францией.

С целями сравнения казалось важным обратиться к некоторым текстам Петрарки, более всего – диалогам трактата «О средствах против превратностей судьбы» (1354–1366 гг.) [11]. Начатые в год рождения Питти и время формирования ренессансного гуманизма, диалоги обобщают общественные и культурные ситуации, тем самым позволяют «промерить» и оценить его рассказы. К сравнению подталкивает несколько обстоятельств: оба автора много путешествовали, видели одни и те же страны, города (скажем, Авиньон, Париж и др.), имели широкий круг общения, один меньше, другой больше были связаны с дипломатией. Временное расстояние между текстами двух авторов 40– 50 лет, т.е. оно умещается в пределы одной картины мира, первых перемен в ней, приходивших с Возрождением.

Попытаемся выявить, чем и как семья могла подготовить Питти к дипломатической службе, какое место она занимала в его разносторонней деятельности, как складывался круг его престижных знакомств, и какие личные качества этому могли способствовать, какие черты, качества нового человека можно рассмотреть за историей его жизни.

Начнем с семьи. По рассказу Питти, его род обосновался во Флоренции века за два до его рождения. К началу XIII в. разделился на три ветви. К этому моменту семейство уже имело герб (с 1202 г.), значит, вошло в число, тех, кого называют городскими дворянами. О дворянском «признаке» свидетельствует и недвижимость: во Флоренции и за ее пределами (Кастельвеккио, Вальдипезе) семья владела землей, поместьями, домами. Но Питти не были потомками старинной аристократии, видевшей смысл существования в военных занятиях и чуждавшейся городских дел. Питти входили в один из старших цехов, организацию самых богатых флорентийских деловых людей, торговцев и производителей товаров, чем очень интересовали в свое время В.И. Рутенбурга [11]. Как и большая часть представителей флорентийских полноправных в гражданском отношении семейств, мужчины из дома Питти участвовали в политической жизни, избирались приорами, гонфалоньерами, т.е. членами и председателями правительства, выполняли дипломатические поручения коммуны.

Питти кратко, но с гордостью резюмирует успехи семьи через свидетельства об отце: «Наш отец нажил большое состояние в цехе Лана, в год он выпускал 11 сотен кусков шерсти, дважды был приором» [6, c. 7]. Речь идет как раз о том старшем цехе, который был выше упомянут, и о серьезном размахе ремесленно-мануфактурной деятельности «рьяного» Питти-отца [6, c. 12]. Третий важный в глазах автора признак почтенности – число детей: у отца их было 8, у других родcтвенников – 12, 13, 24 и пр. [6, c.10, 11, 13], у самого Боннакорсо – 11 человек.

Все изложенное позволяет резюмировать, что дорога к поприщу дипломата для Боннакорсо Питти была проторена; оставалось добавить собственных качеств, чтобы на нее встать; семьи подобного статуса и с подобным состоянием входили во Флоренции в «страту» «добрых людей», «добрых граждан», или, как будут обращаться в официальных письмах к дипломатам, «благородных мужей» [6, c. 170] , на которых во многом держалась общественная жизнь коммуны. И ее дипломатия. Похоже, коммуна, независимое и богатое, но маленькое государство, с населением во времена Питти в 70-80 тыс. человек, с территориями в виде самой Флоренции и округи, выращивала их по воле-по неволе. Много было надобно: защитить свою политическую самостоятельность, расширить деловое присутствие и рынки, статус перед лицом соседних городов-государств, могущественных пап [6, c. 27], немецких императоров, французских, английских, неаполитанских королей, герцогов Милана и т.д. Коммуна беспрерывно формировала посольства, включая в них опытных в политике людей, нотариев, ученых-докторов», по свидетельствам Питти, и других лиц.

Питти впервые примерил на себя роль путешественника в 22 года (1375–1376 гг.), побывав в Авиньоне, на юге особо интересующей нас Франции, где еще находилось в «пленении», т.е. временном местопребывании, папство. В этом путешествии он испытал столько опасностей из-за очередной войны между папой и Флоренцией (тюрьму, уплату огромного залога, тайный побег), что, казалось, больше не рискнет вернуться в столь негостеприимный город. Тюрьма, как охарактеризовал ее в своих диалогах Петрарка, воспринималась как данность, частое явление, случай, который подстерегает любого; он дает стоические советы, утешает, подбадривает [5, с. 420]. Мы не знаем, читал ли его диалоги Питти, но бодрости духа после авиньонского «крещения» он не потерял. Судя по списку мест, в которых Питти побывал и решил перечислить в конце хроники (под 1419 г.), Авиньон оказался одним из самых посещаемых: по дороге в Париж или из Парижа Питти побывал там, как показывает подсчет [6, c. 156–165], не меньше 13 раз. Насколько можно понять, дела были не всегда в Авиньоне, а если там, то в разных по составу посольствах, в том числе в свите «короля Франции». При этом первый отзыв об авиньонской папской курии (запись 1375 г.) и распоряжениях «папы Григория» (имеется в виду Григорий XI, понтификат 1370–1378 гг.) по поводу арестов флорентийцев очень критичен, хотя вспоминает о ситуации уже многоопытный дипломат, да еще и через 40 лет: «решения, которые папа издал против флорентийцев приняты ради того, чтобы наша коммуна отказалась преследовать дурных клириков, бывших в то время, из каковых ни прежде, ни после я не видел хороших» [6, c. 28]. Тон Питти и его суждение очень перекликаются по характеру с тем, что лет 40 назад писал Петрарка в «Инвективе против того, кто хулит Италию» (1373 г.) и многих других более ранних текстах, осуждая авиньонский клир за алчность, цинизм, лицемерие и т.д. [4, с. 402–404]. Очевидно, что мнение представителей разных групп италийского общества в оценке авиньонского клира сходились, хотя мотивы могли быть разными: Петрарка-то не из-за флорентийцев почти по-реформаторски критиковал Авиньон, а в виду неслыханного отступления от заветов строгих отцов церкви.

Что касается дипломатических дел в Авиньоне, то Питти совсем кратко упоминает о них по поводу двух случаев. Первый – важное поручение короля Франции, данное герцогам Бургундскому и Орлеанскому, то есть самым значительным лицам при дворе, а также «другим принцам» по поводу «единства святой церкви» [6, c. 161]. Питти – в сопровождении. Он явно нужен в виду знания авиньонской жизни, латинского, французского и испанского языков, потому что папа (Бенедикт XIII) – арагонец, и идет борьба за престол, в Риме «сидит» Бонифаций IX (1389–1404 гг.) в Авиньоне – этот Бенедикт XIII (1394– 1417 гг.). Очевидно, речь идет о конце XIV – первых годах XV в. Никаких подробностей Питти не сообщает, но само сопровождение лиц такого ранга позволяет назвать его дипломатом высокого статуса. Практически он едет как представитель Франции, что говорит о высоком доверии короля. Вторая запись тоже о Бенедикте: тот теперь в Марселе, и Питти едет к нему послом из Флоренции, а через Авиньон продолжает путь в Париж.

Остановимся еще на Парижских поездках. В этом городе вели дела многие флорентийцы, и Питти чувствовал там себя особенно уверенно, почти как дома. Он называет в своем «реестре» 30 случаев посещения Парижа. Питти бывал там порою по два-три раза в год, долгими неделями и месяцами, ожидая решения тех или иных дел, хорошо знал французский, что облегчало взаимопонимание. Звездный час его парижской дипломатии как раз связан с хорошим знанием французского. Он рассказывает историю с подробностями, чего почти не делает в других случаях, с нескрываемой гордостью. Итак, в 1396 г. 42-летний Питти отправляется, как полномочный посол в Париж к королеве Изабелле, договориться о союзе между Францией и Флоренцией против миланских Висконти. У короля (Карла VI, 1368– 1422 гг.) случались приступы безумия, отсюда четыре месяца ожидания, потом несколько аудиенций и молчание еще два месяца. Питти догадывается: король «совсем не понимает речей на «грамматике», т.е. на латинском языке [6, c. 73]. А знаток латинского языка в окружении, герцог Орлеанский, тайно связан с Висконти, потому переводит плохо, умалчивает. Питти взялся изложить требования Флоренции королю на очередной аудиенции на французском языке. Тот все понял, затребовал документы, через несколько дней канцлер извинился от его имени, король подтвердил все слова, обратившись лично к Боннакорсо, важное решение было принято.

Каким же достоинством должен обладать дипломат, не из князей, не из принцев крови, чтобы взять на себя смелость изложить требования королю на языке его страны, и как должен уважать его король, чтобы не счесть за унижение своего достоинства очередную аудиенцию с переводом и обращением к оратору? Не конкретный ли перед нами случай демонстрации гуманистической идеи благородства человека как следствия его усилий и талантов? Судя по скупым свидетельствам, Питти выполнял много королевских поручений конфиденциального свойства. И молчал относительно того, в чем они заключались, даже в конце жизни, только оценивая как «трудные» или «опасные».

В целом же, география дипломатических поездок оказывается весьма широкой: пять стран (Франция, Германия, Англия, Нидерланды, Венгрия), немыслимое число посещенных по дороге или делам дипломатии городов, возвращение в некоторые по многу раз. При этом никаких жалоб на трудности пути, лишь упоминания о том, что там-то шли пешком через горы и перевалы, а там-то застигли снега, среди которых «провели 34 дня», ураганы и штормы на море, из-за которых из Генуи до Флоренции добирались 46 дней; обычно многие десятки километров в день верхом на коне и пр., нередко, почти без отдыха. Питти часто озабочен покупкой хороших лошадей, отдает за них большие деньги, ни минуты об этом не жалея. Добавим, что к трудностям пути часто добавлялись опасности стычек с вооруженными отрядами, из которых Питти не раз выходил невредимым только благодаря находчивости и хладнокровному артистизму.

Питти скупо рассказал только об одной истории: своей тяжелейшей болезни, лихорадке (1376 г.), скрутившей его на шесть недель в Буде, когда он был, по собственным признаниям, «на пороге смерти» [6, c. 28–30], валялся на соломе в бане без врача, с чужим слугой. Потом немцы напоили его дважды вином, завалили шубами, заставили пропотеть до отжимания одежды, и отогнали болезнь. Петрарка в диалоге «О лихорадке» добавляет красок: «Печаль: Меня сжигает лихорадка. Разум: Это готовится пища для червей. Печаль: Я страдаю от лихорадки. Разум: Это природа борется со смертью» [12, с. 519–520]. Питти, не литературный герой, реальный человек, рассказывает о своей болезни без надрыва, и это впечатляет еще больше. Конец истории вообще выглядит как чудо: выздоровевший Питти имел в руках крошечные деньги, едва прожить день, а за две недели игры в кости с земляками, немцами, евреями выиграл огромную сумму в 1200 золотых флоринов. Тема азартных игр в жизни и дипломатии Питти – особый вопрос, авторы пишут, что она стала частью его дипломатической стратегии, позволяя близко знакомиться в «неформальной обстановке» с первыми лицами [2, с. 192].

В этих двух моментах Питти расходится с Петраркой. Тот более чувствителен и драматически красноречив и по поводу болезней и опасностей, особенно связанных с морем. В диалогах «О безоблачном небе», «О благоприятном плавании», «О кораблекрушении» [5, с. 210, 211, 405] он с тревогой напоминает, сколь неустойчива погода, как опасно море, сколько в нем крушений, отговаривает от использования морских путей. Питти, кстати, тоже благодарит судьбу: он не вернулся бы однажды из очередной поездки в Авиньон, если бы не внял совету избрать сухопутную дорогу; многие его земляки погибли в бурю, отправившись, домой на том корабле, который арендовал и Питти [6, c. 71]. Что касается азартных игр, гуманист Петрарка был совсем нетерпим по отношению к ним, написал два саркастических диалога, выставляя игроков безумцами, похожими на обезьян [5, с. 85–88]. Для Питти это, напротив, интеллектуальное и эмоциональное развлечение, он равно описывает и свои проигрыши, и свои выигрыши, гордится своим умением держаться в любом случае [6, c. 44].

Игра «по-крупному», таким образом, была одним из важных для Питти занятий. Кроме нее, материалы «Хроники» показывают, что он использует дипломатические поездки в предпринимательских целях, закупая и отправляя к местам продаж товары. Он покупает и продает недвижимость, например, в том же Париже, сопровождает купцов в деловые поездки. Он испытывает себя на воинском поприще, воюя на стороне французского короля в битвах и осадах Столетней войны (1337– 1453 гг.). Иными словами, дипломатия вписывается у Питти в большой и разнообразный круг дел и действий.

Подведем некоторые итоги. Дипломатия Флоренции рассмотренного времени выглядит многоуровневой. Это занятие, к которому должен быть готов любой гражданин, по крайней мере, из высшего слоя «народа» (popolo grasso), к которому относилось и семейство Питти. Специально к дипломатии не готовили, но грамматические школы и факультеты свободных искусств университетов с их логикой, риторикой, «грамматикой»-латынью, международным языком науки и культуры, а также публичные обсуждения политических дел становились, судя по успехам Питти, хорошей платформой. «Рядовую» дипломатию повсеместно вели купцы и предприниматели; коммуна давала им поручения, снабжала документами, деньгами, наделяла полномочиями. Непрерывная борьба крупных городов-государств Италии между собой требовала и непрерывной гибкости дипломатии в эпоху Питти. «Вечными» политическими вопросами оставались переговоры с Францией, папой, частными – аресты купцов и условия и их освобождения, возвращение имущества и многое другое.

Питти как дипломат отличался, насколько позволяют судить скупые свидетельства его «Хроники», результаты его переговоров, трезвым ощущением обстановки, пониманием границ возможного и умением эти границы расширить, благодаря личным качествам, культуре, языкам. Он вооружен многими знаниями, и вооружен в прямом смысле, может защитить себя в опасности. Как флорентиец он понимает особую роль дипломатии, как личность чувствует себя наравне с самой высокой титулованной знатью, папами, военачальниками; они общаются с ним не только на официальном, но и личном уровне, часто ждут от него решения своих дел и довольны результатами, откликаются на его просьбы, связанные с заданиями коммуны; дают ему крупные суммы в долг и берут такие же у него. Ясно, что именно «слой Питти», с одной стороны, активно впитывал новые идеи рождающегося гуманизма о человеке и обществе, с другой – подпитывал их, наполнял силой и практиками, делал востребованными, что и позволяло гуманистам шаг за шагом формулировать этику нового времени.

Список использованных источников и литературы

1. Веселовский А.Н. Избранные статьи / вступ. ст. В.М. Жирмунского; комм. М. П. Алексеева. Л., 1939.

2. Гуковский М.А. «Хроника» Боннакорсо Питти // Питти Б. Хроника / пер. с итал. З.В. Гуковской: ред. М.А. Гуковский. Л., 1972. С. 185-200.

3. Краснова И.А. Деловые люди во Флоренции XIV –XV вв. М., Ставрополь, 1995.

4. Петрарка Ф. Инвектива против того, кто хулит Италию // Петрарка Ф. Сочинения философские и полемические. М., 1998.

5. Петрарка Ф. О средствах против превратностей судьбы / пер. с лат. Л.М. Лукьяновой; вступ. ст. Н.И. Девятайкина. Саратов, 2016.

6. Питти Б. Хроника / пер. с итал. З.В. Гуковской, ред. М.А. Гуковский. Л., 1972.

7. Примечания к «Хронике» Питти / сост. М.А. Гуковский Питти Б. Хроника / пер. с итал. З.В. Гуковской, ред. М.А. Гуковский. Л., 1972., С. 218–233.

8. Ревякина Н.В. От средневековья к «Радостному дому»: школы, ученики, учителя Итальянского Возрождения (XIV-XV вв.). [Электронный ресурс] URL: rfh.ru› downloads /Books/ 174193537.pdf (дата обращения 06.05.2018).

9. Рутенбург В.И. Автобиография Питти и итальянская литература // Питти Б. Хроника / пер. с итал. З.В. Гуковской, ред. М.А. Гуковский. Л., 1972. С. 201–216.

10. Рутенбург В.И. Народные движения в городах Италии XIV – начала XV века. М.-Л., 1958.

11. Рутенбург В.И. Очерки из истории раннего капитализма в Италии. М.-Л.,1951.

12. Указатель имен к «Хронике» Питти / сост. С.Н. Искюль // Питти Б. Хроника / пер. с итал. З.В. Гуковской, ред. М.А. Гуковский. Л., 1972. С. 234–247.

Венецианский дипломатический этикет vs турецкого дипломатического протокола (по данным Relazione венецианского нобиля Джакомо Соранцо)

Третьякова М.В.
кандидат исторических наук, доцент Нижегородский государственный

Аннотация: В статье рассматриваются особенности дипломатического протокола Венецианской республики и Османской империи в конце XVI в. с точки зрения венецианского дипломата Джакомо Соранцо. В центре внимания автора статьи находится итоговый отчет венецианского посла, в котором тот освещает свою миссию 1582 г. в Константинополь ко двору турецкого султана Мурада III. По мнению венецианского посла Джакомо Соранцо, отсутствие вербального общения между султаном и дипломатами является одной из характерных черт турецкого дипломатического протокола. Венецианец полагает, что такая практика лишает султана возможности приобретения новых знаний и опыта государственного управления.

Annotation: The article discusses the features of diplomatic Protocol of the Republic of Venice and the Ottoman Empire in the late sixteenth century from the point of view of the Venetian diplomat Giacomo Soranzo. The author focuses on the final report of the Venetian diplomat, in which he highlights his mission in 1582 in Constantinople to the court of the Turkish Sultan Murad III. According to the Venetian Ambassador Giacomo Soranzo, the absence of verbal communication between the Sultan and diplomats is one of the characteristic features of the Turkish diplomatic Protocol. The Venetian believes that this practice deprives the Sultan of the opportunity to acquire new knowledge and experience in public administration.

Ключевые слова : Венеция, Османская империя, Джакомо Соранцо, дипломатический этикет.

Key words: Venice, Ottoman Empire, Giacomo Soranzo, diplomatic etiquette.

К началу 80-х гг. XVI в. относится завершение дипломатической деятельности венецианского нобиля Джакомо Соранцо. В 1582 г. он был отправлен во главе экстраординарного посольства Республики св. Марка в Константинополь [1, p. 125]. Поводом миссии являлась необходимость представителей Венеции присутствовать на празднике обрезания сына турецкого султана. По словам Т. Бертеле, это было «блистательное посольство» [2, p. 114].

Приглашение Венецианская республика для участия в этом празднике получила через курьера турецкого султана. Как пишет венецианец, чтобы организовать праздничные мероприятия по этому поводу, султан Мурад III, желая отпраздновать обрезание своего сына Мехмеда, «…в подражание султану Сулейману [9] и для большего торжества и величия своего единственного ребенка» оповестил через своего чауша (ciaussi) (курьера) о государственном празднике императора, короля Франции, короля Польши и синьорию Венеции, дабы те отправили к Порте своих послов для участия в этом событии» [6, p. 211].

Правительство Венеции решило принять это приглашение и отправить одного из знатных своих нобилей для участия в этой церемонии, сделав свой выбор в пользу «достославного синьора Якопо Соранцо», отличавшегося «благоразумием, благородством и достоинством», бывшего ранее байло в Порте, знакомого с тамошней ситуацией, а, следовательно, «полезного и ценного» [6, p. 211].

В состав этой делегации вошли представители Венеции и других итальянских государств. Судя по словам автора этого дневника, желающих было много, но из-за того, что не всем могло хватить места на галеях и из-за сложности путешествия, не все смогли принять участие в посольстве [6, p. 212]. По мнению Г. Брауна, в посольстве принимали участие более сорока человек, включая слуг [3, p. 8].

Для посольства были снаряжены от синьории Венеции две галеры с искусным экипажем [6, p. 213]. В путь посольство отправилось 27 марта. Сложно высчитать, сколько продолжалось путешествие венецианского посольства во главе с Джакомо Соранцо в 1582 г. от Венеции до Константинополя, поскольку известна дата отплытия – 27 марта 1582 г., дату же прибытия в Константинополь автор дневника не написал. Скорее всего, по времени путешествие заняло почти два месяца [7, c. 216]. Во всяком случае, в мае 1582 г. посольство во главе с Джакомо Соранцо находилось уже в Константинополе.

Аудиенция у султана венецианскому посольству была назначена на 27 мая. До посещения султана венецианское посольство нанесло визиты (с вручением даров) первым лицам Османского государства. На аудиенцию к султану в дворцовый комплекс Топкапы посольство отправилось верхом в двенадцать часов указанного дня. Посольство провели через мраморные ворота с арабскими письменами, и они оказалось в Первом дворе. По словам венецианца, здесь они слева увидели храм св. Софии, «который служит теперь для кухни» [6, p. 228]. Следует заметить, что венецианец ошибся, в первом дворе находился храм св. Ирины, приспособленный для хранения вооружения. Первый двор известен как Двор Янычар, или Парадный двор, обычно его посетители проходили верхом и спешивались между первым и вторым двором потому, что только султану было позволено верхом въезжать во второй двор [7, c. 40].

Венецианский автор пишет, что посольство, пройдя первый двор, вошло в ворота, охраняемые капыджи (capigi) (стражи ворот) с жезлами (бастонами) в руках, спешилось и оказалось внутри второго двора. Второй двор состоял из дворцового госпиталя, кухни, помещений для размещения янычар, конюшен, гарема и Дивана. По словам венецианца, площадь этого двора была не такая большая, как первого, справа размещалась кухня для нужд султана и его двора, слева конюшни султана. В правом углу вместе с луоготененте (генерал-лейтенант) во главе большого портика сидел капитан янычар. Сами янычары, (по мнению посла, их было четыре тысячи), стоя без оружия, занимали всю длину этого портика. Внешне они выглядели торжественно, головы их украшали высокие плюмажи. Удивило посольство то, что такое множество людей не издавало ни малейшего шума [6, p. 228–229].

В конце площади второго двора находились Ворота Счастья, за которым был расположен Третий двор, откуда начиналась приватная зона дворца. Второй двор использовался султаном для осуществления правосудия и приема аудиенций. Именно там султан принимал венецианских и других послов.

Вошедшие послы и сопровождавшие их лица были встречены капитанами и янычарами и отведены к покоям султана, но перед аудиенцией они были препровождены в помещение с левой стороны лоджии, где были накрыты пять столов.

После того, как посольство завершило трапезу, были подготовлены презенты от синьории для вручения султану. Дары демонстрировали по отдельности янычары и возвращали на место на длинную tila – специальную скамью для даров послов. Султану было вручено десять золототканых одежд, два бархата алтабаса, десять цветных бархатов, тридцать восемь штук дамаска и сатина различных цветов, двенадцать кусков тканей темно-лиловых и скарлатных, тридцать частей серебра, стоимостью в целом в четыре тысячи скуди [6, p. 230]. Как это проходило отражает иллюстрация работы Zacharias Wehme (1558–1606 гг.) из «Türkenbuch» (1580–1582), посвященная посольству к турецкому султану посла императора Давида Унгнада в 1573 г. На этой иллюстрации показана процессия, несущих посольские дары, посол, сопровождаемый двумя стражами, который должен пройти мимо султанских сановников, стоявших в линию перед султаном, и оказаться перед султаном, султан же восседает на возвышении в Палате аудиенций [4, илл. 19].

После этого в течение долгого времени послы находились за пределами комнаты, где они ели, ожидая, что паша пригласит их на аудиенцию к султану. Когда последовало приглашение, послы прошли лоджию, вошли в открытую дверь, охраняемую сотней евнухов, прошли короткий проход, который вел в покои султана, по бокам прохода били водой фонтанчики [4, p. 230] и оказались в Палате Аудиенций, находящейся справа от Ворот Счастья, перед Третьим двором. Аудиенция у султана, видимо, проходила так, как подобные мероприятия изобразили на своих полотнах: Жан-Батист Ван Мур («Ахмед III, дающий аудиенцию в Палате Аудиенций», 1727 г.), Джанантонио Гварди ((1699–1760 гг.) «Султан, принимающий посольство») и Константин Капидалы (Konstantin Kapıdağlı (года жизни неизвестны) «Султан Селим III, восседающий на троне во время аудиенции», около 1789 г.).

По свидетельству венецианского автора, пол покоев, где проходила аудиенция, был полностью покрыт коврами из шелковых и золотых нитей. Рядом с султаном стоял стул без ножки, лежали подушки, богато отороченные золотом и жемчугом, сам султан был одет в платье, низ которого был сшит из белого атласа, а верх из кармазинного [6, p. 231].

Вошедшие послы низко поклонились, поцеловав одежду султана, а затем вернулись к двери, встав рядом с пашами. Свита послов также должна была поклониться султану. Ритуал поклона султану был такой: каждый из них был поставлен между капыджибаши (Kapuji-bashi – глава стражи ворот, церемониймейстер) и в их сопровождении был проведен к ногам султана, где преклонял колени, брал один из рукавов его одежды, чтобы поцеловать, а затем отходил назад, и оказывался перед лицом султана. После того, как эта процедура была завершена, участники посольства покинули покои султана, переместившись на площадь к янычарам и оказавшись в помещении с вельможами султана, ожидая ответа султана. Одновременно с этим действом передавались преподнесенные посольством дары от одного капыджибаши к другому, чтобы оказаться перед глазами султана [6, p. 231].

После этого к послам вышел великий драгоман и передал слова султана, сообщив, что султан повторил свое приглашение представителям синьории принять участие на празднике, что султан пожелал каждому процветания, что султан выразил свое расположение по отношению к Венеции. «В ответ ничего не было послами сказано, лишь все как один опустили головы, как будто хотели сказать, что принимали его слова с благодарностью», написал автор отчета [6, p. 231]. На этом аудиенция закончилась.

Венецианец пишет, что «султана послы могут лицезреть только тогда, когда вручают свои грамоты и презенты, потому что без этой процедуры они не могут быть признаны как послы, но и во время аудиенции они не обращаются к нему с чем-либо, но только целуют одежду, а затем их выставляют без получения ответа, который, если они могут получить от султана, то это будет только слово "да/хорошо", или "хорошо". Все вопросы решаются исключительно с пашой-визирем, это касается как переговоров, так и договоренности о том, когда снова можно будет попасть на аудиенцию к султану, причем паша-визирь разрешает лишь то, что считает лучшим для себя» [6, p. 252–253].

По мнению венецианца, «этот способ вести переговоры показывает, что он появился вследствие необходимости соблюдать осторожность, оберегая персону султана, но в то же время при нем не приобретается опыт, который мог бы получить султан, имея дело с разными людьми» [6, p. 253].

Но такие предосторожности, по мысли венецианца, не исключают того, что султаны часто обманывают или бывают, обмануты другими. Он пишет, что «всем хорошо известно, что многие дела, касавшиеся мира или войны, решаются с помощью подношений (presenti), что подтверждается разными примерами из прошлого» [6, p. 253]. По его мнению, правители из Оттоманского Дома, занимаясь государственными делами, руководствуются правилами, которые были хороши в начале их правления для расширения империи, считая, что «лучшей и единственной причиной существования королевств и республик является расширение территорий» [6, p. 253].

Перед отъездом на родину венецианское посольство получило дары от султана. Они состояли из экипированного коня, девяти одеяний, четырнадцати тысяч акче (аспров) для путешествия. Конь и два золототканых одеяния предназначались венецианскому дожу и венецианскому правительству, одно одеяние отдано было секретарю посольства, а остальные вещи были распределены среди прочих членов дипломатической миссии. Две лошади и ваза териака были подарены от лица первого визиря [6, p. 236].

Одетое в подаренные султаном одежды венецианское посольство нанесло прощальный визит султану с просьбой о разрешении покинуть его двор. Однако, из-за того, что посольство задержалось, нанося визиты османским сановникам, венецианский посол, по словам автора отчета, отложил свое отбытие из Константинополя до более благоприятного времени («чтобы дождаться тепла из-за беспокойства о здоровье в пути, поскольку было уже 21 августа») [6, p. 236].

В Венеции существовал свой порядок приема иностранных послов. Описание этого церемониала сохранилось в статейных списках русских послов. Можно привести пример статейного списка посольства Якова Молвянинова в 1582–1583 гг. в Рим, который по пути к папскому престолу посетил Венецию летом 1583 г.

Яков Молвянинов сообщает, что, как только их посольство 28 июля 1583 г., достигло пределов венецианских владений, им навстречу были высланы должностные лица, которые сопровождали русских послов до города Вероны, причем с ними были трубачи и солдаты. Встречавший (в русской дипломатической практике – «встречник») сообщил послам, что правитель Вероны распорядился встретить послов и проводить их до подворья, где им было приказано остановиться, предоставив им содержание и корм их лошадям. Затем послов посетили наместники Вероны, выразив удовольствие от того, что русское посольство прибыло в их город, и узнали о его целях. Аналогичная встреча повторилась и в Виченце, и в Падуе, и в Венеции, которой русские посланники достигли 2 августа. Здесь их встречали недалеко от города одиннадцать венецианских патрициев во главе с Лоренцо Приули, которые и сопроводили русских посланников до подворья Санти-Джованни-э-Паоло. (Позже русские дипломаты всегда останавливались в этой резиденции). Посланцам Московии был дан пристав (для соглядатайства) Альвизе Лоредан, а также венецианское правительство распорядилось, чтобы русским послам было выдано содержание.

4 августа дож Никколо да Понте (1578–1584 гг.) прислал к русским послам тех, кто их встречал, чтобы они сопровождали русских посланников к нему на аудиенцию. Прием состоялся во дворце дожей. Когда в палату «вошли русские послы, дож и все венецейские лучшие люди встали». Яков Молвянинов от «русского царя князю Николаю правил поклон и грамоту подал, и речь говорил по государеву наказу, а князь Николай в то время стоял, а грамоту приняв, целовал» [8, стб. 876]. После этого дож усадил русского посланника по правую руку от себя и выразил удовольствие, что Венецию посетило русское посольство. После речи дожу были вручены дары («поминки»), и на этом аудиенция закончилась. До подворья русских послов сопровождали те же нобили, которые их провожали до дожеского дворца.

23 августа на прощальной аудиенции русским посланникам были преподнесены ответные дары – Якову Молвянинову «чепь золотую», а подьячему Тишине и толмачу Якову по «чепочке», дан пропуск для свободного проезда через венецианские владения в Рим, куда, собственно, и направлялось посольство, и грамота к русскому царю [8, стб. 879].

Как видим, в дипломатической практике османского государства применялись те же составные элементы, что и в европейском, и в частности в венецианском дипломатическом обиходе. Прибывших послов встречали важные лица на границе государства, размещали, посольство совершало визиты к первым лицам страны, удостаивалось аудиенции по прибытии и отбытии у правителя, вручая свои дары и получая ответные. За исключением того, что не было личного вербального контакта между послом и султаном на аудиенции. Правда, опасность состояла в том, что посольство не знало, как может закончиться их визит к турецкому султану, который мог по своему желанию распорядиться их жизнью, включая и заключение в тюрьму, вплоть до ее лишения [7, c. 187, 191; 5, p. 73].

Список использованных источников и литературы

1. Albèri E. Cenni biografici intorno da Giacomo Soranzo // Relazioni degli ambasciatori veneti al Senato durante il secolo decimosesto / Edite Eugenio Albéri. Volume X. Serie II. Tomo IV. Firenze, 1857.

2. Bertele T. Il Palazzo degli Ambasciatori di Venezia a Costantinopoli e le sue antiche memorie. Bologna, 1931.

3. Brown H. Venetian Diplomacy at the Sublime Porte during the Sixteenth Century / Studies in the history of Venice. London, 1902. Vol. II.

4. Malcolm N. Agents of Empire: Knights, Corsairs, Jesuits and Spies in the Sixteenth-Century Mediterranean World. New York – Oxford, 2015.

5. Pedani M. P. Bailo // Encyclopaedia of the Ottoman Empire / Ed. by Gabor Ágoston and Bruce Masters. New York, 2009. [Электронный ресурс] URL: http://eknigi.org/istorija/93331-encyclopedia-of-the-ottoman-empire.html (дата обращения: 14.01. 2016).

6. Relazione e diario del viaggio di Jacopo Soranzo ambasciatore della Repubblica di Venezia per il Ritaglio di Mehemet figliuolo di Amurat imperatore dei Turchi l' anno l58l / Raccolte, annotate ed edite da Eugenio Albèri. Serie III. Volume II. Firenze, 1844.

7. Мантран Р. Повседневная жизнь Стамбула в эпоху Сулеймана Великолепного. М., 2006.

8. Памятники дипломатических сношений древней России с державами иностранными. Ч. 1. СПб., 1871. Т. 1.

9. Фрили Д. Тайны османского двора Частная жизнь султанов. Смоленск, 2004. [Электронный ресурс] URL: http://iknigi.net/avtor-dzhon-frili/72780-tayny-osmanskogo-dvora-chastnaya-zhizn-sultanov-dzhon-frili/read/page-6.html (дата обращения: 21.11. 2015).

Дипломатическая миссия герцога Сюлли при английском дворе в 1603 году

Лощилова Т.Н.
кандидат исторических наук, доцент

Аннотация : На примере анализа дипломатической миссии герцога Сюлли в Англию в 1603 году выделяются основные черты и особенности развития дипломатического ритуала к началу XVII столетия. Прослеживаются ведущие направления внешней политики Франции и в целом, ее положение на международной арене в данный исторический момент.

Ключевые слова: Франция, XVII век, герцог Сюлли, внешняя политика, дипломатическая миссия.

Annotation: On an example of the analysis of the of duke Sully‘s diplomatic mission to England in 1603, the main features and peculiarities of the development of diplomatic ritual gad been highlighted by the beginning of the 17th century. The leading directions of France's foreign policy and its position in the international arena at a given historical moment, in general are traced.

Key words: France, XVII century, Duke Sully, foreign policy, diplomatic mission.

Политическая ситуация на международной арене в Европе претерпела к началу XVII века мощные изменения. Великие географические открытия привели к становлению колониальной системы, изменению политической расстановки сил на континенте и перекраиванию карты Европы. К этому моменту сформировались два лагеря политических оппонентов – с одной стороны это были: протестантские страны Англия, Объединенные провинции, немецкие князья в союзе с которыми состояла католическая Франция, а с другой – испанские и австрийские Габсбурги.

Французская корона, только что приведшая страну к внутреннему спокойствию после религиозных войн, возглавила антигабсбургскую коалицию, что было определено необходимостью защиты национальных интересов от Испании, и протестантский блок в целом использовался как некая гарантия против испанской агрессии. Англии также был выгоден в данный момент союз с Францией, поскольку ее экономическим, торговым и колониальным интересам сильно мешали притязания испанской короны, более того Испания и Англия до 1604 года находятся в состоянии войны. Объединенные провинции занимают в этой ситуации самую слабую позицию – они несут на себе бремя непосредственной войны с Испанией в данный момент и все время взывают о помощи к своим союзникам. В целом же ситуация в протестантском блоке была полна противоречий и пересечения интересов как на территории континентальной Европы так и на морях, что привело к нестабильности в отношениях между союзниками.

Дипломатическая деятельность Франции в начале XVII столетия определялась и диктовалась данной расстановкой сил на политической арене. Ситуация была значительно осложнена сменой правителя на английском престоле и как следствие возможной коррекцией политического курса страны.

Во время правления Генриха IV (1589–1610 гг.) внешней политикой в стране руководил бывший государственный секретарь Карла IX и Генриха III – Вильруа, восстановленный в своей должности 25 сентября 1594 года. Будущий герцог Сюлли, ставший членом государственного совета к 1596 году, как член Совета дел (Conseil des affaires), а впоследствии и как сюринтендант финансов, должен был принимать участие в иностранной политике, наряду с канцлером и государственными секретарями, но его влияние в этой области было не столь значительным.

Барон Рони, герцог Сюлли, был верен королю Генриху Наваррскому на протяжении всех религиозных войн, а впоследствии, объединив в своих руках контроль над ключевыми сферами влияния, Сюлли стал правой рукой короля. Он был дальновидным политиком и талантливым дипломатом, и эти качества проявил еще в молодости, когда выполнял тайные миссии при французском дворе. Именно он сыграл большую роль при подписании соглашений с лигерами, в начале правления Генриха IV. Сюлли автор обширных мемуаров, раскрывающих и характеризующих его деятельность [2; 3].

Если говорить о дипломатических взглядах Сюлли, необходимо учитывать, что воззрения его и государственного секретаря Вильруа на международную политику были различны. Если Сюлли был противником Габсбургов и стремился к их ослаблению в Европе любыми методами, включая войну, то Вильруа, прежде всего, выступал за поддержание мирных отношений с ними (впоследствии это направление в международной политике Франции будет реализовано во время регенства Марии Медичи).

Сюлли активно выступал за вмешательство в отношения между Испанией и Объединенными провинциями. Французский историк Б. Барбиш не исключает, что это могло быть обусловлено личными устремлениями герцога вернуть родовые земли, располагавшиеся во Фландрии, которых он был лишен в силу своих религиозных убеждений. И которые он пытался вернуть еще в 1581 году, перейдя на службу к Франциску Анжуйскому. К этим намерениям можно добавить и необходимость защиты интересов дома д'Эпинуа, кузенов Сюлли, земли которых также были конфискованы в 1582 и 1584 гг. Филиппом II в пользу графа Лини, вследствие их участия в мятеже Объединенных Провинций. После смерти мужа в 1594, принцесса д'Эпинуа настойчиво просила Сюлли о защите своих интересов, и он способствовал возвращению их имущества [1, с. 161–163].

Апогеем дипломатической карьеры Сюлли является его поездка в Англию в 1603 году. 24 марта 1603 года умерла Елизавета I, на престол взошел король Шотландии Яков VI Стюарт, под именем Якова I. Барон Рони был выбран Генрихом IV для этой миссии, поскольку являлся одним из главных членов Совета и доверенным лицом короля, а также обладал значительным опытом ведения тонких корректных переговоров. Немаловажным фактором было и то, что посол Шотландии в Париже был родственником Сюлли, а личные привязанности и расположение могли сыграть решающую роль при ведении переговоров в этот период времени. К этому можно добавить и то, что Рони был протестантом.

К английскому двору направлялся один из самых высокопоставленных вельмож своего времени, и это во многом определялось правилами дипломатического этикета – английскому королю должна была быть оказана самая высокая честь.

В глазах самого министра это посольство было одним из ярчайших эпизодов его карьеры. Подробное описание своей миссии, которое он дает в Economies royales занимает девять глав и составляет 7,5% от общего текста воспоминаний [2, с. 423–511].

Официальная версия миссии – соболезнования по поводу смерти Елизаветы I (апрель 1603 года), приветствие нового короля Якова I и подтверждение старых соглашений. На тот момент это традиционный дипломатический ритуал, несмотря на присутствие послов в Англии, ко двору приехали многочисленные делегации от всех европейских стран. Интересно, что французская и другие дипломатические миссии приветствовали Якова I до официальной процедуры коронации и не присутствовали на последней.

2-го июня 1603 года Генрих IV вручил инструкции своему чрезвычайному послу. Они имели следующие пункты: выражение соболезнований по поводу смерти королевы Елизаветы I; поздравления королю в честь его вступления на престол; подтверждение союза корон; предложение о возможном браке между детьми двух монархов (будущая королева Англии жена Карла I Генриетта Французская еще не была рождена); требования о наказании английских пиратов, действующих против французских кораблей; пересмотр старых торговых договоров (в частности договора 1572 г., крайне невыгодного для французского купечества); переговоры с Яковом I о его сближении с Испанией и противодействие этому; переговоры о помощи Объединенным провинциям; переговоры об улучшении положения английских католиков.

Генрих IV на тот момент серьезно опасался заключения союза Англии с испанской короной и, как оказалось впоследствии, небезосновательно, позднее с большим трудом удалось прервать переговоры о заключении брака принца Уэльского с испанской инфантой. А мирный договор с Испанией был подписан уже в 1604 году.

На Сюлли возлагалась миссия тактично убедить Якова I в необходимости сохранения союза с Францией и отказа от переговоров с Испанией.

Сюлли в мемуарах так же говорит о существовании тайных инструкций, которые содержали различные предложения с целью уменьшения могущества Габсбургов в Европе, так называемый «Великий замысел Генриха IV» о создании союза европейских держав в противовес империи Габсбургов. В действительности же замысел, скорее всего, был создан позднее, при работе герцога над мемуарами во второй половине 30-х годов XVII столетия, с целью вписать, проводимую ранее Генрихом IV внешнюю политику в условия шедшей на тот момент Тридцатилетней войны для подтверждения права Франции на лидерские позиции в международных отношениях Европы того времени.

Барон Рони отправился в путь 7 июня, в сопровождении 250 дворян, в числе которых были: Андре Кошифиле – будущий посол в Испании, Тимольон д‘Эпине – будущий маршал Франции, Гаспар Шатильон – внук адмирала Колиньи и другие высокопоставленные вельможи. Столь пышная свита была обусловлена тем, что в Англии в это же время присутствовали чрезвычайные послы других держав, и необходимо было поднять престиж Франции в их глазах. Французский посол был прекрасно встречен и оставался в Лондоне в течение двух недель. Яков I назначил герцогу четыре аудиенции.

Сохранилось достаточно много писем с отчетами о выполнении поручения, направленных герцогом французскому королю и ответы последнего на них с дальнейшими рекомендациями.

В одном из таких писем Сюлли дает меткую характеристику англичанам: «Англичане крайне непостоянны и своенравны, как своенравны и непостоянны волны, омывающие их берега. Их поступки очень расходятся с их словами. От природы весьма гордые и заносчивые… Малейшие возражения и затруднения делают их невоздержанными и необузданными. Нередко они отказываются от уже принятых решений, а будучи уличены в нарушении основных принципов, поступают крайне надменно…» [2, с. 445–446] и Сюлли очень сомневается, что даже заключенный договор, может обеспечить безопасность Франции и рассчитывать лучше лишь на свои силы, свою армию.

Сюлли в полной мере описывает ход аудиенций, подчеркивая, что прием был очень теплый и дружественный. В промежутках между аудиенциями он встретился с некоторыми политическими деятелями Англии и послом Объединенных провинций.

В этих описаниях прослеживаются тонкости дипломатической игры: никаких обещаний, огромное количество пустых любезных фраз, попытки максимально выведать у противника его интересы и страхи и т.д. И хотя герцог сетует на сдержанность обещаний англичан, сам же в разговорах с Яном Берневельде (послом Объединенных провинций), поступает точно так же, не дает никаких обещаний, напротив, сообщает о сложном положении Франции в настоящей момент. При этом заверяя, что отношения остаются дружественными и доброжелательными, и очень многое зависит теперь от позиции английского короля.

Одновременно и представитель эрцгерцога граф Аремберг вел переговоры с Сюлли, заверяя его в дружественном расположении к французскому королю и высказывая благодарность в связи с миролюбивой политикой в отношении Южных Нидерландов.

Лондон на некоторое время стал площадкой международных соприкосновений со стороны, как союзников, так и противников между собой. Главной целью всех было привлечение внимания английского короля на свою сторону. При этом вежливые формы обращения, дипломатический этикет, неискренние улыбки, а порой, и подкуп наполняют весь ход переговоров.

Почти всем, с кем встречался Сюлли, были сделаны дорогие подарки. И это, видимо, было общепринято в формах дипломатического общения. Сумма выделенная, французской казной только на подарки составила 60 тыс. экю [2, с. 504–505]. Среди подарков были лошади, ценная сбруя, украшения, деньги.

Барон успешно справился с возложенными на него обязательствами, хотя это и было порой достаточно сложно. Он проявил себя как искусный и гибкий политик. Ему удалось склонить Якова I на сторону Франции против Испании, и получить от короля обещание тайно помогать Объединенным провинциям: Генрих IV должен был каждый год выплачивать субсидии, для финансирования найма войск в Англии для Объединенных провинций, и часть этих сумм вычиталась бы из долга Франции по отношению к Англии, предусматривалась взаимопомощь сторон в случае нападения на одну из них Испании [1, с. 166]. Прежде чем вернуться во Францию, Сюлли предложил основы союзнического договора, который был подписан 9 августа в Хемптоне послом Франции в Англии, Кристофом Харлеем, графом де Бомод.

Успех герцога в этих переговорах был особо отмечен королем и способствовал укреплению его репутации как дипломата.

Изучение дипломатической миссии Сюлли способствует более четкому пониманию сложности и нестабильности дипломатических соглашений в начале XVII века. Показывает методы работы дипломатов: переговоров со всеми (союзниками и противниками), попытками выведать или предугадать действия противной стороны, подкуп и лесть, привлечение на службу тайных агентов, отказ от каких либо внятных обещаний, а скорее стремление всеми возможными способами отстаивать интересы только собственной страны в противовес интересам союзников.

Список использованных источников и литературы

1. Barbiche B. Sully. Paris, 1976.

2. Sully M. De Bethune. Memoires des sages et royales economies d‘Etat. // Nouvelle collection relatifs des memoires a l‘histoire de France. Paris, 1854, v. 16.

3. Sully M. De Bethune. Memoires des sages et royales economies d‘Etat // Nouvelle collection relatifs des memoires a l‘histoire de France. Paris, 1854, v. 17.

Шведские дипломаты на Вестфальском мирном конгрессе

Беляев М. П.
кандидат исторических наук, доцент Российский университет кооперации

Аннотация: Статья посвящена шведской делегации на Вестфальском конгрессе. Главой делегации был сын канцлера Юхан Оксеншерна. Основным специалистом по германским делам и профессиональным дипломатом был Сальвиус. Он был сторонником политического курса молодой королевы Кристины. Между Сальвиусом и графом Юханом возник конфликт, который оказывал влияние на шведскую политику на конгрессе. В основе этого конфликта лежали различные подходы этих двух дипломатов к разрешению стоящих перед ними задач, так и разные характеры. Кроме трёх послов деятельность шведской делегации обеспечивали и другие сотрудники. Очень важным считалась должность резидента в Мюнстере.

Ключевые слова : Вестфальский мирный конгресс, Мюнстер, Оснабрюк, Оксеншерна, Сальвиус.

Annotation: The article is devoted to the French delegation to the Congress of Westphalia. The head of the delegation was the son of Chancellor Johan Oxenstierna. The main specialist in German affairs and a professional diplomat was Salvius. He was a supporter of the political course of the young Queen Christina. Between Salvius and Count Johan there was a conflict that influenced Swedish politics at the congress. This conflict was based on the different approaches of these two diplomats to the solution of the tasks facing them, as well as different characters. In addition to the three ambassadors, the activities of the Swedish delegation were provided by other employees. The post of resident in Münster was considered very important.

Key words: Congress Peace of Westphalia, Münster, Osnabrück, Oxenstierna, Salvius.

Вестфальский мирный конгресс, проходивший в двух небольших немецких городах Мюнстере и Оснабрюке, стал первым общеевропейским конгрессом в истории дипломатии нового времени. Шведская делегация на конгрессе состояла из трёх послов, которые именовались на римский манер легатами, и нескольких дипломатов низшего ранга. В её состав входило сразу два представителя рода графов Оксеншерна. Этот клан играл в то время ведущую роль в Швеции, благодаря фигуре канцлера, графа Акселя Оксеншерны (1583–1654 гг.) – регента при малолетней королеве Швеции Кристине, дочери Густава Адольфа [9, c.30].

Канцлер первоначально сам хотел представлять страну на конгрессе, но потом послал своего старшего сына, графа Юхана Аксельсона Оксеншерну (1612–1657 гг.), которому было немногим больше 30 лет. Этот выбор был не самым лучшим. Молодой Оксеншерна был ещё неопытен и по своим способностям вряд ли мог сравняться со своим великим отцом. Граф Юхан не имел необходимых навыков и не обладал личными качествами для осуществления такой серьезной и важной миссии. Под руководством отца он к этому времени сделал блестящую карьеру, участвуя во всех походах Густава Адольфа в Германии. Юхан учился в Лейдене и получил степень магистра искусств в Оксфорде в 1633 г. Он участвовал в нескольких дипломатических миссиях в 1630-х гг., в частности, был одним из представителей на переговорах о заключении перемирия в Штумсдорфе с Польшей в 1635 г. В начале 1640-х гг. Оксеншерне-младшему была поручена реорганизация правительства Померании. В 1643 г. он отправился на переговоры в Оснабрюк [9, c. 30; 6, s. 109; 2, p. 217].

Граф Юхан не слишком любил французов, постоянно давая понять своим французским коллегам Сервиену и д‘Аво, что именно Швеция вынесла на своих плечах всю тяжесть войны с Гасбургами. Сервиен удивлялся, что корона Швеции доверяет такую особо важную миссию этому человеку. Насколько несамостоятельным он был, указывают письма отца, который строго наблюдал за сыном, направлял его постоянно и нередко наставлял. Граф Юхан был убежден в высоком положении своей семьи в Швеции. На переговорах он держался как главное лицо конгресса вызывающе величественно и непреклонно, особенно по отношению к представителям мелких княжеств и городов Империи. В ответ те язвили, что граф сопровождает звоном литавр свое пробуждение, прием пищи и отход ко сну. Надменность графа и его презрение к прочим участником переговоров видны и на его портрете. Это был крупный, краснолицый, чопорный и раздражительный человек, большой любитель выпить и приударить за женщинами. Он жил на широкую ногу даже во время своего пребывания на конгрессе. Зачастую находясь в состоянии опьянения или похмелья, он совершал серьезные ошибки в своей дипломатической работе. Его хриплые и напыщенные выступления вызвали любопытство, а иногда и насмешки. Он был очень недоверчив к людям и жёстко обращался не только с врагами, но и с друзьями [9, c. 30–31; 6, s. 109; 3, s. 197; 8, c. 517].

Тем не менее, молодой Оксеншерна хорошо понимал ту большую ответственность, которая на него возлагалась как на главу шведской делегации. Несмотря на свой несносный характер, в письмах отцу он критически оценивал свои возможности, отмечая, что не способен в полной мере выполнить возложенную на него задачу. Однако, канцлер хотел, чтобы главой делегации на мирном конгрессе был член его семьи, на которого он мог бы в любое время положиться и который выполнит любую его просьбу. Шведские дипломаты были слабо информированы о политике своего правительства, поскольку оно опасалось использования информации своими представителями в частных интересах. Во время работы конгресса канцлер направлял Юхану для использования конфиденциальные материалы, которые включали ценные дополнения к официальным инструкциям шведского правительства. О них Оксеншерна-младший обычно не сообщал своему коллеге Сальвиусу. Дальнейший ход событий показал, что канцлер мог положиться на своего сына. Граф Юхан следовал за политикой своего отца и находился в постоянном конфликте с Сальвиусом, за которым стояла королева Кристина. В апреле 1647 г. Кристина послала язвительное письмо в Оснабрюк с упреком Юхану Оксеншерне, выдвигавшему чрезмерно жёсткие требования и, тем самым, задерживавшим заключение мира. Тем не менее, Оксеншерне-младшему удалось добиться выполнения основных требований Швеции, включая переход под ее контроль части Померании [9, с. 31; 6, s. 109; 3, p. 217; 4, s. 216].

Когда он находился на конгрессе в 1646 г. умерла его первая жена, Анна Маргарета Штуре, но ему не разрешили возвратиться домой для ее похорон. Позже, в 1648 г. Оксеншерна-младший женился на своей юношеской любви, Маргарете Брахе, сестре шведского регента Пере Брахе. После заключения мира граф Юхан стал губернатором Померании (1649–1652 гг.), где организовывал правительство и договаривался о границе с Бранденбургом. В дальнейшем он играл ведущую роль в Стокгольме в качестве риксмаршала (с 1654 г.) и члена Государственного Совета (риксрода). Но, положения отца Юхан так и не смог достигнуть [9, с. 31; 2, p. 217–218].

Зато в дальнейшем это удалось его двоюродному дяде – графу Бенгту Габриэльсону Оксеншерне (1623–1702 гг.), второму по рангу представителю Швеции на Вестфальских переговорах. Граф Бенгт был кузеном всесильного канцлера. Его отцом был граф Габриэль Оксеншерна (1586–1656 гг.), риксмаршал, губернатор Финляндии и Лифляндии, один из ближайших сподвижников короля Густава Адольфа. Как и все Оксеншерны граф Бенгт получил блестящее образование в университете Упсалы. Он не был опытным дипломатом, как утверждают некоторые историки. Его карьера только начиналась, тогда, как переговоры на Вестфальском конгрессе приближались к концу. Бенгт Оксеншерна прибыл в Оснабрюк только в сентябре 1648 г., чтобы получить дипломатический опыт. При себе он имел рекомендацию королевы Кристины, чтобы шведские послы использовали его таланты. В отличие от надменного и прямолинейного кузена, граф Бенгт отличался ловкостью, внешним лоском и в то же время исключительно тонким дипломатическим чутьем. Отношения двух Оксеншернов были достаточно сложными. Граф Бенгт считал, что укрепление позиции Швеции в Германии должно осуществляться не путем откровенного диктата, а в более мягких формах. После завершения вестфальских переговоров канцлер Оксеншерна, ревновавший графа Бенгта к своему сыну, постарался отодвинуть его на задний план. Однако у Бенгта нашлась мощная опора в лице наследника шведской короны – пфальцграфа Карла Густава. Бенгт Оксеншерна в качестве секретаря участвовал в работе Исполнительного конгресса в Нюрнберге (1649–1650 гг.). В 1652 г. он был направлен в Вену за инвеститурой для шведских владений в Империи, но эта миссия окончилась неудачей [9, c. 31; 2, p. 271].

Со вступлением на престол короля Карла X карьера графа Бенгта стала расти стремительно. При наследнике Карла X короле Карле XI граф занимает некогда принадлежавший его отцу, пост губернатора Лифляндии (1662–1666 гг.). Но главным направлением его деятельности продолжает оставаться дипломатия. В 1680 г. Бенгт Оксеншерна становится канцлером и теперь уже до конца жизни возглавляет шведскую дипломатию. Сторонник союза с морскими державами Англией и Голландией – Бенгт Оксеншерна уверенно выводит Швецию из-под влияния французской политики. Однако канцлер не одобрял авантюризма Карла XII, справедливо указывая ему на опасность затяжной войны с Речью Посполитой и Россией. К счастью, графу Бенгту не суждено было увидеть крах шведского могущества. В 1702 г. он скончался [9, с. 31–32].

Третьим членом шведской делегации был Юхан Адлер Сальвиус (1590–1652 гг.). Он родился в незнатной бюргерской семье. Его отец был простым городским писцом из Страннаса и происходил из сельской местности. Тем не менее, его сын Юхан при поддержке канцлера Оксеншерны получил хорошее образование. Он учился в Швеции и Германии и получил степень доктора права в 1619 г. в Монпелье, а также степень доктора философии в Хельмштедте. В Марбурге Юхан изучал медицину. В общей сложности он провёл в зарубежных университетах 8 лет. Сальвиус прекрасно владел не только немецким и латынью, но и французским языком [9, c. 32; 6, s. 109; 2, p. 261; 1, p. 508].

В течении последующих 20 лет Сальвиус участвовал в многочисленных дипломатических миссиях, включая переговоры о заключении Любекского мира (1629 г.), о соглашении с Францией о субсидиях (1629–1630 гг.). В 1629 г. он был возведён в дворянство. В следующем году вместе со шведской армией Сальвиус высаживался на балтийском побережье Германии. По поручению короля Густава Адольфа он составил манифест, в котором объяснялось вмешательство его страны в войну. Текст был напечатан на латыни, немецком, английском, французском и голландском языках. Густав Адольф не успел оценить глубокие знания Сальвиуса по Германии. Канцлер Оксеншерна знал о его способностях и помог ему сделать дипломатическую карьеру. Сальвиус получил превосходный политический опыт в различных переговорах и заслужил репутацию самого способного скандинавского дипломата того времени. Противники боялись опасной интриги и описывали его как «лжеца и макиавеллиста» [6, s. 109; 2, p. 261; 1, p. 508].

В мае 1634 г. Сальвиус прибыл в Швецию, чтобы принять на себя управление канцелярией в отсутствие Акселя Оксеншерны, и ему надлежало принимать иностранных послов. Констатировав тяжёлое положение шведских армий в Германии после поражения под Нёрдлингеном, риксрод начал склоняться к пацифистской политике. Сальвиус был готов на значительные уступки императору, чтобы достичь мира. В 1636 г. он сопровождал в Германии Акселя Оксеншерну и шведского легата в Померании Стена Билке Старшего. Канцлер назначил его резидентом в Гамбург, а сам возвратился в Швецию, чтобы вновь взять бразды правления в свои руки [1, p. 507– 509].

В 1636–1643 гг. Сальвиус собирал французские субсидии для финансирования шведской армии, часто на основе личного кредита, и участвовал в переговорах с Францией в 1638 и 1641 г. и в переговорах о заключении прелиминарного соглашения в Гамбурге (1641 г.) о проведении мирного конгресса. В том же самом году в соответствии с инструкциями, датированными 5 октября, он был назначен одним из шведских представителей на конгрессе. Несмотря на то, что Сальвиус был намного старше и опытнее Юхана Оксеншерны, он находился в его подчинении. При назначении главы делегации исходили из того, что молодой и неопытный Юхан Оксеншерна принадлежал старому дворянству, а Сальвиус был по происхождению простолюдин. Оксеншерна-младший считал, что его происхождение и звание давали ему старшинство. Это Сальвиус не мог принять. Канцлер приставил его к своему сыну и кузену с тем, чтобы этот опытный и осторожный человек сдерживал в случае необходимости их амбиции. Из этого ничего не вышло. Если Сальвиус был убежденным сторонником франко-шведского союза как средства обеспечения господства шведов в Северной Германии, то граф Юхан Оксеншерна откровенно считал французов соперниками, а граф Бенгт – будущими противниками. В отличие от канцлера и его сына, Сальвиус хотел сотрудничать с лютеранскими и кальвинистскими немецкими князьями, и был настроен на определённые уступки по поводу территориальных требований. В то время как канцлер Оксеншерна имел намерение достичь мира с максимально возможными выгодами для Швеции, Сальвиус готов был во имя мира идти на определённые жертвы, что во многом совпало с пожеланиями молодой королевы Кристины. Все это способствовало сближению Сальвиуса с противниками Оксеншерны, поддерживаемыми королевой, которая была готова изменить первоначальные требования Швеции, чтобы облегчить заключение мира [9, c. 32; 6, s. 110; 2, p. 261; 1, p. 509].

Оксеншерна-младший, как говорили, был настроен против мирных договоренностей, поскольку они умалили бы престиж и его самого, и отца. Сальвиус имел от королевы инструкции не позволять Оксеншерне-младшему без необходимости препятствовать переговорам. Королева желала только мира, и ее не интересовали мнения и возражения ни младшего, ни старшего Оксеншерны. Между графом Юханом и Сальвиусом часто вспыхивали ссоры. Иногда в ущерб шведской переговорной позиции. Таким образом, Сальвиус оказался в таких же отношениях с Оксеншерной, в каких французские послы Сервиен и д‘Аво. В отличие от французских дипломатов, Сальвиус, благодаря своему опыту сумел скрыть довольно длительные противоречия внутри шведской делегации. Это является, безусловно, хорошим свидетельством дипломатическим способностям Сальвиуса [6, s. 110; 2, p. 261; 8, c. 517].

Сальвиус отличался ясным умом, сметливостью, решительностью и приятным чувством юмора. Он лучше других представлял Германию, хорошо разбирался в имперском государственном праве и религиозных делах. Сальвиус состоял в личной переписке с королевой. Уже в 1646 г. она обещала Сальвиусу престижный дипломатический пост после войны. Королеве удалось добиться включения Сальвиуса в риксрод 27 марта 1648 года, несмотря на оппозицию канцлера, и других членов этого совета [2, p. 261; 3, s. 197; 8, c. 517].

Сальвиус играл главную роль на переговорах, разрешив несколько спорных вопросов. На конгрессе он добился урегулирования религиозных проблем в Империи. В 1648 г. было принят компромисс, в соответствии с которым 1624 г. стал «нормальным годом» для восстановления католических и протестантских территорий в Империи. Удалось найти решение в померанском вопросе, который был темой спора между Швецией и Бранденбургом. Швеция получила западную Померанию с Рюгеном, Штеттином и Висмаром и герцогствами Бремен и Ферден. Сальвиус разработал проект соглашения между Швецией и Бранденбургом о разделе Померании. Была решена проблема денежной компенсации Швеции за использование армии в Империи. Сальвиус в качестве посредника участвовал в переговорах в Мюнстере между Францией и имперскими чинами по поводу будущего Лотарингии. Именно Сальвиус подписал мир с Империей 24 октября 1648 г. В дальнейшем он принял в переговорах о выполнении условий Вестфальского мира [9, c. 32; 2, p. 262; 1, p. 509–510].

Сальвиус также продолжал решать финансовые вопросы: для ведения дальнейших боевых действий из личных средств он предоставил кредит в размере 100 000 талеров. Он имел навыки работы с деньгами и поэтому в течение жизни смог сколотить большое состояние, в том числе и благодаря выгодной женитьбе. Королева Кристина настоятельно просила Сальвиуса возвратиться в Стокгольм и присвоила ему титул барона (1651 г.), чтобы впоследствии сделать его канцлером. Но дела, которые надо урегулировать, и болезнь задержали его в Гамбурге до 1650 г. После своего возвращения он стал одним из наиболее верных соратников королевы. Сальвиус начинал переговоры о заключении мира с Польшей в Любеке в 1651 г. Но, летом 1652 г. возвратившись в Стокгольм, он снова заболел и вскоре скончался [2, p. 262; 1, p. 510].

Кроме легатов в состав шведского представительства на Вестфальском конгрессе входили и другие шведские дипломаты: секретари, резиденты и т.д. Секретарём шведской делегации в Оснарюке, а затем резидентом в Мюнстере был Маттиас Милоний Бьёрнклоу (1607–1671 гг.). Он был выходцем из научной среды: в 1637 г. Бьёрнклоу – профессор латинской риторики в Упсале. В 1640 г. он был назначен секретарём протокола в королевской канцелярии, а в 1643 г. секретарём посольства на Вестфальском конгрессе. Бьёрнклоу участвовал в составлении различных дипломатических документов. В 1648 году, когда шведский резидент в Мюнстере Шеринг Розенхане, вступил в должность посла в Париже, Бьёрнклоу его сменил на посту резидента. После заключения Вестфальского мира он выполнял обязанности главы администрации Бремена, а затем в течение многих лет работал в Имперском суде. В 1661 г. Бьёрнклоу был послом во Франции, а с 1664 г. являлся секретарём риксрода [1, p. 510; 7,s. 27–28].

Резидент в Мюнстере Шеринг Розенхане (1609–1663 гг.) родился в семье государственного деятеля и был старшим ребёнком в семье. После смерти отца Габриэль Оксеншерна помог Розенхане найти работу и стал его новым «патроном». Розенхане учился во Франции и Нидерландах. Вернувшись домой, он принял участие в нескольких небольших дипломатических миссиях. Затем, Розенхане становится секретарём вдовствующей королевы Марии Элеоноры. Вскоре, благодаря канцлеру он устроился на государственную службу. Но, королева Кристина неожиданно отправила его на Вестфальский конгресс в качестве резидента в Мюнстере. Его должность была второстепенной по сравнению со шведскими послами в Оснабрюке. Он в основном должен был поддерживать хорошие отношения с союзниками-французами. Однако, они омрачались личной дружбой Розенхане с испанским послом Диего Сааведрой. Как говорят, шведский дипломат, находясь в Мюнстере, овладел французским, итальянским и испанским языками. Под влиянием своего друга он стал писать стихи. Поскольку Сааведра покинул Мюнстер в апреле 1646 г., отношения с французами улучшились [5].

В 1647 г. королева отправила Розенхане послом в Париж, поставив перед ним цель, добиться получения субсидий для Швеции. Слухи о его дружбе с врагами Франции не способствовали выполнению этой задачи. В Париже Розенхане не скрывал своего сочувствия оппозиции режиму кардинала Мазарини. Когда он предложил кардиналу «посредничество», это вызвало сильный протест. Розенхане внес свой вклад в острую политическую борьбу во Франции, выпустив анонимную брошюру, в которой жёстко критиковал Мазарини. Королева Кристина использовала Розенхане и в других важных миссиях за пределами Швеции. По просьбе нового короля Карла Х Густава 30 августа 1655 г. он написал меморандум, в котором изложил основы будущей внешней политики. Предложение Розенхане означало мир и союз с королем Польши Яном Казимиром, направленным против России. Карл Х Густав не согласился с этим меморандумом [5].

Розенхане был книголюбом, интересовался новинками литературы и помогал королеве Кристине приобретать книги и ценные манускрипты. Купив несколько земельных владений, он занялся составлением руководства об управлении хозяйством. Однако полностью завершить свой труд Розенхане не успел, и его книга была опубликована уже после смерти [5].

Список использованных источников и литературы

1. Björkman S. Diplomates suédois au XVIIe siècle / L'Europe des traités de Westphalie -esprit de la diplomatie et diplomatie de l'esprit / Ed. par L. Bely.Paris, 2000. P. 503-516.

2. Croxton D. Tischer A. The Peace of Westphalia: A hist. dict. London, 2002.

3. Dickmann F. Der Westfälische Frieden. Münster, 1972.

4. Droste H. Unternehmer in Sachen Kultur: Die Diplomaten Schwedens im 17. Jahrhundert / Das eine Europa und die Vielfalt der Kulturen: Kulturtransfer in Europa 1500– 1850 / [ed] Thomas Fuchs, Sven Trakulhun, Berlin, 2003. S. 205-226.

5. Mörner M. Schering Rosenhane // Svenskt biografiskt lexikon. Bd. 30 (1998–2000). S. 524. [Электронный ресурс] URL: https://sok.riksarkivet.se/sbl/artikel/6933 (дата обращения: 26.02.2018).

6. Šindelař B. Vestfálský mìr a česka otázka. Praha, 1968.

7. Walther J. L. Universal-Register über die sechs Theile der Westphälischen Friedens-Handlungen und Geschichte, imgleichen über die zween Theile der Nürnbergischen Friedens-Executions-Handlungen und Geschichte. Göttingen, 1740.

8. Веджвуд С. В. Тридцатилетняя война. М., 2012.

9. Савушкин А. Вестфальский мир в лицах // Историк и художник. М., 2007. № 1. С. 27-39.

Европейские дипломатические практики раннего Нового времени (XVI–XVIII вв.): институционализация, унификация, национальные особенности

Циватый В.Г.
кандидат исторических наук, доцент, заслуженный работник образования Украины Киевский национальный университет им. Тараса Шевченко

Аннотация: В статье анализируется внешняя политика и дипломатия европейских государств раннего Нового времени (XVI–XVIII веков). Особое внимание уделяется институциональному развитию общественно-политической мысли и институционально-дипломатической практике в Европе. В яркой палитре истории видное место занимает их дипломатия, как средство реализации внешней политики, с деятельностью которой связывают блестящие внешнеполитические успехи, поражения и опасные концепции. Внимание акцентируется на анализе особенностей институционального развития дипломатической службы, формирования дипломатического инструментария, техники переговорного процесса, норм протокола, этикета и церемониала в исследуемый период.

Ключевые слова : внешняя политика, дипломатия, модель дипломатии, институционализация, раннее Новое время (XVI–XVIII вв.), Европа.

Annotation: The foreign policy and diplomacy of the European countries of the Early time of the Modern Period (XVI–XVIII centuries) is analyzed at the article. Special attention is given to the institutional development of social and political thought and the institutional and diplomatic practice in Europe. In the bright palette of the history cities their diplomacy occupies a prominent place as a means of implementing foreign policy, whose activities are associated with brilliant foreign policy successes, defeats and dangerous concepts. Attention is focused on the analysis of the peculiarities of the institutional development of the diplomatic service, the formation of diplomatic tools, techniques negotiations process, of the protocol rules, of etiquette and ceremonies in the period under study.

Key words : the foreign policy, diplomacy, the diplomacy model, institutionalization, Early time of the Modern Period (XVI–XVIII centuries), Europe.

В современной исторической науке особую актуальность приобретают сравнительно-исторические исследования. Внешняя политика и дипломатия европейских государств раннего Нового времени (XVI–XVIII веков) – это особый сегмент политической истории Европы, в частности – институциональное развитие дипломатических служб, дипломатического инструментария, переговорного процесса, норм протокола, этикета и церемониала ведущих государств Европы [11, р. 287–294].

Исследуя институциональные процессы в европейской внешней политике и дипломатии раннего Нового времени (XVI–XVIII вв.), автор стремится показать не только историю развития внешней политики и дипломатии в общеевропейском и институционально-цивилизационном контексте, которая уже была предметом исследования ученых, а выделить ее функциональный аспект в контексте влияния общественно-политической мысли на процесс формирования внешнеполитической стратегии Европы, на развитие и институционализацию дипломатических служб в государствах Европы во временно-пространственном измерении, формирование ментальных установок, институционально-психологических, внешнеполитических и дипломатических идеологем в политико-психологической конструкции идей относительно формирования и трансформации европейской системы государств в ХVI–ХVIII веках и последующие исторические эпохи.

Основные методы исследования – это компаративный анализ, структурно-диахронный анализ, системный анализ, сравнительно-исторический метод и историко-типологический метод.

Понятие «Репута́ция» (англ. reputation), «реноме́» (фр. Renommée) – это закрепившееся в обществе определённое мнение о человеке или группе людей, в т.ч. и о дипломатах.

Дипломаты раннего Нового времени на практике должны были подтверждать своё реноме. Репутация – мнение группы субъектов (представителей социума) о человеке, группе людей или организации на основе определённого критерия (более научно – это социальная оценка). Репутация является важным фактором во многих сферах деятельности человека [1].

Социальная оценка деятельности дипломата, его положительное реноме играли важную роль в его дипломатической карьере как в эпоху Средних веков и раннего Нового времени, так и в Новейшее время. Репутация (реноме) дипломата – это развёрнутый комплекс оценочных представлений о его профессиональной деятельности, жизненных и социальных принципах.

В яркой палитре истории Европы, в теории и практике европейской дипломатии, видное место занимают: дипломаты как личности и индивидуальности, а также модель европейской дипломатии – европейская дипломатия как институция (профессиональная школа), с деятельностью которой связывают блестящие внешнеполитические успехи и опасные концепции, которые позволяли государству последовательно отстаивать свои национальные интересы даже в самые трудные моменты ее истории и цивилизационного развития.

А умелое, почти филигранное сочетание военной мощи, безопасности, дипломатических тонкостей, протокола и международного этикета, внешнеполитических стратегий и дипломатического мастерства непременно обеспечивало многим европейским государствам место в авангарде европейских наций, которое они занимают и сегодня.

В течение многих столетий Европа играла ведущую роль в европейской и мировой политике. В эпоху раннего Нового времени (XVI–XVIII вв.), наряду с возникновением и эволюцией европейской системы государств, происходит объективно обусловленный процесс институционального оформления европейской общественно-политической мысли и закономерный процесс ее влияния на становление, трансформацию, и соответствующее развитие теории внешней политики и моделей дипломатии государств Европы.

Именно в этот период в Европе происходит институциональный процесс перестройки политической и дипломатической систем в контексте формирования новой европейской системы государств [13, с. 168–274].

Одной из главных задач ведущих государств Европы, и ее институтов дипломатии эпохи раннего Нового времени, стало идеологическое обоснование своей приоритетности в межгосударственных отношениях и корреляция ее внешнеполитического курса и внешнеполитических стратегий. Европейская дипломатия в новом статусе направила свои усилия на выход на международный плацдарм в качестве реального международного áктора.

Раннее Новое время (XVI–XVIII вв.) было для европейского общества трансформационным периодом, временем разноплановых изменений и инноваций. Наиболее четко новые тенденции проявили себя в формировании нового европейского общества в целом, и в частности – формировании ментальных установок и личности нового типа дипломатии и дипломатов под влиянием европейской общественно-политической мысли раннего Нового времени.

Одним из таких факторов влияния служило распространение в Европе практики книгопечатания как нового направления распространения информации в европейском обществе, распространению идеологем от внешнеполитической теории к политико-дипломатической прагматике [7, р. 76–94].

В новых политических условиях формируются и новые идеологемы, новые взгляды на внешнюю политику и дипломатию, новые внешнеполитические стратегии и модели.

Попытка построить обобщенную модель политико-дипломатической мысли (стратегий, идеологем, концептов, теорий и тому подобное) начала особой, трансформационной эпохи, конечно, не является исчерпывающей и окончательной.

Практически все вышеупомянутые подходы в той или иной степени приближают нас к раскрытию и пониманию своеобразия взглядов на дипломатию и внешнюю политику государства, а, соответственно, помогают также составить представление о людях тогдашней эпохи, их мировоззрение, идеологемы и ментальные установки.

Эпоха раннего Нового времени (XVI–XVIII вв.) – это период трансформации и институционализации принципиально нового общественно-политического порядка в Европе, образованного территориальными государствами, и формирования новой институционально-дипломатической практики и внешнеполитических стратегий государств.

Понимать идеологему, значит понимать целую идеологию, в частности новую внешнеполитическую идеологию, внешнеполитическую стратегию ведущих государств Европы в контексте европейского лидерства, межцивилизационного диалога и трансформации системы межгосударственных отношений.

Очень важным источником информации о дипломатических практиках государств Европы исследуемого периода являются – дипломатические документы. Они содержат исчерпывающий материал и информацию о деятельности, функциях и образе европейского дипломата эпохи раннего Нового времени [4; 5].

В работах современников исследуемого периода мы можем проследить зачатки классификации инструментов внешней политики государства: мирные инструменты внешней политики (многосторонние и односторонние) и силовые (военные) инструменты внешней политики.

В своих трудах они описывают плюрилатеральные (многосторонние) контакты: прямые переговоры; дипломатия – как средство; медиация (посредничество); переговорный процесс; портрет дипломата (личные качества, требования к профессиональным качествам, образование).

В эпоху раннего Нового времени в Европе уже сформировался традиционно европейский образ дипломата (личность дипломата). Интеллектуальная Европа создала институциональную модель и новый образ дипломата, с дипломатическим иммунитетом, моральными качествами и формальным статусом.

Рассматривая образ, личность и реноме европейского дипломата в Новое и Новейшее время, в исторической ретроспективе, следует констатировать, что сформировавшийся в раннее Новое время институционально-психологический традиционный портрет европейского дипломата продолжает наследоваться, и его модель представлена и адаптирована в последующей теории и практике дипломатии указанных эпох.

Этикет и придворный церемониал является феноменом культуры, и потому его следует рассматривать в культурологическом, внешнеполитическом, политико-дипломатическом и историческом плане, т.е. изучать историю, генезис, эволюцию, проследить институциональное развитие и этнокультурные особенности этого явления [2].

Этикет – ритуализированное, статусно маркированное поведение человека в обществе. Особенности этих процессов находят своё отражение в историческом опыте унификации – многообразному и многомерному историческому процессу, в разные исторические периоды захватывавшему различные сферы жизни общества.

Сфера этикета включает, с одной стороны – правила обращения с предметами и вещами, с другой – гораздо более объёмную и значимую совокупность правил «обращения» с людьми, то есть правила и нормы коммуникации. Этикет регулирует и унифицирует социальное взаимодействие, структурируя общество, выстраивая иерархические порядки [3].

Важными составляющими характеристики дипломатических практик раннего Нового времени и Новейшего времени являются внешние силы, воздействующие на личность дипломата извне или проникающие в его душу и образ.

В отличие от других чувств эмоции имеют социокультурную обусловленность, они возникают в процессе коммуникации и предполагают не рациональный анализ, а внутреннюю включённость в процессы.

Рациональные и иррациональные эмоции – их сочетание и составляет особенности дипломатических практик и деятельности дипломатов ведущих государств Европы (Франция, Испания, Италия и др.) эпохи Средневековья и раннего Нового времени, и в этот период уже ставится вопрос о требованиях контроля над эмоциями, хотя взгляды на пределы такого контроля различаются в дипломатических и ментальных установках системы ментальных координат в международно-политическом контексте [10].

Личность дипломата, его реноме, приёмы и методы дипломатии раннего Нового времени (XVI–XVIII вв.) и последующих эпох – это весьма сложный дипломатический инструментарий, который нацелен на выполнение внешнеполитических задач государства и формирование его институтов дипломатии и в военное, и в мирное время.

В ХVI–ХVIІI веках в модели дипломатии государств Европы (европейская модель дипломатии) приоритетной становится тенденция к повышению формального значения практических полномочий дипломата вместе с сохранением важности функции репрезентации и коммуникации [6, р. 20–31].

Европейский посол эпохи раннего Нового времени должен был проявлять все свои лучшие качества и в целом уже соответствовал общеевропейским канонам дипломатического искусства [8; 9; 13, с. 218– 224].

Реноме (репутация) европейского дипломата – имидж его государства. Язык дипломатического протокола и этикета международной вежливости уже становится языком межгосударственного общения и дипломатических практик.

Таким образом, традиционализм является характерной чертой теории и практики европейской дипломатии, и в частности французской, испанской и итальянской дипломатических школ и моделей дипломатии (как исторических, так и современных).

Современный европейский дипломат свято чтит исторический традиции, но в тоже время – уверенно держит ответ на новые вызовы и угрозы глобализированного современного полицентричного мира ХХI века.

Дипломаты раннего Нового времени (XVI–XVIII вв.) проводили прелиминарные переговоры, готовили проекты будущих соглашений, постигали посольский церемониал, этикет и дипломатический протокол, систему дипломатических стереотипов.

Интеллектуальная Европа создала институциональную модель и новый образ дипломата, с дипломатическим иммунитетом, моральными качествами и формальным статусом, образ дипломата, который ассоциировался с правилами и нормами европейского этикета и посольского церемониала.

В дипломатических практиках раннего Нового времени уже обязательно учитываются нормы национального этикета, в учебных пособиях по дипломатии рассматриваются и анализируются конкретные этикетные и церемониальные ситуации, а также учитывается исторический процесс создания правил поведения, традиций и обычаев, сформировавшихся под влиянием различных религий или кодексов чести.

В источниках содержится немало практических советов, которые необходимо принимать во внимание при общении с представителями различных этнокультур, например, при общении с дипломатами-представителями арабо-мусульманского общества.

Список использованных источников и литературы

1. Barbiche B. Les institutions de la monarchie francaise à l‘époque moderne. XVI-e – XVII-e siècle. P., 2001.

2. Black, J. A History of Diplomacy. Reaktion Books, 2010.

3. Commines Ph.de. Mémoires . Paris, 1924–1925. T. 3.

4. Dumont J. Corps universelle diplomatique du droit des gens . Amsterdam,1726. T. 3. Рt. 2.

5. Flassan G. Histoire générale et raissonée de la diplomatie française, ou de la politique de la France, depuis la fondation de la Monarchie, jusqu‘a à la fin du règne de Louis XVI . Paris, 1811. T. 1.

6. International Relations./ Edited by Stephen McGlinchey. Bristol, England, 2017. Part I: DIPLOMACY. P. 20-31.

7. Le Goff J. Les mentalités: une histoire ambiguё / Ed. J. Le Goff, P. Nora // Faire de l‘histoire.III. Paris, 1974. P. 76–94.

8. Искусство и культура Европы эпохи Возрождения и раннего Нового времени:/ Сборник трудов в честь Всеволода Матвеевича Володарского. М., 2016.

9. Собирательство и меценатство в эпоху Возрождения / ред.-сост. А.В. Доронин, О.Ф. Кудрявцев. М., 2015.

10. Цатурова С.К. Формирование института государственной службы во Франции XIII-XV веков / М., 2012.

11. Циватый В.Г. Институционализация дипломатической службы европейских государств на рубеже Средневековья и раннего Нового времени: теоретико-методологический аспект / Codrul Cosminului, 2012. T. XVI. No. 2. P. 287–294.

12. Ціватий В.Г. Європейська зовнішня політика доби раннього Нового і Нового часу: проблеми інституціоналізації (теоретико-методологічний аспект) / Науковий вісник Дипломатичної академії України. Киев, 2000. Вип. 4. С. 268–274.

13. Ціватий В.Г. Історична спадщина і зовнішньополітична діяльність Франческо Гвіччардіні (1483-1540): до витоків італійської моделі дипломатії раннього Модерного часу / Наукові записки Вінницького державного педагогічного університету імені Михайла Коцюбинського: Збірник наукових праць. Вінниця, 2018. Вип.26. Серія: Історія. С. 218–224.

Международные отношения в эпоху Средневековья

Международные отношения в Центральной Европе в Х – первой половине XI в. и типологические особенности средневекового развития региона

Галямичев А.Н.
доктор исторических наук, профессор Саратовский национальный исследовательский государственный университет им. Н.Г. Чернышевского

Аннотация: В статье рассматривается процесс становления центральноевропейской системы государств, происходивший в Х – первой половине XI в., сопровождавшийся военными конфликтами и переделом территорий. Выявляются внутриполитические корни военного усиления и ослабления Чехии, Польши и Венгрии, а также последствия стабилизации государственных границ для утверждения системы градской организации – самобытной модели общественного и государственного устройства стран Центральной Европы в XI – XII вв.

Ключевые слова : Средние века, международные отношения, Чехия, Польша, Венгрия.

Annotation: Abstract: the article describes the process of the Central European system of States formation, which took place in the X – first half of the XI century, accompanied by military conflicts and redistribution of territories. The author identifies the internal political roots of military strengthening and weakening of the Czech Republic, Poland and Hungary, as well as the consequences of the stabilization of state borders for the approval of urban organization system – the original model of social and state structure of Central Europe in the XI – XII centuries.

Key words: Middle ages, international relations, Czech Republic, Poland, Hungary.

Х – первая половина XI в. были временем международно-политического непостоянства, ожесточённых военных столкновений и частых территориальных переделов между государствами Центральной Европы. Насыщенный драматическими событиями, этот период истории оставил глубокий след развитии региона.

Начало указанного периода было отмечено вторжением в Среднее Подунавье воинственных венгерских племён, которые в течение нескольких лет разрушили объединявшую в своих пределах бóльшую часть Центральной Европы Великоморавскую державу, и, в буквальном смысле слова, смели с лица земли главные центры этого обширного государства. В течение всей первой половины Х в. венгерские племена оставались страшной угрозой для стран Западной Европы и Византии, совершая грабительские походы из пределов Среднедунайской низменности.

Лишь после кровопролитной битвы близ Аугсбурга на реке Лех в 955 г., в ходе которой венгерское войско потерпело сокрушительное поражение от войск германского короля Оттона I и было полностью истреблено (Как отмечал хронист Видукинд Корвейский, «на второй и третий день полчища [оставшихся в живых врагов] настолько были истреблены соседними городами, что почти никому не удалось спастись» [1, c. 185].), грабительские походы венгров ушли в прошлое, и неудержимые кочевники были вынуждены перейти к оседлому образу жизни и освоению земледельческой культуры.

Битва на реке Лех – помимо её главного результата – окончательно подтвердила жизнеспособность Чешского государства, представители которого принимали участие в сражении под знамёнами Оттона I.

Оно образовалось в начале Х в. в пределах защищённой от венгерских набегов кольцом покрытых дремучими лесами гор Чешской долины. Правители Чешского государства – князья из рода Пржемысловичей – ещё в великоморавское время осуществляли верховное управление на этой территории на правах наместников правителей Великой Моравии, а после её падения стали править самостоятельно [8, c. 87–106].

Битва на реке Лех стала свидетельством дальновидности князя святого Вацлава, в годы правления которого (921–935 гг.) были выработаны основы отношений между Чехией и Германией на многие столетия вперёд: чешский князь признал вассальную зависимость от германского короля Генриха I Птицелова и верховенство западной церкви над чешскими землями [1, c. 147], но при этом Чехия сохранила свои законы и обычаи, а также самоуправление под властью князей из рода Пржемысловичей, сохранивших право передачи власти по наследству.

Во второй половине Х в. Чехия являлась сильнейшим государством Центральноевропейского региона. В годы правления Болеслава II (967–999 гг.) она не только утвердила власть над непосредственно примыкавшими к Чешской долине землями Моравии, но и расширила свои границы до области Кракова («до гор за Краковом, называемых Татрами» [3, c. 78]), который являлся важным пунктом на торговой трассе, связывавшей страны Западной Европы с Древней Русью и «путём из варяг в греки».

Могущество чешского князя основывалось на его военном превосходстве над ближайшими соседями (обескровленной Венгрией и едва оформившейся Польшей.

Датой образования Древнепольского государства принято считать крещение князя Мешко I из рода Пястов в 966 г., которому предшествовала его женитьба на чешской княжне – христианке Дубравке.), дававшем ему возможность совершать грабительские походы, сопровождавшиеся захватом богатой добычи и пленных. «Как свидетельствуют его деяния, – повествует Козьма Пражский, – Болеслав был самым победоносным из победителей в сражениях… Самое большое богатство он усматривал в военном снаряжении, самой его большой страстью было оружие. Ибо твёрдую сталь и оружия треск больше любил он, чем золота блеск, ко всем достойным был он мил, людей никчёмных не любил, снисходительно он относился к своим людям, для врагов же был грозным» [3, c. 76]. Однако уже к концу правления Болеслава II могущество Чехии стало ослабевать, о чём свидетельствует вспыхнувшая в стране в 995 г. кровавая усобица, в ходе которой был физически истреблён род Славниковичей, осмелившийся бросить вызов Болеславу II и отложиться от его власти [3, c. 71–73].

Обострение внутренних противоречий в Чешском государстве было, как нам представляется, в значительной мере обусловлено внешнеполитическим фактором – усилением соседей Чехии. Венгрия к концу Х в. полностью оправилась от последствий катастрофы 955 г. и шла навстречу объединению под властью Иштвана I Святого (1000– 1038 гг.), утвердившего своё верховенство над венгерскими племенами в 998 г. короновавшегося в рождественскую ночь 1000 г. королевской короной. В Польше князь Болеслав I Храбрый (992–1025 гг.) правил с 992 г., племянник чешского Болеслава II и один из самых знаменитых завоевателей в истории средневековой Европы.

Усиление соседей влекло за собой сокращение возможностей захвата военной добычи, которая являлась одним из главных источников обогащения чешской военно-служилой знати. Именно поэтому Чехия, пережив период стремительного подъёма внешнеполитического могущества во второй половине Х в., раньше других стран Центральной Европы испытала глубокий внутренний кризис, сопровождавшийся ожесточённой борьбой различных группировок военно-служилой знати и её самоистреблением.

После смерти Болеслава II усобицы внутри княжеского рода и чешской знати в целом приобрели крайнюю остроту, поставив под вопрос само дальнейшее существование Чешского государства. Как сообщает хронист: «Князь Болеслав (III Рыжий, сын Болеслава II – А.Г.) был схвачен и ослеплён (в Кракове на пиру у Болеслава I Храброго – А.Г.); людей, сопровождавших его, или умертвили, или посадили в темницу. Между тем и домашние недруги князя Болеслава, из ненавистного и коварного рода Вршовцев, стали творить мерзкие преступления, неслыханные испокон веков» [3, c. 80].

Последнее едва не было поглощено вступившим в период быстрого военного усиления Древнепольским государством: Болеслав I сначала овладел Краковом, а затем и вступил в Прагу, вынашивая идею создания обширного государства в Центральной и Восточной Европе: «Разве он не подчинил Моравию и Чехию, занял в Праге княжеский престол и отдал его своим наместникам. Кто, как не он, часто побеждал в сражении венгров и всю страну их вплоть до Дуная захватил под свою власть? Неукротимых же саксов он подчинил с такой доблестью, что определил границы Польши железными столбами по реке Сале в центре их страны» [2, c. 33], – вопрошал хронист Галл Аноним.

Правитель Священной Римской империи Генрих II Святой (1002– 1024 гг.), с трудом сдерживавший натиск Болеслава Храброго, приложил немало усилий для восстановления и укрепления Чешского государства. Князю Яромиру, который, как отмечает хронист Титмар Мерзебургский, «по приказу короля был отправлен в Прагу с лучшими рыцарями из наших» [6]. Завершить дело восстановления Чешского государства удалось брату Яромира Ольдржиху (правил в Чехии в 1012– 1034) при поддержке того же Генриха II [4, c. 9–10].

Военные успехи, в том числе – вмешательство в княжескую усобицу на Руси (Повесть временных лет рассказывает об образе действий Болеслава на Руси, обычном для похода в чужие земли: «Болеслав же побежал из Киева, забрав богатства, и бояр Ярославовых, и сестер его, а Настаса – попа Десятинной церкви – приставил к этим богатствам, ибо тот обманом вкрался ему в доверие. И людей множество увел с собою, и города Червенские забрал себе, и пришел в свою землю» [5]) – позволяли Болеславу Храброму содержать огромное по меркам рубежа Х и ХI вв. войско.

Хронист пишет: «В самом деле, какой знаток арифметики мог бы точно сосчитать ряды его воинов или описать его бесчисленные победы и триумфы? Ведь в Познани он имел 1300 рыцарей с 4 тыс. щитников, в Гнезно – 1500 рыцарей и 5 тыс. щитников, в городе Влоцлавке – 800 рыцарей и 2 тыс. щитников, в Гдече – 300 рыцарей и 2 тыс. щитников; все они во времена Болеслава Великого были очень храбрыми и искусными в битвах воинами… Но, чтобы вам избежать скуки при перечислении, я покажу число воинов, не подсчитывая их точно. Король Болеслав имел рыцарей больше, чем в наше время имеет вся Польша щитников; во времена Болеслава почти столько же насчитывалось рыцарей, сколько людей всякого рода имеется в наше время» [2, c. 38].

Думается, далеко не случайно хронист, писавший свой труд в начале XII в., сообщает о многочисленности дружины Болеслава Храброго. Вероятно, десятилетия спустя жили воспоминания, как о времени правления знаменитого завоевателя, так и о вспыхнувших после его смерти кровавых столкновениях, ставших неизбежными в среде военно-служилой знати после прекращения завоевательных походов.

1025 год – год коронации Болеслава Храброго королевской короной и год его смерти стал кульминацией роста внешнеполитического могущества Польши, вслед за которой польское государство повторило судьбу Чехии, причём кризис польской государственности, разразившийся в середине 1030-х гг., оказался гораздо более глубоким: здесь дело не ограничилось всплеском борьбы внутри военно-служилой знати, а вылилось в охвативший широкие массы населения мятеж, имевший целью разрушение государства, искоренение христианства и восстановление язычества. В последнем нашло отражение явление, типичное для начального периода государственности у западных и восточных славян, когда сбор дани с входивших в государственное объединение территорий напоминал военный поход в соседние страны.

Чешский князь Бржетислав I (1034–1055 гг.), воспользовавшись создавшимися условиями, совершил в 1039 г. поход вглубь польских земель, дошёл до первой столицы Польши Гнезно и увёл в Чехию всё остававшееся там население, забрав мощи св. Адальберта – первоначально пражского епископа, выходца из рода Славниковичей, ещё до расправы с ними покинувшего Чехию и погибшего во время миссионерской деятельности в землях язычников-пруссов [3, c. 102– 104].

Вероятно, Бржетислав I надеялся установить своё верховенство над польскими землями, однако другие соседи Польши – Священная Римская империя, Русь и Венгрия – предприняли целенаправленные усилия для восстановления Польского государства. С их помощью к 1040 г. новый правитель Польши – Казимир I Восстановитель (1039– 1058 гг.), столицей которого стал Краков, утвердил свою власть над польскими землями [2, c. 50–51].

Таким образом, к середине XI века окончательно сложилась система центральноевопейских государств, способных самостоятельно, а в случае необходимости – с помощью соседей, защищать свои границы. Последнее сделало невозможным рассчитывать на грабительские походы в соседние страны как один из главных источников обогащения военно-служилой знати и заставило правящий слой перейти к созданию такой модели общественного и государственного устройства, которая основывалась на систематическом налогообложении трудящегося населения собственной страны.

Хронологическая синхронность такого рода поисков наряду с тесным географическим соседством и нередким переходом территорий из одних рук в другие (помимо иных, фундаментальных факторов цивилизационной общности) способствовали тому, что в странах Центральной Европы (Чехии, Польше, Венгрии) сложилась самобытная, отличная от западноевропейского феодализма, принципиально единая модель общественного и государственного устройства, которую в специальной литературе принято называть системой градской организации [7, c. 134–141].

В пору своего расцвета (середина XI – середина XII вв.) она обеспечивала высокий авторитет княжеской (королевской) власти и функционирование гибкой, многоступенчатой военной организации, что обеспечивало важную роль Чехии, Польши и Венгрии в международных отношениях в Европе этого времени, характеризуемого глубокой феодальной раздробленностью в странах Западной Европы.

Список использованных источников и литературы

1. Видукинд Корвейский. Деяния саксов / вступит. ст., пер. Г.Э. Санчука. М., 1975.

2. Галл Аноним. Хроника и деяния князей или правителей польских / предисл., пер. и примеч. Л.М. Поповой. М., 1961.

3. Козьма Пражский. Чешская хроника / вступит. ст., пер. Г.Э. Санчука. М.,1962.

4. Королюк В.Д. Польша и Германская империя в системе международных отношений Центральной. Восточной и Юго-Восточной Европы во второй половине Х – первой половине XI в. // Международные связи стран Центральной. Восточной и Юго-Восточной Европы и славяно-германские отношения. М., 1968. С. 5–14.

5. Повесть временных лет // [Электронный ресурс] URL: http://knigosite.org/library/read/77814 (дата обращения: 06. 03. 2018).

6. Титмар Мерзебургский. Хроника // [Электронный ресурс] URL: http://testlib.meta.ua/book/316494/ (дата обращения: 06. 03. 2018).

7. Тржештик Д. Средневековая модель государства периода раннего феодализма // Этносоциальная и политическая структура раннефеодальных славянских государств и народностей. М., 1987. С. 134–141.

8. Тржештик Д., Достал Б. Великая Моравия и зарождение чешского государства // Раннефеодальные государства и народности (южные и западные славяне VI – XII вв.). М., 1991. С. 87–106.

Кнут Великий, папство и Священная Римская империя

Поляков С. А.
аспирант Саратовский национальный исследовательский государственный университет им. Н.Г. Чернышевского

Аннотация: Правление Кнута Великого в Северной Европе в XI в. характеризовалось созданием единого государства. Оно включало в себя Англию, страны Скандинавии и некоторые другие. Держава Кнута на определённом этапе стала достаточно заметной, чтобы контактировать со Священной Римской империей и папой римским. Поиск союзников и установление династических связей привело к признанию власти Кнута на международном уровне. Англия стала активнее, чем при англосаксонских королях, контактировать с Европой. Скандинавия стала контактировать с Европой в качестве христианского региона. Среди стран, с которыми взаимодействовал Кнут, была также Русь.

Ключевые слова: Англия, Скандинавия, Священная Римская империя, Франция, Рим, дипломатия, Русь.

Annotation: The rule of Canute the Great in Northern Europe in the XI century was characterized by the creation of an unified state. It included England, the Scandinavian countries and some others. The power of Canute at a certain stage became sufficiently noticeable to contact the Holy Roman Empire and the Pope. The search for allies and the establishment of dynastic ties led to the recognition of Knuth's reign at the international level. England has become more active in contacting Europe than with Anglo-Saxon kings. Scandinavia began to contact Europe as a Christian region. Among the countries with which Knut interacted, there was also Rus.

Key words: England, Scandinavia, Holy Roman Empire, France, Rome, diplomacy, Rus.

Король Кнут Великий (1016–1035 гг.) известен, прежде всего, как правитель Англии и Скандинавии, объединитель Северной Европы. Тем не менее, с самого начала своего правления в 1016 г. он уделял большое значение взаимоотношениям со странами континентальной Европы, действуя через церковь и датско-немецкие связи. Уже тогда им были установлены первые контакты с римской курией и европейскими дворами. В 1026 г. завершились примирением споры английской церкви с Гамбургско-Бременским архиепископством, а из Рима архиепископом Кентерберийским Этельнотом был получен паллий. В 1026 г. Эльфрик, архиепископ Йорка, отправился в Рим, где получил паллий, и английская церковь получила, таким образом, новое свидетельство признания апостольским престолом.

Не менее важным направлением внешней политики Кнута Великого были отношения с правителями Священной Римской империи. Для Дании отношения с Германией (как главной частью Империи) были тем направлением, которое во многом определяло её внешнюю политику на протяжении всей средневековой истории. Во второй половине X в. германо-датские отношения находились в состоянии динамического равновесия, приобретая различный характер – от добрососедских до откровенно враждебных.

К 1026 г. успехи завоевательной политики Кнута на Севере Европы превратили его в правителя европейского значения. Единственным государем, могущество которого было сопоставимо с создателем Северной державы, был император Священной Римской империи.

После успешных походов в страны Скандинавии король решил лично отправиться в континентальную Европу, чтобы встретиться c папой римским и императором Империи. Его внешний облик во время этого путешествия походил на тот образ, который пристало иметь благочестивому путнику: скромное одеяние и посох. Однако внешнее облачение не вводило в заблуждение современников – король с собой вёз множество драгоценностей и золота [1, p. 192]. Паломничество в Рим было предпринято в 1027 г., когда можно было с уверенностью сказать о достижении англо-датским королём определённого влияния на европейской арене.

Доказательством признания могущества Кнута было его присутствие на важнейшем событии того года – коронации императора Священной Римской Империи Конрада II. Для этого Кнуту пришлось преодолеть большой путь. Во время своего путешествия король посетил Фландрию, Францию (Западно-Франкское королевство) и Италию. Повсеместно правитель Англии стремился предстать в образе щедрого покровителя и защитника церкви. В Северной Франции он посетил город Сент-Омер и находившиеся там монастыри Нотр-Дам и Сент-Бертен. Здесь король усердно поклонялся святыням, нередко проливая обильные слёзы. Он передал богатые дары монастырям, особенно ценные – для главного алтаря каждого из них. Кнут не был скуп и по отношению к беднякам, которые встречались ему в городах [7, II. 21]. Находясь во Франции, король вёл переговоры по важному церковному вопросу – о платежах с пилигримов, державших через Францию путь в Рим. Итогом переговоров стало то, что размер платежей был снижен вдвое, для чего королю пришлось выкупить половину образовавшегося к тому моменту долга [2, VI. 1035].

В конце концов, Кнут Великий добрался до Рима и лично встретился с папой римским Иоанном XIX. Переговоры прошли плодотворно: король договорился об освобождении английской церкви от значительной части церковных налогов. Связано это было, скорее всего, с тем, что Англии нужно было восстанавливать хозяйство после потрясений предыдущих десятилетий (причиной которых, кстати, был, собственно король Кнут, вступивший на престол благодаря военной силе). Помимо этого, король совершил важное символическое действие – поклонился гробнице апостолов, что являлось публичным покаянием и молитвой в искупление грехов [3, 1031] (Ряд средневековых авторов ошибочно указывает дату поездки – 1031 г.).

Коронация императора Конрада II и его жены Гизелы состоялась в церкви Санти-Апостоли 26 марта 1027 года [4, s. 302]. Помимо Кнута Великого на церемонии присутствовал король Бургундии Рудольф III, а также многие представители высшего духовенства, включая архиепископов Кёльна, Майнца, Магдебурга, Равенны и Милана. Кнут был одним из тех, кто сопровождал короля во время церемонии и даже вёл его под руку. Это следует считать прямым свидетельством признания королевского достоинства и могущества бывшего викинга.

Присутствие короля Англии на таком значимом событии позволило ему встать в один ряд с правителями ведущих держав тогдашней Европы: Франции, Германии, Италии. При этом можно отметить, что статус Кнута Великого оказался более высоким, чем положение бургундского короля Рудольфа III, для которого присутствие на данной церемонии было обязательным. Бургундия входила в сферу влияния немецких императоров, а после смерти Рудольфа окончательно вошла в состав Империи. Встреча правителя Англии и Дании с императором была важна для них обоих.

Кнут укреплял свой авторитет, договорившись об уступках паломникам. Как сообщает один скандинавский источник (Сага о Кнютлингах), он основал в Риме госпиталь для паломников из Скандинавии [4, s. 307]. Ещё более важной целью Кнута было признание европейскими правителями легитимности его власти над Англией. Главным свидетельством того, что и на этом направлении король добился успехов, было соглашение о браке дочери Кнута Гунхильды и наследника Конрада Генриха (император в 1039–1056 гг.) [2, VI. 1035].

Для императора Конрада союзнические отношения с Кнутом были в сложившейся политической ситуации исключительно важны. Влияние немецкой церкви на Скандинавию с началом правления Кнута ослабло в связи с усилением английского влияния, что приводило к конфликтам в церковной сфере. После церемонии можно было говорить о признании верховенства императорской церкви в датских землях: когда казалось необходимым, Кнут был готов поступиться интересами англосаксонской церкви. Вскоре епископ Роскилле Авоко был посвящён в сан архиепископом Гамбурго-Бременским Либентом.

Для империи было важно заключить мир с Кнутом в связи с необходимостью установить прочные основания взаимоотношений со странами Скандинавии, на значительной части которой он уже утвердил своё господство. Северная граница стала относительно спокойной, что позволяло правителям Империи заниматься другими направлениями политики, прежде всего, внутри самой Германии.

Говоря об интересах Конрада на западных границах империи, следует обратить внимание на его сложные отношения с Нормандией. Связь Кнута с Нормандией могла предотвратить возможные осложнения для Империи. Наконец, Кнут и император определили «зоны влияния» в Полабье, где у каждой сторон были свои интересы. Связь славянских племён с Данией сохранилась, но влияние Германии на регион продолжало в дальнейшем нарастать [4, s. 312, 318]. Земли полабских славян находились по соседству с Польшей и их столицей Гнезно. Как раз в то время Конрад вёл борьбу с воинственным Болеславам Храбрым, так что встреча с Кнутом была призвана создать для её успеха благоприятные условия.

После завершения торжеств Кнут отправился в пределы своих владений. Прежде чем вернуться в Англию, он посетил Данию, дабы заняться неотложными делами. Прибыв на родину, король направил оттуда послание английским прелатам и всему народу Англии. Это письмо содержало и объяснение тех действий, которые предпринял король в последнее время, и формулировку новых задач королевской власти.

Внешнеполитические интересы Кнута не были непосредственно связаны с событиями на континенте, однако после поездки в Рим и церемонии коронации императора степень его вовлеченности в европейскую политику заметно возросла.

В 1024 г. Кнут подарил искусно украшенную книгу герцогу далёкой Аквитании Гильому V Великому. При этом главными союзниками в Европе для англо-датского короля были император Конрад II и король Бургундии Рудольф III. Графство Блуа в центральной Франции под властью Эда II выступало против союза Конрада и Рудольфа. Герцог Аквитании был союзником графа Блуа, так что Кнут, отправляя свой дар, возможно, пытался установить контакт с противником своих союзников. Однако на стороне Эда находился и король Франции Генрих I, только вступивший на престол в 1024 г [4, s. 323, 324]. Это обстоятельство объясняет отсутствие непосредственных контактов между английским и французским дворами в это время.

Анализ данных источников может представить интересные факты, касающиеся контактов с ещё более далёкой страной. Выясняется, что сестра Кнута Эстрид (Маргарет), бывшая замужем за нормандским герцогом Ричардом и ярлом Ульфом, была замужем за русским князем! [5, Схолия 39] В это время на Руси шла борьба за власть между сыновьями Владимира Святого. Главными претендентами на киевский престол был Ярослав и Святополк Окаянный. Ярослав женился на дочери Олава Шетконунга Ингигерде. Как раз в это время Ярослав поставил в Новгород своего сына Илью (рождённого от другого брака), и на короткий промежуток с 1018 по 1019 гг. был заключён брак между Ильёй и Эстрид. Брак оказался недолгим из-за ранней смерти Ильи [6, с. 188].

Имеющиеся сведения о внешней политике Кнута Великого дают основание для ряда выводов. Она обозначила важный рубеж в истории международных отношений эпохи Средневековья. До Кнута англосаксонские правители поддерживали лишь спорадические контакты с правителями Европы, в то время как скандинавы в эпоху викингов чаще выступали как деструктивная, нежели созидательная сила. Внешняя политика Кнута способствовала тому, что Северная держава стала восприниматься как крупное государство, объединившее в своих пределах весь европейский Север. Фактически была создана вторая средневековая империя после Священной Римской империи, пытавшаяся встать с ней на равную высоту. Было достигнуто международно-правовое признание Северной державы.

Дипломатические успехи Кнута имели разные последствия для Англии, и Скандинавии, которые после смерти Кнута стали развиваться обособленно друг от друга. Для Скандинавии момент вхождения в состав Северной державы ценен тем, что впервые этот регион, представлявший для Европы интерес почти исключительно как важный перекрёсток торговых путей, превратился в самостоятельный фактор международных отношений. По сути дела, признание Дании, Норвегии, Швеции как части христианского, европейского мира произошло именно в правлении Кнута Великого.

Для Англии это был момент окончательного превращения в одно из наиболее влиятельных государств Европейского Запада, до этого поддерживавшее лишь спорадические контакты с континентальной Европой. Это едва ли могло произойти без того импульса, который был приобретён благодаря объединению со скандинавскими королевствами. При этом важно иметь в виду и то, что именно в правление Кнута окончательно сложилась та конфигурация отношений между Англией и Францией, которая существовала на протяжении многих последующих веков – соперничества и вражды.

Список использованных источников и литературы

1. Bartlett W. B. King Cnut and the Viking Conquest of England 1016. Stroud, 2016.

2. Henry of Huntingdon. Historia Anglorum / Ed. by T. Forester. London, 1853.

3. John of Worcester. The Chronicle of John of Worcester / tran. by T. Forester. L., 1854.

4. Morawiec J. Knut Wielki: krol Anglii, Danii I Norwegii. Krakow, 2013.

5. Адам Бременский. Деяния архиепископов Гамбургской церкви / пер. И. В. Дьяконова, Л. В. Разумовской // Славянские хроники. М., 2011.

6. Назаренко А. В. О русско-датском союзе в первой половине XI в. // Древнейшие государства Восточной Европы: 1990 год. М., 1991.

7. Панегирик королеве Эмме [Электронный ресурс] – URL: http://www.ulfdalir.ru/sources/43/592/594 (дата обращения: 02.12.2017).

Основание Гнезненского архиепископства и отношения с папством и империей

Лушина М.Г.
аспирант Саратовский национальный исследовательский государственный университет им. Н.Г. Чернышевского

Аннотация : Статья посвящена проблеме учреждения архиепископской кафедры в великопольском городе Гнезно и анализу роли этого исторического события. Автор признает особую роль церковного института в судьбе всей страны. В статье отмечается значимая роль становления архиепископства, а также делается предложение, что данное событие значительным образом влияет на возвышение польского города Гнезно.

Ключевые слова: Средние века, Великая Польша, Гнезно, архиепископство.

Annotation: The article deals with the problem of the establishment of the Archbishop's chair in the Great Poland city Gniezno and the analysis of the role of this historical event. The author points to the special role of the Church Institute in the fate of the whole country. The article notes the significant role of the establishment of the Archdiocese, as well as the proposal that this event significantly affects the elevation of the Polish city of Gniezno.

Key words: the Middle Ages, the Great Poland, Gniezno, archbishopric.

Историю Средних веков невозможно представить без истории церкви. Церковь проникала практически во все сферы жизни средневекового человека, влияла на политическую историю, способствовала изменениям в культуре и образовании. Так и для первой столицы Великопольского города Гнезно имела огромное значение для развития его церковная история. Гнезно рано стал религиозным центром, в котором государственная власть и церковная организация были неразрывно связаны.

Гнезно с самого начала был религиозной (языческой) столицей. Принятие же христианства способствовало тому, что именно этот фактор стал особенно значимым.

Процесс распространения христианства в стране и городе особенно усилился при знаменитом военачальнике и правителе Болеславе I Храбром, который «уверенно восстановил границы Польши, утерянные прежде. Он заложил шесть кафедральных соборов, из них первым – познаньский, где после смерти он и покоится в середине костела; затем гнезненский, мазовецкий, который теперь называется плоцким, краковский, вроцлавскнй и любушский … также заложил, построил и наделил имуществом много монастырей» [2, c. 66]. При Болеславе I складывается сеть епархий, которая стала одним из важнейших элементов управления [6].

Важную роль в судьбах страны и церкви занимает деятельность прибывшего в конце Х века в Польшу святого Адальберта или Войтеха (956–997 гг.). В Чехии миссия Адальберта была отвергнута. И он, с позволения Болеслава Храброго поселятся в Польше. Из жития святого следует, что «Болеслав относился к Адальберту благожелательно и дружелюбно» [4]. Адальберт отправляется обращать в христианство пруссов, но эта миссия в Пруссии не увенчалась успехом, а сам Войтех был убит. Князь Болеслав, узнав от вернувшихся спутников Адальберта о мученической кончине миссионера, направил в Пруссию несколько человек с целью выкупить тело епископа.

Существует также рассказ о том, что «было запрошено у князя Болеслава столько золота, сколько весит тело» [4]. Когда стали взвешивать тело, оно оказалось совершенно невесомым. Это было чудо святого Адальберта, И пруссы, испугавшись, вернули тело святого без выкупа. В конце концов, тело Адальберта привезли в Гнезно и захоронили в базилике святой Богородицы за алтарем.

Сообщения о чудесах, связанных с телом святого не случайны. В это время в Польше не было национальных святых, требовалось создать некую опору с помощью подобного религиозного культа. Кроме того, мощи святого были также важным фактором в социально-экономическом развитии города.

29 июня 999 года состоялась канонизация Адальберта. Столь быстрое решение о канонизации вызвано тем, что римский папа Сильвестер II имел дружеские отношения с Адальбертом, и канонизация в те времена сводилась к простой записи имени святого в особом списке.

События Х века повлияли на дальнейшую историю Гнезно. Город превращается в центр польской церкви, и с притоком паломников и количественным ростом духовенства становится более многолюдным. Однако завершающим аккордом церковной истории и символом силы и влияния Гнезно будет являться учреждение архиепископства.

Болеславу I удалось добиться от папы римского создания в 1000 г. польского архиепископства в Гнезно, подчиняющегося непосредственно папе. Создание национальной церковной организации и религиозная политика Болеслава I существенно повысили престиж Польши на международной арене.

В 1000 году император Священной Римской империи Оттон III посетил Гнезно и поклонился гробу святого Адальберта, «которого он при жизни очень почитал» [2, c. 67]. Скорбь императора, как сообщают современные хронисты, была безгранична. В Гнезно приехал Гауденций, брат Адальберта, который сопровождал императора до святого гроба. Тогда же Гауденций принял Гнезненское архиепископство.

По рассказу средневекового хрониста Галла Анонима, «увидев славу, мощь и богатство польского князя, римский император воскликнул с восхищением: «Клянусь короной моей империи, все, что я вижу, превосходит то, что я слышал». По совету своих магнатов в присутствии всех он прибавил: «Не подобает называть столь великого мужа князем или графом, как одного из сановников, но должно возвести его на королевский трон и со славой увенчать короной».

И, сняв со своей головы императорскую корону, он возложил ее в знак дружбы на голову Болеслава и подарил ему в качестве знаменательного дара гвоздь с креста Господня и пику св. Маврикия, за что Болеслав, со своей стороны, подарил ему руку св. Адальберта. И с этого дня они настолько прониклись уважением друг к другу, что император провозгласил его своим братом, соправителем Империи, назвал его другом и союзником римского народа» [3, c. 38].

Помимо религиозного значения, отметим светскую сторону учреждения архиепископства. Польша освобождалась от дани, которую был обязан выплачивать с Западного Поморья императору отец Болеслава Мешко I, и таким образом Польша освобождалась от какой-либо зависимости Германской империи.

Действия императора можно объяснить не только религиозными, но и политическими соображениями. Власть Оттона III в Священной Римской империи была не столь прочна, по сравнению с правлением Оттона I. И если римский папа стремился к христианизации, то император Оттон III рассчитывал на поддержку Польши как в борьбе против язычников, так и в борьбе против мятежных германских князей и феодалов.

Вероятно, может возникнуть вопрос, почему учреждение первого архиепископства произошло именно в Польше. К этому времени Чехия представляла собой сильное государство. Но Польша была нужна германскому императору как союзник, особенно учитывая факт ее географического положения (Чехия была ближе к Германской империи, а дальним территориям, особенно если учитывать опасность язычников, требовался больший контроль).

Болеслав, «даровитый полководец» [5, c. 151], по мнению В.Д. Королюка, очень импонировал императору Оттону, «аскету, мистику и мечтателю» [5, c. 151]. Именно в Болеславе император увидел наиболее подходящего соратника в исполнении своих несбыточных планов по созданию универсальной монархии со столицей в Риме, в которую на равных правах должны были войти Италия, Германия, Галлия и Польша, представляющая всех славян [5, c. 134]. Исходя из стремлений императора, Болеслав I мог в дальнейшем рассчитывать на получение королевской короны.

Гнезненское архиепископство стало мощным стимулом дальнейшего развития города и страны: оно способствовало консолидации польских земель, а также международному усилению Польши, служило распространению славы Гнезно как паломнического центра.

В то же время, вероятно, основание архиепископства в Гнезно могло сыграть ключевую роль в обретении статуса столицы у данного города, а не других. Однако данное замечание может вызвать недоумение: в большинстве монографий и обобщающих работах содержится однозначный вывод о том, что первой столицей Польского государства был именно город Гнезно. Но вопреки учебникам и академическим трудам профессор Познанского университета Ханна Кочка-Кренц [1, c. 13] полагает, что первой столицей Польши была Познань, так как город занимал выгодное географическое положение, был центром ремесла и торговли.

Но именно Гнезно сохранился в памяти потомков в качестве первой столицы Польши и даже спустя тысячелетие сохраняет свой статус в массовом создании. Главным аргументом в пользу Гнезно, на наш взгляд, стало основание архиепископства в 1000 г., слава о котором разнеслась не только по Польше, но и по всей Европе, поскольку в акте основания архиепископства приняли личное участие император Оттон III и папа Иоанн ХIХ. Важную роль сыграло также первоначальное захоронение в Гнезно останков одного из самых знаменитых святых Западной Европы эпохи Раннего Средневековья – святого Адальберта (Войтеха).

Сформировавшиеся представления, закреплённые в трудах средневековых хронистов, на долгие годы сделали непоколебимым признание Гнезно первой польской столицей.

Список использованных источников и литературы

1. Hanna Kócka-Krenz. Najstarszedzieje. Poznania, 2004.

2. Великая хроника о Польше, Руси и их соседях / текст В.Л. Янин, Л.М. Попова, Н.И. Щавелева. М., 1987.

3. Галл Аноним. Хроника и деяния князей польских / вступит. ст.‚ пер. и коммент. Л.М. Поповой. М.‚ 1961.

4. Житие святого Адальберта [Электронный ресурс] // Житие святого Адальберта. URL: http://www.klgd.ru/city/history/gubin/adalbert.php (дата обращения: 25.12.2017).

5. Королюк В.Д. Древнепольское государство. М., 1957.

6. Тымовский М., Кеневич Я., Хольцер Е. История Польши. М., 2004 // [Электронный ресурс]. URL: http://www.e-reading.club/bookreader.php/1036241/Tymovskiy_-_Istoriya_Polshi.html (дата обращения: 22.04.18).

Дипломатические контакты Карла Великого с англосаксонскими королевствами в историописании «долгого XII века»

Мереминский С.Г.
кандидат исторических наук, доцент, старший научный сотрудник Центр истории исторического знания Институт всеобщей истории РАН; Российская академия народного хозяйства и государственной службы при президенте РФ

Аннотация: Фигура Карла Великого занимала исключительно важное место в исторической и политической мысли средневековой Европы, не исключая и Англию «долгого XII века». При этом английские историки того времени не имели почти никаких источников о контактах Карла с современными ему англосаксонскими правителями. Лишь Вильгельм Мальмсберийский, используя письма Алкуина, попытался реконструировать отношения Карла и короля Мерсии Оффы. В отсутствие достоверных источников на первый план порой выходила эпическая традиция, представленная в «Песни о Роланде» и других chansons de geste. В этой традиции Карл изображался как завоеватель Англии.

Ключевые слова: Средние века, международные отношения, Англия, Карл Великий, Оффа, Алкуин, Песнь о Роланде.

Annotation: The figure of Charlemagne held a singularly important place in the historical and political thought of medieval Europe, not excluding England of the ‘long twelfth century‘. However Anglo-Norman historians had virtually no information concerning the contacts of Charlemagne with his contemporary Anglo-Saxon rulers. A notable exception was William of Malmesbury, who through the analysis of Alcuin‘s letters tried to reconstruct the relations between Charlemagne and Offa, king of Mercia. The absence of reliable sources made the historians to look towards epic tradition, represented in the ‘Song of Roland‘ and other chansons de geste. There Charlemagne was described as a conqueror of England.

Key words : Middle Ages, international relationships, England, Charlemagne, Offa, Alcuin, Song of Roland.

Карл Великий принадлежит к числу исторических деятель, образы которых продолжали приковывать внимание потомков на протяжении множества поколений, подвергаясь различным трансформациям и мифологизации. Хотя Британские острова не входили в державу Карла, существует немало свидетельств, что в Англии в эпоху королей из Нормандской династии и первых Плантагенетов (с 1066 до 1216 года, в современной историографии этот период нередко обозначается, как «долгий XII век») Карл и некоторые из его потомков занимали важное место в исторической и политической жизни, часто рассматриваясь как выразители идеала христианских правителей [2]. Так, автор 1-й половины XII века Генрих Хантингдонский в «Истории англов», посвященной истории острова Британии, все же счел необходимым не просто упомянуть о восшествии на престол Карла, но и отметил, в духе концепции «translatio imperii», что в результате этого события «начала меняться десница Всевышнего. Ибо Римская империя, которая столь много лет была величайшей, покорилась великому королю франков Карлу» [11, c. 198]. Вместе с тем, о прямых контактах Карла с Англией ни Генрих, ни большинство других английских историков «долгого XII века» почти ничего сказать не могли. Это объяснялось содержанием доступных им источников. Так, в составленных не позднее конца IX века «Начальных анналах» Англосаксонской хроники событиям правления Карла Великого посвящены лишь два скупых известия: под 780 (правильно – 782) годом «Тогда старые саксы сражались с франками» и под 812 (правильно – 814) годом «Тогда король Карл умер, и он правил 45 зим» [10, с. 61, 63]. После Нормандского завоевания 1066 года в Англию были привезены рукописи многих исторических сочинений эпохи Каролингов. В их числе «Хроника» Адона Вьеннского, «История» Фрекульфа из Лизьё, «Римская история» и «История лангобардов» Павла Диакона, «Жизнь Карла» Эйнхарда, «Старшие Мецские анналы» и др. [12, с. 360–361] – однако и в этих трудах практически ничего не говорится об отношениях Карла с современными ему англосаксами.

Между тем, исследования современных учёных убедительно продемонстрировали значительную вовлеченность Карла в дела англосаксонских королевств, особенно Нортумбрии [4; 6; 8]. Этот вывод был сделан на основе анализа главным образом не нарративных источников, а капитуляриев, папских грамот, но главное – эпистолографии, в особенности обширного собрания писем англосакса Алкуина (ок. 735 – 804 гг.), который с 780-х годов входил в окружение Карла, сперва как глава дворцовой школы в Ахене, а затем как аббат монастыря в Туре. Письма Алкуина были известны в Англии «долгого XII века», но лишь один историк попытался собрать разбросанные по ним кусочки информации, чтобы реконструировать взаимоотношения между франкским правителем и Оффой, королем Мерсии (правил в 757–796 гг.). Вильгельм Мальмсберийский в «Деяниях английских королей» (1-я версия завершена ок. 1125 года) пишет: «Между тем, Оффа, дабы не пострадать из-за того, что сурово обходился со своими подданными, стремился повсюду дружить с королями и заключать договоры. Бриктрику, королю уэссексцев, он отдал в жены свою дочь Этельбургу [правильно – Эдбургу]. Благодаря частым посольствам он добился дружбы Карла Великого, короля франков, хотя в характере Карла нашел мало сходного со своим собственным. Прежде они вздорили даже до того, что в обеих сторон происходило немалое волнение, вплоть до того, что были запрещены поездки купцов. Есть письмо Альбина [Алкуина], которое об этом свидетельствует, и я приведу здесь часть из него как свидетельство великодушия и мужества Карла, который всю свою жизнь воевал против язычников, восстававших против Бога» [9, с. 132–134].

Далее Вильгельм цитирует письмо Алкуина о том, как полководцы Карла одержали победы над «старыми саксами», славянами, аварами и сарацинами, «освободив большую часть Испании». Алкуин с сожалением отмечает «возбужденную дьяволом» ссору между королем Карлом и королем Оффой, приведшую к прекращению торговли, предполагает, что его могут послать как посредника. После этого Вильгельм делает отступление об изменении баланса сил между сарацинами и христианами в Средиземноморье со времен Карла до его времени. Затем возвращается к теме франкско-мерсийских отношений и цитирует уже письмо самого Карла Оффе (оно так же сохранилось среди корреспонденции Алкуина). Вильгельм приводит лишь начальную часть послания: приветствие Карлом Оффы, упоминания о беспрепятственном проезде паломников по франкским землям при этом те, кто путешествуют ради наживы, то должны платить пошлины), гарантии безопасности купцов. Дальше мальмсберийский историк сразу переходит к заключительной части письма – упоминанию о дарах, которые Карл послал английским епископам, а также самому Оффе: пояс, «гуннский меч» и два шелковых паллия (очевидно, трофеи, добытые франками при захвате столицы Аварского каганата в 796 году).

В то же время, Вильгельм опускает содержащуюся в письме информацию о некоем «пресвитере Одберта», бежавшем из Британии на континент. Современные исследователи убедительно предположили, что имеется в виду претендент на престол Кента Эадберт Прен (praen – древнеанглийское «священник»), изгнанный мерсийцами, но в том же 796 году (возможно, как раз при поддержке Карла), вернувшийся в Кент и поднявший там восстание, подавленное к 798 году [4, c. 141–142]. Вильгельм знал историю Эадберта Прена по Англосаксонской хронике, но, очевидно, не сопоставил его с «Одбертом» из письма Карла. Мальмсберийский историк также опускает упоминание о неких «черных камнях», которые Оффа просил у Карла (имеются в виду либо мельничные жернова из майенской лавы, либо, более вероятно, римские колонны из порфира), и о претензиях Карла к размеру плащей, которые англосаксонские купцы привозили на продажу [4, c. 142]. По-видимому, эти сюжеты показались Вильгельму либо непонятными, либо слишком незначительными.

Далее историк поясняет причины, по которым решил включить в свое сочинение этот материал: «Я извлек эти слова из письма, с некоторыми пропусками, и переписал их сюда, чтобы потомки знали, какая дружба была между Карлом и Оффой. Полагаясь на эту связь, Оффа, хотя его ненавидели многие люди, окончил свои дни в мире и покое, добился, что его сын Эгфрид был помазан как король еще до его смерти, и оставил его наследником» [8, c. 136]. Следует пояснить, что к Оффе Вильгельм был настроен весьма враждебно, считал врагом Церкви и, в частности, разорителем земель Мальмсберийского монастыря, а также тираном и убийцей короля Восточной Англии святого Этельберта, почитаемого как мученик. Вильгельм недвусмысленно показывает, что его симпатии в данном случае полностью находятся на стороне Карла. Вместе с тем, любые контакты англосаксов с франками мальмсберийский историк рассматривал как безусловно позитивное явление, поскольку считал франков «первыми среди всех народов Запада и в проявлении силы, и в утонченности нравов». Вильгельм прямо указывал как проявление Провидения на то, что будущий король Уэссекса Эгберт (дед Альфреда Великого) был изгнан своим соперником Бриктриком и бежал во Францию, где «научился искусству управления» [9, c. 152].

Другим автором, располагавшим сведениями о контактах Карла с англосаксами, был современник Вильгельма Мальмсберийского, Симеон (умер около 1129 года), регент (архикантор) собора в Дареме. В начале XII века в библиотеке Дарема имелась копия (ныне утраченная) исторического сочинения монаха Биртферта из Рэмзи (жила на рубеже X–XI веков), который включил туда материал из хроники (известна под условным названием «Йоркские анналы»), составленной в Нортумбрии на протяжении 2-й половины VIII в. (обрывается на 802 годе). Эти источники Симеон использовал в собственной компиляции, так называемой «Истории королей англов» [12, c. 241]. К «Йоркским анналам», в составлении которых возможно участвовали ученики Алкуина, восходит приводимое Симеоном Даремским уникальное известие о том, что в 792 году Карл послал в Британию некие «соборные книги» («sinodalem librum») – акты VII Вселенского собора в Никее (787 год). Эти акты были известны Алкуину, который написал против них опровержение и отправил Карлу.

Кроме того, в составленных Симеоном кратких записях на полях рукописи с пасхальными таблицами (известны под условным названием «Линдисфарнские и Даремские анналы») под 797 годом приведено еще одно уникальное известие: «Эардульф правил 10 [лет]. Он женился на дочери короля Карла» [3, c. 483]. Исследователи традиционно сомневались в достоверности этой информации, считая её либо ошибкой, либо выдумкой Симеона [8, c. 170]. Вероятность сознательной выдумки в данном случае невелика – все без исключения остальные известия в «Линдисфарнских и Даремских анналах» основаны на хорошо известных и сохранившихся источниках, поэтому резонно предположить, что и в случае с упоминанием брака Эардульфа Симеон откуда-то взял соответствующую информацию. Более вероятна ошибка самого даремского архикантора или, скорее, автора источника, которым тот пользовался. В целом, представляется вероятным, что Эардульф был действительно женат на франкской принцессе, хотя едва ли на дочери самого Карла Великого [6, c. 156–157].

Наконец, весьма любопытная заметка о Карле Великом и Британии читается в рукописи с еще одним сочинением Симеона, его «Книжицей о начале и преуспевании церкви Дарема». Эта рукопись (ныне она хранится в Кембриджской университетской библиотеке под шифром Ff.1.27) была создана в Дареме, но спустя несколько десятилетий после кончины Симеона (вероятнее всего, около 1188 года). Между перечнем глав и началом основного текста «Книжицы» (на страницах 128–1130) в этой рукописи помещен ряд заметок исторического и географического содержания (перечни королей Нортумбрии, графств и епископств Англии [7, c. 217–222]). Географическое описание «английской Британии» (Anglica Britannia) заканчивается так: «Остров исключительного размера, всех прочих [островов] краса и слава. Каковую провинцию, изобилующую всяческими благами, Карл Великий некогда называл своей сокровищницей». По-видимому, неизвестный автор этой заметки считал, что Британия входила в державу Карла как полноправное, причем особо ценное владение. В английских латиноязычных исторических сочинениях мне не удалось найти параллелей этому утверждению (безусловно неверному с исторической точки зрения).

Источник, к которому восходит утверждение автора даремской заметки, оказался совсем иного рода – это знаменитый старофранцузский героический эпос «Песнь о Роланде». В ней Англия дважды фигурирует в числе владений Карла Великого: когда их перечисляет сарацин Бланкандрен (строка 373) и когда Роланд, обращаясь перед смертью к Дюрандаль, вспоминает, какие земли покорил для Карла с ее помощью (строки 2331-2332): «Jo l‘en cunquis e Escoce e Irlande / E Engletere, que il teneit sa cambre» [5, c. 45–46]. Стоит отметить, что лучшая и самая ранняя рукопись поэмы была создана во 2-й четверти XII века в Англии (или, возможно, в Нормандии; ныне хранится в Бодлеанской библиотеке в Оксфорде, шифр Digby 23, part 2). Примечательно, что в основанной на «Песни о Роланде» латиноязычной «Истории» Псевдо-Турпина нет сравнения Англии с «сокровищницей» Карла, следовательно автор даремской заметки основывался на старофранцузском оригинале, который читал или слышал. Таким образом, мы имеем дело с довольном ранним и примечательным проникновением в латиноязычную монашескую историческую культуру материала из старофранцузского эпоса, обычно изучаемого в совершенно ином контексте. Что касается причин возникновения легенды о завоевании Британии Карлом Великим, то представляется резонным предположение Д. Дугласа о том, что оно рассматривалось как один из прецедентов Нормандского завоевания. В этом контексте нормандский герцог Вильгельм, захвативший Англию и сделавший ее своим владением (словом camber в данном случае вероятно обозначены личные владения, домен государя, доходы с которого поступали прямо в его казну), выступал как преемник и наследник легендарного франкского правителя [1, с. 101].

Список использованных источников и литературы

1. Douglas D. 'Song of Roland' and the Norman conquest of England // French Studies, 1960. Volume 14. P. 99–116.

2. Hoofnagle W.M. The Continuity of the Conquest: Charlemagne and Anglo-Norman Imperialism – University Park, 2016.

3. Levison W. Die "Annales Lindisfarnenses et Dunelmenses". Kritisch untersucht und neu herausgegeben // Deutsches Archiv für Erforschung des Mittelalters, 1961. Bd. 17. S. 447-506.

4. Nelson J.L. Carolingian Contacts // Mercia: An Anglo-Saxon Kingdom in Europe / Edited by M. P Brown and C. A. Farr – London; New York, 2001. P. 126–143.

5. Rickard P. Britain in medieval French literature, 1100-1500 – Cambridge, 1956.

6. Story J. Carolingian Connections: Anglo-Saxon England and Carolingian Francia. Aldershot, 2003. С. 750–870.

7. Symeonis Monachi Opera et Collectanea / Edited by J. Hodgson Hinde – Surtees Society. Vol. 51. London, 1868.

8. Wallace-Hadrill J. M. Charlemagne and England // Idem. Early Medieval History – Oxford, 1975. P. 155–180.

9. William of Malmesbury. Gesta Regum Anglorum: Volume 1 / Edited and translated by R.A.B. Mynors; completed by R.M. Thomson and M. Winterbottom – Oxford, 1998.

10. Англосаксонская хроника / пер. с др.-англ. З. Ю. Метлицкой. СПб., 2010.

11. Генрих Хантингдонский. История англов / пер. с лат., вст. статья, прим., библ. и указ.. С. Г. Мереминского. М., 2015.

12. Мереминский С.Г. Формирование традиции. Английское историописание второй половины XI – первой половины XII веков. М., 2016.

Развитие форм норвежско-ганзейской торговли на раннем этапе (1250–1350 гг.) в контексте проблемы экономического кризиса в Норвегии

Агишев С.Ю.
кандидат исторических наук, доцент Московский Государственный Университет им. М.В. Ломоносова.

Аннотация: Экономический кризис в Норвегии второй половины XIII – первой половины XIV вв. был порождением не только внутренних, но и внешних факторов, главным из которых были взаимоотношения норвежских властей с ганзейскими городами. Политика официальных норвежских властей на международной арене и внутри страны в отношении иностранных негоциантов привела к «замыканию» внутреннего рынка страны, превращению Норвегии в сырьевой придаток Ганзы, к сокращению торговых связей внутри страны, что значительно сократило производственные возможности сельского хозяйства, попавшего в зависимость от немецких купцов.

Ключевые слова : Норвегия, Англия, Ганза, средние века, торговля, экономический кризис XIV в.

Annotation: The economic crisis in Norway in the second half of the 13th -first half of the 14th centuries was a procreationt of not only internal but also external factors, the main of which were the relationship of the Norwegian authorities with the Hanseatic cities. The policy of the official Norwegian authorities in the international inside the country towards foreign merchants led to a "closure" of the country's domestic market, transformation of Norway into a raw material appendage of the Hanseatic League and a reduction of trade links within the country, that significantly reduced the production capacity of agriculture that became dependent on German merchants.

Key words: Norway, England, Hansa, Middle Ages, trade, economic crisis of XIV century.

Одной из ключевых проблем истории Норвегии т. н. периода «высокого Средневековья» (høymiddelalder) является изучение факторов, которые привели к формированию экономического кризиса во второй половине XIII – первой половине XIV столетий. Если в историографии вплоть до начала 80-х гг. XX в. господствующей была точка зрения, что данный кризис был следствием эпидемии чумы середины XIV в., то дальнейшие исследования показали, что снижение темпов экономического роста, сокращение численности населения, забрасывание хозяйств, снижение объемов производства являются взаимосвязанными, самостоятельными явлениями общественной и экономической жизни средневекового норвежского общества [9, s. 216– 217, 273–275, 347–350, 410–414].

Главной причиной кризиса явились последствия развития производительных сил, эволюция форм собственности на землю и специфические рентные отношения. Кризис сформировался, прежде всего, в аграрном секторе, являвшемся основой хозяйства. Его последствия были серьезно отягощены эпидемией «черной смерти», пришедшей в Норвегию летом 1349 г. Освещение этой проблемы в сравнительном аспекте позволяет приблизиться к пониманию специфики ведения хозяйства в регионе и характеристике общественного уклада норвежского средневекового социума.

Отдельного рассмотрения заслуживают внешние факторы складывания экономического кризиса в условиях втягивания Норвегии в систему балтийской и североморской торговли, в которой важнейшую роль в изучаемый период начинает играть Вендская Ганза. В центре внимания, помимо сугубо экономических предпосылок, способствовавших развитию кризисных явлений, оказываются действия официальных норвежских властей на международной арене и внутри страны в отношении иностранных негоциантов, приведшие к «замыканию» внутреннего рынка страны, преданию норвежской экономике сугубо экспортного характера при сворачивании всегда характерной для нее активной внутрирегиональной торговли, попавшей в зависимость от иностранных купцов и, прежде всего, Ганзы.

Нарастающее присутствие немцев и постепенное вытеснение ими прочих иностранных негоциантов из Норвегии отмечается уже с 30-х гг. XIII в. Главный нарративный памятник по истории Норвегии первой половины XIII в. – «Сага о Хаконе Старом» сообщает, что норвежские купцы подвергались нападениям со стороны датчан и любекцев, и в 1247 г. лишь заступничеством находившегося тогда в Норвегии папского легата кардинала-епископа Сабины Вильгельма Моденского (1244–1251 гг.) все арестованные норвежским королем Хаконом IV (1217–1263 гг.) купцы из Дании, Страны вендов и Германии были освобождены, а их имущество им возвращено [3, s. 144]. В 1250 г. король даровал купцам из Любека первые привилегии, что положило начало официальным отношениям Норвегии с этим городом [12, s. 92– 94; 4, s. 197]. Договор был заключен на паритетных началах: он оговаривал обоюдную защиту товаров согласно береговому праву и предоставлял норвежским и любекским купцам свободу торговли на территориях друг друга [3, s. 154–155].

В это же время росла зависимость Норвегии от поставок зерна из заэльбских земель в условиях сокращения ввоза хлеба из Англии [11, bd. II, s. 112–113]. Сами норвежцы недолго оставались полноправными партнерами: к началу XIV в. немецкие купцы полностью вытесняют скандинавов, держа их на вторых, а то и на третьих, ролях [15, с. 164–167]. Немцы быстро взяли в свои руки товарные потоки, шедшие в Норвежское королевство из Англии, которая до середины XIII в. оставалась главным внешнеторговым партнером скандинавов.

В общих чертах ганзейскую торговлю в Норвегии можно охарактеризовать следующим образом. Поначалу она носила сезонный характер и происходила преимущественно летом. Но уже во второй половине XIII в. немецкие купцы стали регулярно зимовать в норвежских городах, что делало их присутствие там постоянным, а торговые связи более прочными. Кроме того, при покупке и аренде немцами недвижимости в норвежских городах возникала правовая коллизия. De-jure немцы оставались в юрисдикции властей своих родных городов. А в качестве норвежских домовладельцев (husfastemænn) они, согласно «Городскому закону» (Bylov), были обязаны уплачивать общегосударственный налог (leiðangr) [11, bd. II, s. 202–203], участвовать в городской страже и дозорах [11, bd. II, s. 201–202], а также нести общественную повинность, которая заключалась в том, что жители городов должны были вытаскивать на берег корабли (skipadrott) для их дальнейшего хранения на берегу [11, bd. II, s. 250–252]. Фактически ганзейцы становились подданными норвежской короны, чему они были вовсе не рады, стремясь освободиться от обязанностей, вытекающих из этого обстоятельства, что, разумеется, шло вразрез с интересами местных властей [5, s. 336– 349]. Таким образом, объем ганзейских привилегий и подсудность немцев норвежским должностным лицам стали главным камнем преткновения во взаимоотношениях между Норвегией и Ганзой. Это и отразилось в решениях, касающихся купцов из конкретного ганзейского города.

Рост претензий ганзейцев и усиление их торговой экспансии, которая распространялась не только на городские, но также и на внутренние норвежские рынки, при отказе от подчинения местным официалам и от законных выплат в пользу казны, требовали реакции королевской власти. В целом отношение короны к такому поведению ганзейцев было весьма негибким и непоследовательным. В ответ на требования расширить торговые привилегии немцев и законодательно закрепить их присутствие на локальных рынках королевская власть попросту изгоняла их из страны. А возвращая иноземных негоциантов назад, корона давала ганзейцам такие привилегии, которые более походили на капитуляцию перед зарвавшимися дельцами. Так, роль цехов в Норвегии выполняли конторы и представительства немецких и английских купцов. Горожане-иностранцы, отказавшиеся перейти в подданство норвежского государя, освобождались от общественных повинностей (1278 г.) [1, bd. V, s. 10–12], что обособляло их внутри норвежского города, приводило к столкновениям с местным населением, роптавшим на растущие привилегии иностранцев.

Одновременно это порождало коррупцию среди местных органов власти. Они закрывали глаза на поведение ганзейцев в их регионе, что приводило к возникновению неконтролируемого «черного рынка», когда сделки заключались напрямую в обход всяких торговых регламентов, что было выгодно и немцам, и норвежским бондам, не уплачивавшим ни вступного сбора за право торговать на регулярном торгу, ни прочих пошлин (например, постоянно возраставшей минимальной ставки капитала, которая позволяла отправляться в торговую поездку [11, bd. II, s. 163–164]), полагавшихся казне. Корона также путем наказаний и конфискаций пыталась бороться с подобной ситуацией, но результатом таких акций становилось объявление Ганзой регулярных торговых бойкотов Норвегии (1283–1285, 1292–1294 гг.).

Снятие этих бойкотов оформлялось очередными привилегиями ганзейцам, которые корона стремилась купировать в процессе переговоров, чтобы гарантировать часть рынка местным уроженцам. Так, немцам не раз запрещалось заключать сделки с бондами на стихийных торжищах за пределами городов. Но та частота, с которой повторялся этот запрет, показывает, что фактически он не действовал. Неуклюжая политика временщиков в отношении Ганзы в годы царствования безвольного короля Эйрика II (1280–1299 гг.) привела к законодательному запрету на создание в норвежских городах ремесленных цехов и торговых корпораций, что совершалось наряду с дарованием новых привилегий в пользу ганзейцев (1294 г.). Мотивом для этого служило то, что ремесленники были в основном иноземцами и их организации рассматривались в качестве агентов иностранного влияния. Подобные меры мешали корпоративному сплочению норвежского купечества и ремесленников, замедляли их профессиональную специализацию, а также развитие товарного производства в городах и в сельской местности.

В подобных условиях главными торговыми контрагентами иностранцев внутри Норвегии оставались королевская власть, церковь и аристократия: напрямую или же в лице своих уполномоченных. Они действовали исключительно в собственных узких интересах, что только усугубляло кризис норвежской торговли. Аккумулируя в своих руках большие денежные средства, а также дорогостоящие экспортные товары, они завышали цены на них, снижая при этом продажную стоимость импортных товаров. Кроме того, корона пользовалась исключительной привилегией предпочтительной покупки любого товара, ввезенного в Норвегию [11, bd. II, s. 155, 252], которой лишь изредка делилась с двумя другими участниками рынка.

Ганзейцы умело использовали сложившийся дисбаланс, постоянно отслеживая колебание цен, ситуацию на рынке и объем поставляемого импорта [2; 6; 7, s. 245–265; 8, s. 7–34; 13, s. 203–228]. Норвегия была наводнена ганзейскими агентами, скупавшими дорогостоящие и скоропортящиеся товары, перепродавая их, а взамен пуская на внутренний рынок импорты, распродавая их небольшими партиями по завышенным ценам, широко используя нелегальные формы торговли. Например, благодаря хорошей организации сбыта ганзейцы смогли регулировать поставки соленой рыбы – главной статьи норвежской внешней торговли – перекупая товар прямо в море на кораблях и направляя его в нужные пункты [11, bd. II, s. 250]. Корона законодательно требовала оформления торговых сделок [11, bd. II, s. 157], чтобы иметь возможность собирать полагавшиеся ей налоги, обладая документальным подтверждением самого факта заключения контракта. Но судя по весьма малому числу сохранившихся актов, их оформлявших, нелегальные формы торговли цвели пышным цветом.

Тем самым центральная власть утрачивала возможность формировать товарные потоки и контролировать доходы от торговли главными норвежскими экспортными товарами, привыкнув сначала сосредотачивать их на стационарных базах и складах, и лишь затем начинать торговлю ими. Мобильная ганзейская тактика, напротив, позволяла не только присвоить эти огромные ценности, снизить издержки, но также использовать норвежское купечество в качестве младших партнеров, не допуская его значительного усиления и привлекая норвежцев, имевших право торговать в сельской местности, одновременно в качестве своих агентов вдобавок к тем, что имелись в ганзейских конторах, располагавшихся в каждом крупном норвежском городе.

Попытки восстановить прежние отношения, например, с той же Англией, также стремившейся найти способы давления на Любек через Священную Римскую империю, а также через герцогство Саксонское [1, bd. XIX, s. 217–218, 220–222], Норвегия предпринимала [1, bd. XIX, s. 219–220]. В данных условиях дополнительный маневр мог быть обеспечен лишь за счет присутствия на норвежских рынках других иностранных купцов на паритетных началах с местными и прежде всего немецкими негоциантами. Но промахи во внешней политике стали причиной недоверия, которое росло в отношении Норвегии со стороны других ее соседей и возможных внешнеторговых партнеров.

Так, Регентский совет (королева-мать Ингеборг, канцлер Бьярни сын Эрлинга, барон Аудун сын Хюглейка) при малолетнем Эйрике II, стараясь направить доходы от торговли в казну, лишил ганзейцев прежних привилегий, ввел новые пошлины (1282 г. ) [11, bd. III, s. 12– 16], что, как уже говорилось, привело к торговой блокаде страны, окончательно попавшей в зависимость от внешних поставок. Третейский суд во главе с королем Швеции Магнусом Амбарный Замóк решил дело в пользу Ганзы (1285 г.), возвращавшей свои права в Норвегии, от которой немцы получали также и контрибуцию; Берген становился членом Ганзы [1, bd. XXIII, s. 1–3]. Затем вдовствующая королева Ингеборг втянула страну в войну за причитавшиеся ей как дочери датского короля Эрика V (ум. 1286 г.) лены на ее родине (1286– 1287 гг.) [1, bd. IV, s. 7–8], чем спровоцировала заключение антинорвежского союза Дании со Швецией [1, bd. III, s. 23–24; bd. V, s. 14–15]. Целью последнего было не допустить проникновения на Балтику еще одного конкурента. Доброго реноме не добавила норвежской внешней политике и авантюра Аудуна сына Хюглейка, который в 1295 г. в обмен на огромную сумму денег пообещал королю Франции Филиппу IV для войны с Англией большой флот и войска́, которыми Норвегия на самом деле не располагала [1, bd. XI, s. 6–7; bd. XIX, s. 436–448].

Перемена проанглийского курса внешней политики Норвегии, заигрывавшей одновременно с постоянными оппонентами англичан – Францией и Шотландией – и необязательность агентов норвежской короны в Англии привели к конфликту между двумя странами (1310– 1315 гг.) [1, bd. XIX, s. 578–582, 587–591, 593–594, 603–604, 605–618]. В итоге правительство Эдуарда II запретило пребывание норвежских судов в английских портах, что на долгое время положило конец англо-норвежским официальным контактам [10, s. 7–254]. Единственное послабление было сделано норвежской церкви: торговые агенты архиепископа Нидаросского Эйлива допускались в Англию при условии не торговать с шотландцами [14, bd. III, s. 292].

В период между заключением двусторонних договоров между Норвегией и отдельными ганзейскими городами в 1294–1296 гг. до начала эпидемии чумы в 1349 г. норвежские власти издали целый ряд т.н. «улучшений права», вводящих новые правила торговли для иностранных купцов. Их рассмотрение помогает увидеть, какие именно препоны на протяжении двух десятков лет вырастали перед иноземцами, заставляя их обходить запреты, казавшиеся им незаконными, вступать в конфликты с местными властями и церковью и в результате просить местные власти придерживаться ранее установленных правил. Объединяет эти постановления то, что они обращены не непосредственно к негоциантам, а к чиновникам на местах. Таким образом, королевская власть уходила от официальных контактов с иностранными купцами, хотя принимаемые решения касались непосредственно их.

Королевские указы обязывали иностранных купцов пломбировать все свои товары у местных властей (за что, естественно взималась плата), выплачивать лейданг (общегосударственный налог с имущества), а также пошлину за выход в море на ловлю рыбы. Штраф за выход на путину без разрешения местного чиновника наказывался самым высоким из предусмотренных законом штрафов [11, bd. III, s. 55– 56]. Отдельные постановления вступали в противоречие с двусторонними договорами, существенно ограничивая ассортимент, разрешенный к свободной купле-продаже. Кроме того, вовсе запрещалась торговля с кораблей, а также вывоз из страны масла и сала, если только они не обменивались на муку (зерно). Цены преференциальных закупок лично для короля в отношении половины иноземных купцов снижались на треть. В то же самое время вводились дополнительные акцизы на экспортируемые из Норвегии отдельные товары, а любой неопломбированный местными властями товар изымался в пользу короля с дополнительной уплатой максимального штрафа. Неуплата пошлин также грозила иноземному негоцианту конфискацией всего имущества [11, bd. III, s. 118–120]. Причем к заключению контрактов допускались лишь специально приглашенные негоцианты, а закупки должны были совершаться в конкретно отведенные сроки. Лишь на этот срок горожане имели право сдавать иностранцам в аренду постройки, в противном случае они, как и товары иностранных купцов, конфисковались в пользу короля [11, bd. III, s. 122–128].

Заключение шведско-норвежской унии (1319–1355 гг.), повлекшие перестановки в государственном управлении не дали ганзейцам воспользоваться гарантиями, даваемыми норвежскими властями тут же наряду с введением ограничительных мер, в том объеме, на который они, вероятно, рассчитывали. Напротив, правящие элиты скандинавских королевств и сама королевская власть отличались завидным непостоянством в отношении немецких негоциантов. Периодическое дарование привилегий доказывает, что королевская власть, признавая реальную зависимость внешней торговли Норвегии от Ганзы, не считала себя обязанной четко придерживаться в отношении немцев тех уступок, на которые она сама неоднократно шла [1, bd. VII, s. 151–153]. Ганзейцы по-прежнему стремились укрывать налоговые выплаты, в частности, торговую пошлину, которую провинциальные казначеи норвежского государя требовали в качестве вступного платежа (т. н. «вендская пошлина») за право торговать на легальных норвежских рынках [1, bd. I, s. 212]. Документ от 9 сентября 1343 г. возобновлял привилегии ганзейцев относительно уплаты торговой пошлины в Норвегии, полученные ими еще в царствование Эйрика II [1, bd. VIII, s. 156–157]. Об этом королю Магнусу Эрикссону еще раз напомнили три года спустя [1, bd. V, s. 146].

Список использованных источников и литературы

1. Diplomatarium Norvegicum/ Utg. Chr. C. A. Lange. C. R. Unger, H. J. Huitfeldt-Kaas, G. Storm, A. Bugge, Chr. Brinchmann, O. Kolsrud, H. Magerøy, F. L. Næshagen, T. Ulset. Christiania, Kristiania, Oslo, 1847–2011. 23 bd.

2. Gullbekk S. H. Pengevesenets fremvekst og fall i Norge i middelalderen. København, 2009.

3. Hákonar saga Hákonarsonar: etter Sth. 8 fol., AM 325 VIII, 4o og AM 304 4o / Utg. M. Mundt. Oslo: Forlagsentralen, 1977.

4. Helle K. Under kirke og kongemakt: 1130–1350 (Aschehougs Norgeshistorie. Bd. 3). Oslo, 1995.

5. Hellerud S. V. Bysamfunn og kongemakt i seinmiddelalderen // Norsk Historisk Tidskrift, 1997. Bd. 76. S. 336–349.

6. Lunden K. Korn og kaup. Studiar over prisar og jordbruk på Vestlandet i mellomalderen. Oslo, 1978.

7. Lunden K. Money Economy in Medieval Norway // Scandinavian Journal of History, 1999. Vol. 24. P. 245–265.

8. Lunden K. Mynt, andre pengar og politisk-økonomisk system i mellomalderen // Norsk Historisk Tidskrift, 2007. Bd. 86. S. 7–34.

9. Myhre B., Øye I. Norges landbrukshistorie. Bd. I. Oslo, 2002.

10. Nedkvitne A. Handelssjøfarten mellom Norge og England i høymiddelalderen // Sjøfartshistorisk årbok 1976. Bergen, 1977.

11. Norges gamle Love indtil 1387 / Utg. R. Keyser, P. A. Munch. Christiania, 1848. Bd. II.; 1849. Bd. III.

12. Norske middelalder documenter / Utg. S. Bagge, K. Helle, S. H. Smedsdal. Bergen, Oslo, 1973.

13. Pettersen G. I. Handel og priser i Norge i middelalderen // Collegium Medievale, 2000. Bd. 13. S. 203–228.

14. Regesta Norvegica / Utg. E. Gunnes, N. Bjørgo, S. Bagge, A. Nedkvitne, H. Kjellberg, G. I. Pettersen, K. Sprauten, A.-M. Hamre. Oslo, 1978–2015. 10 bd.

15. История Норвегии. / Отв. ред. А. С. Кан. М., 1980.

Исследование подготовлено в рамках проекта «Комплексное исследование коллекции западноевропейских средневековых рукописей в Томском государственном университете», поддержанного Российским научным фондом (соглашение № 17-78-20011) между Российским научным фондом и Новосибирским государственным университетом.

Судьба малого города Северной Италии в политических конфликтах XIII века

Канаев А.Г.
кандидат исторических наук, доцент Красноярский государственный педагогический университет им. В.П. Астафьева

Аннотация: Средневековые малые города нередко оказывались втянутыми в различные политические и военные конфликты, определявшие дальнейшую судьбу этих поселений. В статье прослеживается судьба малого города Форново, ставшего жертвой политической борьбы в Северной Италии в XIII в.

Ключевые слова : средние века, Северная Италия, малый город, политическая борьба.

Annotation: Medieval small towns often participated in various political and military conflicts, determined future destiny of these settlements. In the paper autor describes the fate of the small town Fornovo which became the victim of political struggle in Northern Italy in the XIII century.

Key words: Middle Ages, Northern Italy, small town, political struggle

Северная Италия в XIII в. представляла собой арену, на которой происходила борьба различных политических сил как внутреннего, так и внешнего по отношению к этому региону происхождения. Участниками ожесточенных конфликтов были сами североитальянские города и представители итальянской знати, а также постоянно вмешивавшиеся и осложнявшие политическую ситуацию в регионе папство и империя. Но если основные перипетии этих конфликтов и их результаты для основных участников достаточно изучены, то судьбы отдельных небольших поселений значительно реже оказывались в поле внимания исследователей.

Попытаемся на основе сохранившихся и опубликованных документов на примере одного малого города Кремонской округи – Форново – проследить, какую роль играли такого рода поселения в политических отношениях, а самое главное – каковы были последствия политических событий и конфликтов для их дальнейшего развития.

Поселение Форново часто встречается в кремонских документах, начиная с IX в. Что касается рассматриваемого периода, то к 1218 г. относится документ, в котором Форново упоминается в связи с его ближайшим соседом – коммуной Караваджо. В документе говорится, что Роглерий де Юдисцибус, капеллан кремонского епископа Гомобона, от его имени «на общем собрании, созванном через скороходов и колокольный звон» (in publica contione coadunata per correrios et campanas) разрешает жителей Караваджо от церковного отлучения, «под которым они были за вред, нанесенный местности и территории Форново» [1, p. 233; 2, с. 269–270]. К сожалению, в документе не говорится, какой именно ущерб был причинен Форново, но ясно, что речь идет о нападении. Не можем мы узнать и точной даты, когда Форново подвергся нападению со стороны соседнего поселения, и его побудительных мотивов, но очевидно, что произошло оно раньше, чем был составлен этот документ. Эти два местечка были очень близко расположены друг от друга – расстояние между ними составляло не более 5 км, и, возможно, причиной таких событий послужили противоречия между жителями коммун, соперничавших в распространении влияния на ближайшую деревенскую округу. Так или иначе, но столкновение интересов двух поселений, вылившееся в прямое нападение, явилось, как мы увидим, звеном в целой цепи событий, результат которых был для Форново неутешительным. С точки же зрения политических взаимоотношений перед нами иной вариант соперничества и борьбы – между самими поселениями, то есть борьбы междоусобной, внутренней.

Буквально через 9 лет после снятия отлучения с жителей Караваджо из-за их враждебных действий по отношению к Форново в кремонских актах вновь появляются отголоски печальных для этого городка событий. В 1227 г. в Милане кремонские послы Генрих Адвокатус и Анзелерио Ольдоини предъявили официальный протест миланскому подеста и совету города по поводу того, что миланские вооруженные отряды во главе с Видоном де Пресвитеро и Пативольдом де Пативольдо напали на местность Форново (in terra et loco Fornouo) и учинили там «грабеж и другие злодеяния», причинив большой вред местности и проживающим там людям. Причем, по словам послов, миланцы не только угоняли скот (быков, коров и лошадей), но жестоко избили и ранили двоих людей и даже «младенцев выбрасывали из колыбелей». Послы потребовали возмещения ущерба, на что совет и подеста Милана согласились и постановили создать комиссию для «справедливого разбора дела», в которую должны были войти двое миланских «мудрых мужей» и двое кремонцев [1, p. 258].

Как известно, Кремона в начале XIII в. традиционно придерживалась гибеллинской позиции, и ее помощь Фридриху II, тогда еще королю, вызвала войну между ней и Миланом. Несколько лет продолжались столкновения между ломбардскими городами (с одной стороны – Кремона, Парма, Реджо, Модена, с другой – Милан, Пьяченца, Комо, Лоди, Павия), пока за дело мира и всеобщего согласия не взялся такой искусный политик, как кардинал остийский Уголино (с 1227 г. – папа Григорий IX).

Но, судя по приведенному выше документу, заключение официального мира не мешало миланским рыцарям совершать набеги на кремонские земли, при этом, естественно, больше всего страдали пограничные поселения, в данном случае – Форново.

Через 3 года Форново вновь появляется в документах, на этот раз – в связи со строительством там замка, который начали строить некие графы Камиксано. Из более ранних документов известно, что Камиксано являлись знатным феодальным родом, имевшим земельные владения не только в кремонской области. Впервые имя графов Камиксано встречается в документе, датированном 1184 г. [1, p. 160]. Из него и последующих документов мы можем определить, что большая часть земель графов Камиксано располагалась вокруг Кремы, то есть в Кремонской округе. Необходимо отметить, что острота ситуации состояла в том, что в период гвельфско-гибеллинских войн второй половины XII в. Крема традиционно поддерживала Милан, в котором она видела защитника от постоянных претензий со стороны Кремоны.

Возможно, именно этими обстоятельствами объясняется тот факт, что в документе, относящемся к 1235 г., графы Камиксано названы горожанами Милана [2, с. 73–74]. Можно предположить также, что если первоначально эта семья владела землями в самой в Креме и ее ближайшей округе, то в «смутное время» подчинения Кремы и ее владений Кремоне, то есть в начале XIII в., графы могли разными способами, в том числе и прямым захватом, распространить свое влияние на земельные владения непосредственно в кремонском дистрикте, в частности в Форново.

Сведения о том, что графы Камиксано строят в этом самом Форново замок, обнаруживаются в жалобе, которую кремонский епископ Гомобон подает в 1230 г. папе Григорию IX (1227–1241 гг.) и императору Фридриху II. В ней заявлено, что графы незаконно строят замок в Форново на территории, принадлежащей кремонской епископии. Возникает вопрос, почему епископ обратился с жалобой не только к папе главе как церковной корпорации, но и к императору? Скорее всего, существуют две причины. Во-первых, Кремона не вошла во вторую Ломбардскую лигу, созданную в 1226 г. и действовавшую против императора. Она долгое время продолжала считаться верной сторонницей гибеллинской партии. Во-вторых, этот период итальянской истории характеризуется попыткой соглашения между императорами и папами, и обращение к тому и другому могло оказаться действенней, чем к кому-то одному.

В ответ на жалобу Григорий IX назначил для рассмотрения этого дела епископа пармского Грация, а император Фридрих II подтвердил назначение епископа и, в свою очередь, назначил для разбирательства пармского горожанина Лаврентия де Гвадзоне. Судя по грамоте, составленной епископским нотарием, 13 и 14 декабря 1230 г. во владениях графов Камиксано послом пармского епископа Фомой Соскальком графам (упомянуто четырнадцать имен) были зачитаны два послания от епископа Грация, первое из которых содержало текст папской буллы, а второе – текст императорской грамоты. Ясно, что посол действовал сразу от имени и светской, и церковной верховной власти.

Документ подтверждает наши предположения, что графы Камиксано имели в то время весьма большие владения в кремонской округе: посол пармского епископа зачитывал послания в нескольких местах тем или другим представителям графской семьи – например, в поселениях Колонья, Казалис и в самой Креме [2, c.65–67]. Как очевидно из описанной процедуры, и римский папа, и император, к которым обратился кремонский епископ с жалобой на незаконные действия со стороны графов Камиксано, приняли сторону епископа. При этом папа Григорий IX занял достаточно жесткую позицию по отношению к нарушителям прав епископа, а следовательно, и прав церкви в целом. В булле он грозил принять очень суровые меры – применить отлучение от церкви не только индивидуального порядка (excommunication), но и в массовом отношении, видимо, к жителям графских владений (interdiction) в том случае, если графы Камиксано не возместят тот ущерб, который они нанесли владениям кремонского епископа.

Германский император повел себя подобным же образом: назначил своего представителя, которому поручил рассмотрение этого дела и, кроме того, обещал кремонскому епископу не допускать к своей аудиенции никого из графов Камиксано [2, c. 65–67]. Графам Камиксано давался десятидневный срок для «сердечного» раскаяния и возмещения убытков кремонскому епископу.

Но из документов более позднего времени удается выявить, что столь сильные угрозы не повлияли на настойчивое стремление графского семейства обосноваться в Форново. И через полгода с небольшим начинается новый виток конфликта между феодальными сеньорами и епископией. Для упрочения своего положения кремонский епископ добивается официального объявления и подтверждения своих прав на земли в Форново, ставшие объектом интереса графов. Епископ делает все, чтобы доказать, что земли, занятые под строительство замка, давно принадлежат кремонской церкви. В кремонский дворец епископа 2 августа 1231 г. приглашается Видзард, сын Уригона де Карария, и дает свидетельские показания, что тот участок земли, на котором графы Камиксано построили замок, а именно – пашня, луг и виноградник, всего три югера земли, на самом деле была феодом, который семья де Карария держала от кремонского епископа, и вернул его епископу [2, c. 67–68].

Но, несмотря на несомненность этих прав, графы Камиксано, повидимому, не собирались выполнять требования кремонского епископа и отказались подчиниться епископу пармскому, которому, как было выше сказано, папа поручил рассмотрение этой тяжбы. Поэтому среди документов кремонской епископии мы встречаем новую грамоту, которая на этот раз была составлена в Милане (дело в том, что графы Камиксано как миланские граждане подлежали, прежде всего, юрисдикции миланского архиепископа). И 10 августа 1231 г. в Милане, в церкви блаженного Лаврентия в присутствии множества свидетелей и при звоне колоколов архиепископ миланский Гвильельм объявил об отлучении от церкви сразу двадцати представителей семьи Камиксано. Причиной такой суровой меры стало неповиновение пармскому епископу, которому римским папой было поручено разобрать дело между кремонским епископом Гомобоном и графами Камиксано [2, c. 68–69].

Казалось бы, после этого непокорный род должен был смириться и вернуть кремонской епископии занятые им земли. Но конфликт не разрешился, и через четыре года папа Григорий IX вынужден был вновь в него вмешаться. Чем была вызвана такая твердость и настойчивость графов Камиксано при отстаивании своих интересов, на чем она основывалась, если они не побоялись даже церковного отлучения? Проигнорировать такую серьезную меру можно было, только рассчитывая на какие-то особые обстоятельства, например чье-либо высокое и надежное покровительство. В связи с политическими событиями в Италии тех лет возникает одно предположение. Дело в том, что в 1231–1232 гг. в Северную Италию с войском в очередной раз пришел Фридрих II, и, возможно, именно с этим фактом связана такая уверенность графов Камиксано. Но это только предположение: ведь именно к германскому императору обратился в свое время кремонский епископ с жалобой на графов, и тот обещал кремонской церкви свою поддержку и даже назначил своего представителя, Лаврентия де Гвадзоне, для рассмотрения этого дела.

Так или иначе, но 30 мая 1235 г. папа Григорий IX был вынужден издать еще одну буллу, теперь в Перудже, касавшуюся тяжбы между кремонской епископией и графами Камиксано [2, c. 73–74]. Эта булла была направлена аббату монастыря де Колумба, находившегося в диоцезе Пьяченцы. В булле папа подробно излагает историю конфликта, в частности объясняет причины, по которым кремонский епископ обратился к нему с жалобой, весьма многоречиво описывает ущерб, причиненный владениям епископа. Далее он упрекает графов в том, что, несмотря на отлучение от церкви в течение года, они не только не покаялись, но и заявили в свое оправдание, что отлучение было наложено без предварительного увещевания. Между прочим, Григорий IX обвиняет и настоятеля монастыря де Гизальбо в дистрикте Бергамо в том, что он, оказывается, поддержал графов в их нежелании явиться на суд пармского епископа и, более того, советовал снять с них отлучение от церкви как наложенное «без разумной причины».

К сожалению, мы не располагаем другими документальными сведениями об этом, судя по всему, противоречии уже непосредственно внутрицерковного характера. В булле папа сообщает о том, что графы Камиксано после отлучения продолжали «протягивать свои нечестивые и грязные руки к другим владениям церкви» (ad alia bona eisdem ecclesie extendunt manus suas) и, видимо, с этим связана встретившаяся только в этом документе информация о просьбе приора монастыря де Маркария и настоятеля монастыря св. Агаты к мантуанскому епископу об отлучении графов Камиксано и их владений от церкви. Итак, еще одно отлучение и опять в связи с земельными владениями. Очевидно, графы Камиксано были очень сильны и позиции их надежны, если они, будучи единожды отлученными, продолжали неотступно выполнять свои планы по расширению владений перед угрозой вторичного отлучения.

За всем этим угадывается серьезная борьба различными политическими силами, претендующими на власть и влияние в Северной Италии. И объектами этой борьбы часто становились земли в небольших местечках и городках, что не могло не сказаться на их судьбах.

В заключение своей буллы папа Григорий IX упрекает подеста, совет и коммуну Милана в том, что они «закрывали глаза на большую вину графов», и поручает аббату монастыря де Колумба убедить миланского подеста, совет и коммуну в том, что следует призвать к порядку графов Камиксано и обязать их удовлетворить требования кремонского епископа по возмещению его убытков и ущерба. В случае же невыполнения этих требований римский папа рекомендует применять к нарушителям спокойствия самые строгие наказания.

К большому сожалению, данный комплекс источников не содержит материалов о развязке этого конфликта. Так и не удается узнать, были ли выполнены требования папы римского к коммуне Милана и кремонского епископа относительно графов Камиксано. Самый общий свет на вопрос может пролить документ, датированный 1340 г., то есть отстоящий от рассматриваемого периода времени на целое столетие. По этому документу графы Камиксано (всего перечисляется двадцать шесть имен) признают себя вассалами кремонского епископа, держащими в качестве феода четвертую часть десятины территорий Камиксано и Ботаксано, расположенных в кремонском дистрикте [3, c. 168–170]. Кроме этого, графы Камиксано назначили двоих членов семьи, Иоанна и Францескина, своими представителями при кремонском епископе для ведения всех дел, касавшихся их феода.

Что касается так долго длившегося конфликта между двумя крупными феодальными сеньорами, то остается предположить, что после периода открытой вражды, которую мы уже рассмотрели, видимо, был найден определенный компромисс, который смог удовлетворить обе стороны. В результате такого компромиссного решения, судя по выше приведенному документу, были признаны (подтверждены) верховные права кремонского епископа как сюзерена графов Камиксано. Мы не знаем, как решилось дело с землями в Форново и с замком, но с территорий Камиксано и Ботаксано, давних владений графов, как, очевидно, и с других, даже полной десятины епископии не поступало: она была урезана на четверть под видом феода.

Что касается судьбы Форново, все эти перипетии в жизни городка привели к тому, что это поселение, скорее всего, потеряло свое прежнее значение и влияние. По крайней мере, со второй половины XIII в. мы практически перестаем встречать упоминания в документах об этом поселении. Можно отметить, что известное произошедшее в 1495 г. в ходе Итальянских войн сражение при Форново имело место возле другого существующего и поныне поселения Форново-ди-Таро в регионе Эмилия-Романья.

Возможно, что хозяйственное значение Форново как центра местного обмена и сосредоточения обслуживающего ремесла в конце XII – начале XIII вв., впоследствии перешло к его ближайшему соседу и, как мы видели, сопернику – Караваджо, поскольку количество документов, связанных с этим поселением, на протяжении XIII–XIV вв. остается стабильным и вообще это поселение в провинции Ломбардия существует до сих пор. Это позволяет сделать предположение, что маленькие городки очень сильно зависели не только от экономической конъюнктуры, но и от политических событий, в центре которых они оказывались.

На примере судьбы малого года Форново можно выделить основных субъектов политической борьбы за эти поселения. В качестве таковых выступали кремонские епископы и коммуна Кремоны, представители феодальной знати и городского нобилитета, соседние североитальянские города и поселения самой Кремонской округи.

Борьба между епископами и коммуной Кремоны продолжалась в конце XII в. за усиление своего влияния в малых городах Кремонской округи. В частности, в Форново эта борьба выражалась в строительстве епископом замка и в предоставлении коммуной различных налоговых льгот жителям этого поселения. Форново подвергается нападению со стороны своего ближайшего соседа, небольшого полуремесленного местечка Караваджо, причиной чему стала, возможно, борьба между этими поселениями за влияние на близлежащую сельскую округу. Все тот же Форново становится жертвой многовековой вражды между Кремоной и Миланом, выразившейся в вооруженном нападении миланцев в 1227 г. Наконец, именно из-за этого маленького городка разгорается долгий конфликт между кремонскими епископами и представителями феодальной знати – графами Камиксано, развернувшийся в первой половине XIII в., в который оказались вовлечены и германский император, и римский папа.

Список использованных источников и литературы

1. Codex diplomaticus Cremonae. 715–1334 / ed. a L. Astegiano. Tomus I. Taurinorum, 1896. Р. 5-380.

2. Акты Кремоны X–XIII веков в собрании Академии Наук СССР / под ред. С.А. Аннинского, О.А. Добиаш-Рождественской. М.-Л., 1937.

3. Акты Кремоны XIII–XVI веков в собрании Академии Наук СССР / под ред. Л.Г. Катушкиной, В.И. Рутенбурга, Е.Ч. Скржинской. М.–Л., 1961.

Реформа армии Карла Смелого в свете вооруженных конфликтов вт. половины XV века

Киселев А.С.
магистрант Московский педагогический государственный университет

Аннотация : В данной статье рассмотрены характерные особенности военной реформы Карла Смелого и то, как она повлияла на его завоевательную политику. Выявлена и проанализирована тенденция в развитии военной мысли второй половины XV века на примере устройства армий трёх стран: Франции, Бургундии и Швейцарской конфедерации.

Ключевые слова: медиевистика, XV век, устройство Бургундской армии, военные реформы Карла Смелого, ордонансные роты.

Annotation: This article examines characteristic features of the military reform of Charles the Bold and how it influenced his aggressive policy. The tendency of the development of military thought of the second half of the 15th century has been revealed and analyzed using as an example the armies of three countries: France, Burgundy and the Swiss Confederation.

Key words : medieval, the 15th century, the construction of the Burgundian army, the military reforms of Charles the Bold, ordinance companies.

Пятнадцатый век является периодом начала формирования наций и образованием централизованных государств в Европе. Этот процесс был тесно связан с такими правителями как Людовик XI во Франции, Генрих VIII в Англии, Филипп II в Испании.

Людовик XI Валуа стремился объединить страну под своим началом и пресечь политические притязания феодальных сеньоров, самым могущественным из которых был герцог Бургундский. В противовес королю Франции в 1465 году создаётся Лига общественного блага, участники которой не желали лишаться своих феодальных привилегий. Карл Смелый, как молодой и амбициозный правитель Бургундского герцогства, желал независимости от французской короны, мечтая создать собственное королевство, располагающееся от Северного моря до Юрских гор, от реки Соммы до реки Мозель, таким образом, занимающее одновременно территории Франции и Священной Римской империи.

До начала военных реформ Карла Смелого бургундская армия при Филиппе III Добром была организована по принципу феодального ополчения, базирующегося на вассальной присяге, феодальном праве и натуральном хозяйстве. Такое войско созывалось правителем только при необходимости, а его услуги оплачивались только тогда, когда организовывался поход. В остальное время солдаты денег не получали, а сами вассалы охраняли только свои владения, полученные от сеньора, тем самым охраняя страну в целом. Недостатками такого войска были: долгие сборы, недисциплинированность, плохая организация и оснащённость.

Во главе таких вооружённых сил стоял самый крупный и главный сеньор со своим баннером – гвардией. При нём находился совет из крупнейших феодалов и их баннеров. Каждый баннер состоял примерно из 25–80 «копий». «Копьё» являлось низшей организационной и тактической единицей. На момент XIV в. состояло из рыцаря, оруженосца-экюйе («Щитоносец», человек благородного происхождения, служивший рыцарю до собственного посвящения в рыцари), от 4 до 6 лучников, от 2 до 4 пеших воинов.

Ядром армии были латники, которых можно поделить на шевалье-баннерэ (крупное дворянство, имеющее право собирать свой баннер и выставлять 25–50 латников), шевалье-башелье (рядовые рыцари со своим «копьём»), оруженосцев-экюйе, которые даже могли командовать своими отрядами и кутилье. Кутилье просто находились при жандарме в качестве вооружённых слуг, которые не входили в состав копья, как и пажи [2, с. 686] и, видимо, их могло быть неограниченное количество. Хотя в исследовании Филиппа Контамина говорится, что кутилье – это вспомогательный воин [7, с. 220], а также, судя по спискам вербовки, их количество равнялось количеству жандармов. Практика вооружённого слуги следовать за господином в бой стала нормой во второй половине XIV века [5, с. 2033].

Феодальное ополчение располагало следующими родами войск: гвардия, знать со своей свитой, ополчения от городов и наемники. Весь этот контингент делился на французский манер: тяжеловооруженная конница – рыцари, дворяне, профессиональные воины; легкая конница – конные лучники и кранекинье – арбалетчики из дворянских свит и пехота – городские и цеховые ополчения, а так же те, кто входил с состав копий феодалов.

Пехота не существовала как хорошо сплочённое тактическое формирование. Средневековый пехотинец хоть и воевал в строю, но, всё же, не был частью хорошо дисциплинированного отряда, а существовал сам по себе. Эта категория исполняла роль вспомогательных войск на поле боя и изначально не предусматривалась как главная сила. В её задачи входило отвлечение внимание противника на себя и его удержание до того момента, пока собственная рыцарская конница не перегруппируется для очередного удара. Пехота действовала плотными и глубокими построениями, насчитывающими большое количество линий в колонне. Вне сражения же пехота являлась важной частью армии – например, во время осады [5, с. 2033]. Исключением из этой тенденции стали ополчения горожан [10, с. 181], которых отличала четкая цеховая организация и сплоченность. Солдаты в бургундской армии были родом из обоих Бургундий, Брабанта, Фландрии, Артуа, остальные – союзники или наемники.

После смерти Филиппа Доброго, третьего герцога Бургундии, к власти приходит его сын Карл Смелый, получая вместе с землями и феодальное войско со всеми его недостатками. Конечно же, энергичного молодого правителя, стремящегося создать собственное королевство, такое положение дел не устраивает, что и служит причиной его военной реформы.

За основу для своей новой армии он взял французскую модель ордонансных рот 1445 года. То есть, организацию постоянной наёмной армии, воюющей тесно сплочёнными компаниями – ротами, содержащимися на налоги с населения. Ордонансная рота подразумевает под собой военное формирование, существующее по приказу. Такое устройство армии отвечало принципам средневековой тактики: в каждой роте было 100 копий по 4 бойца и 2 слуги в каждом, причём конные и пешие роды сосуществовали единой массой. Во главе роты стоял свой капитан, а кормилась она за счёт провинции, в которой располагалась [9, с. 158]. Однако Карл Смелый не остановился на этом, продолжая издавать всё новые указы по улучшению организации армии.

Для начала, всем дворянам, находящимся в постоянной боевой готовности, он выплачивал регулярное небольшое вознаграждение [5, с. 2345]. Следующим шагом является создание ордонансных рот с четко прописанными требованиями по вооружению. Первыми указами, начавшими череду преобразований, были Абвильские ордонансы от 29 июня и 31 июля 1471 года. В них указывается следующий перечень войск: жандармы, кутилье, которые находятся при жандармах; конные лучники, пешие кулевринье, кранекинье и пикинёры. К слову, реформы герцога Шароле не затронули организацию городских ополчений, выставляющих одного вооружённого воина от нескольких очагов [7, с. 269].

Жандарм, согласно ордонансам Карла Смелого и мемуарам Оливье де Ла Марша, представляет собой тяжеловооружённого конного воина, который настолько материально обеспечен, что может позволить себе дорогостоящую экипировку (так называемый «белый доспех») и содержание 3 лошадей. Большинство жандармов бургундских ордонансных рот не являлись рыцарями [4, с. 90].

Армия стала состоять из 12 рот общим числом 1250 «копий» [4, с. 90], содержащихся за счёт государства. Одна рота равнялась сотне «копий» под командованием наёмного командующего – кондюкто, дававшего присягу на верность герцогу. У него в подчинении была своя камера (chambre) из 9-ти жандармов, под начальством у каждого из которых личное «копьё», состоящее из 6-ти человек (3 конных лучника, 1 пеший кулевринье, 1 арбалетчик и 1 пикинёр). В роте помимо его командирской камеры есть ещё 9 дизаней (dizenier). Каждая дизань состоит из 2-х камер и управляется дизанье: первая камера состоит из 5 x «копий» и командует ими сам дизанье со своим шестым «копьём», а второе шамбрэ из 4-х и под началом лейтенанта, выбранного из этих 4-х жандармов.

Так Карл Смелый начал с того, что обозначил боевые тактические единицы со своими командирами, в основе формирования которых находился принцип «копий», сохраняющий единство пехоты и кавалерии.

Пехота в своём большинстве состояла из людей не привилегированного сословия – мало обеспеченных простолюдин [8, с. 153] и набиралась из всех желающих участвовать в военных действиях с тем лишь условием, что они должны быть опытны в военном деле [2, с. 687], а их обмундирование должно соответствовать требованиям ордонанса [2, с. 688]. В случае, если кандидат оснащён не подобающим образом, ему могли выдать другое удовлетворительное снаряжение [2, с. 693]. В самой армии все солдаты обеспечивались жильём и едой [2, с. 689]. Отменялись сословия и статусы. В частях вводилась чёткая должностная иерархия. Теперь комбатанты обязаны были подчиняться друг другу в зависимости от своих званий [2, с. 689]. За нарушения дисциплины предусматривались санкции. Все наказания для солдат делились на личные и должностные. Они исчислялись денежными штрафами или оставались на усмотрение командира – вплоть до смертной казни.

Видимо система копий начинает мешать управлению армией, поэтому все дальнейшие действия по реформированию пытаются решить эту проблему. Так ордонансом от 13 ноября 1472 года, изданным в Боэне-ан-Вермандуа общее число «копий» в войске сокращается до 1200, отделяется личное копьё дизанье от общей массы войска, а все лучники и кранекинье под командованием жандармов из своих камер на время боя переходят под знамя кондюкто [2, с. 694]. Это нововведение начинает нарушать систему дизаней, камер и «копий». Командные должности дизанье и шефов камер становятся полезными только во время сбора армии и в решении административных и бытовых вопросов. Управление же самими тактическими единицами осуществляют специально назначенные жандармы.

Из-за образовавшейся путаницы среди командного состава и появления нескольких начальников одновременно в октябре 1473 года в Трире издаётся Сен-Максиминский ордонанс, организовывающий в роте 4 дизани вместо 10. Каждая дизань теперь делится на 4 камеры по 6 «копий» в каждой. Последнее «копьё» (96 «копьё») принадлежало лично кондюкто. Эти нововведения отделяют конницу от пехоты, формируют в роте подобие взводов как единых тактических групп, вводят единообразие среди флагов, которое обеспечивает более ясную картину в управлении, выделяя из общей массы командиров и отряды, тем самым ускоряя процесс перегруппировки солдат. Вся пехота в бою организовывается в копья из 6 человек (2 пикинера, 2 кулевринье и 2 кранекинье), затем в тридцатки, а потом в отряды по сто человек со знаменосцем и жандармом – сотником. Лучники с этого момента окончательно выходят из-под руководства жандарма и управляются отдельно. Уменьшение числа дизаней приводит к сокращению командного состава высоких чинов и увеличивает количество средних. Однако у солдат роты всё так же остаётся несколько непосредственных начальников, что затрудняет управление: одни командуют во время боя, другие в быту и на марше, третьи отправляют в отпуск. Армия организовывается по принципу «копий», а в бою действует совсем другими формированиями [3, с. 665]. Решение этих административно-тактических проблем заключается в необходимости отхода от системы «копий» (которая сохранится до 1477 года) и разделении комбатантов на 3 административно независимых рода войск – кавалерию, лучников и пехотинцев, что мы увидим более отчётливо только в майском ордонансе 1476 года, когда что-либо менять было уже поздно.

Под впечатлением поражения при Грансоне в мае 1476 года издаётся последний крупный военный указ – Лозанский ордонанс, согласно которому пехота и лучники выводятся из состава роты. Пехота образовывает отдельные отряды, насчитывающие 4 корпуса по 10 сотен в каждом. Одна такая сотня делится на 4 кварты по 4 камеры. Камера состоит из 6 человек (2 пикинёра, 2 кранекинье, 2 куливринье). Лучники организовывались похожим образом, составляя 3 сотни (288 стрелков), хоть формально числились в составе роты. Итого рота начитывает 4 дизани, а в её состав входят жандармы, кутилье и лучники. Жандармы сводятся в «копья» из 3 человек (жандарм, кутилье, паж). 6 «копий» образуют камеру. 4 камеры составляют дизань. Всего общая численность армии равняется 1536 комбатантам. Тем самым наблюдается смещение приоритета в сторону пехоты, разделение армии по родам войск, устранение путаницы среди командных должностей и отказ от «копий» (которые остались только у конных отрядов).

22 июня 1476 года Герцог терпит поражение под Муртеном и пытается срочно восстановить свою побитую армию. 29 октября 1476 года издаются Михеленские жалованные грамоты, сообщающие о наборе 10000 ополчения [4, с. 213]. Он вновь сажает лучников на коней и, подобно пехоте, исключает из роты, превращая их в 24 отдельные роты лёгкой кавалерии по 100 бойцов в каждой, а жандармы сводятся в 12 рот тяжёлой кавалерии. Так завершается процесс деления армии по родам войск, а рота превращается из солдат со смешанным вооружением в единообразный отряд. Система «копий» почти исчезла, однако все это происходит слишком поздно.

Карл Смелый погибает 5 января 1477 года в битве при Нанси, не доведя свои реформы до конца, в связи с чем, сложно сказать к какому финалу он стремился. Его армия, почти вдвое уступавшая противнику в числе, терпит очередное поражение от швейцарско-лотарингских войск под командованием герцога Рене II Лотарингского. Решающую роль (помимо погодных условий), как и в предыдущих сражениях, сыграли силы швейцарцев чьё комплектование армии, и манера ведения боя оказались более эффективными.

Полный переворот в военном деле на стыке средних веков и нового времени сделали швейцарцы. Их военная мощь сложилась из союза крестьян с горожанами. Берн заимствовал у лесных кантонов основу устройства армии – поголовную воинскую повинность и соединил это с использованием длинной пики, как основного оружия горожан. Дело в том, что лесные кантоны сохранили много изначальных черт германского родового быта. Швицкие крестьяне были свободными, а деление на трудящихся и военных у них отсутствовало, поэтому главная сила армии состояла из неквалифицированных военных, которые строились в квадратные построения. В таких баталиях, где 10000 человек представляли колонну в 100 человек по фронту и в глубину, находилось место даже плохо подготовленному бойцу. Таким образом, воскрешается тактика линейной пехоты, вновь становясь основной силой. Подобная армия имела двойное превосходство в силах перед феодальными ополчениями. Солдаты знали, что такое дисциплина, умели действовать строем. Каждый гражданин кантона имел оружие и являлся на смотры, а так же знал своё место в баталии и не покидал его. У тех, кто не приходил на воинский призыв, общество разрушало дом и хозяйство, а так же конфисковывало имущество и могло даже убить. Те, кто не шли в поход, помогали отправляющимся со снаряжением и припасами.

Во главе вооруженных сил стоял самый опытный из рыцарей. Армия делилась на 3 неравные по количеству части (авангард, основные силы и арьергард), каждая из которых строилась в квадраты. Если на одну из них нападали, то она останавливалась, начинала вести бой и ждать подхода второй баталии, позволяющей ей от обороны перейти в наступление. В связи с этой особенностью части ставились уступами, обеспечивающими неудержимый натиск холодным оружием и взаимную выручку отрядов. Конница при такой системе обеспечивала лишь прикрытие. Солдаты в самих баталиях выстраивались следующим образом: крайние шеренги и ряды вооружались пиками, середина алебардами. Стрелков было мало, так как хороший стрелок представляет собой квалифицированного военного благодаря тренировкам, а специального обучения среди швейцарских милиционеров не было.

Сплочённый в тактическую единицу плохо обученный боец оказался сильнее индивидуального, квалифицированного воина. Муртен сделал эту истину очевидной всем и следующие два десятилетия повсюду отмечается тенденция к созданию пехотных частей, образовывающих армию из сплочённых и дисциплинированных тактических единиц, а не из набора индивидуальных бойцов. Это, в свою очередь, дало возможность формированию массовых армий в десятки тысяч человек [9, с. 131–138].

Проведённые реформы в армии, принесли Карлу Смелому превосходство над феодальными армиями своих соседей таких как Фламандские города (25 августа 1466 года осада Динана, Война против Льежа 1466 год, 1468 год), Франция (битва при Монтлери 16 июля 1465 года, 1471 год захват города Нель, разорение страны вплоть до Руана), герцогство Гельдерн (20 июня 1473 года), графство Зютфен (июль – август 1473 года), Священная Римская империя (противостояние под Нойзом март – июнь 1475 года) и война в Лотарингии (сентябрь – ноябрь 1475 года). Однако они не принесли желаемого результата в войне против Швейцарской конфедерации, чья военная организация оказалась эффективней, правда кроме этого, ещё стоит учитывать роль сложившейся политической обстановки и настроений при дворе герцога Бургундского.

Список использованных источников и литературы

1. Hegel K. Die Chroniken der deutschen Staedte // Восточная литература [Электронный ресурс] URL: http://www.vostlit.info/Texts/Dokumenty/Germany/Deutsch_Stadt/text4.phtml?id=5759 (дата обращения 13.04.2018).

2. Julien-Michel Gandouin Pierre-Francois Giffart. Memoires pour servir a l'histoire de France et de Bourgogne : contenant un journal de Paris, sous les regnes de Charles VI. & de Charles VII., l'histoire du Meurtre de Jean sans peur, Duc de Bourgogne, avec les preuves; les tats des maisons & officiers des ducs de Bourgogne de la derniere race, enrichis de notes historiques très-interessantes pour un grand nombre de familles illustres Des lettres de Charles le Hardy, Duc de Bourgogne, au Sieur de Neuschastel du 'Fay, by La Barre, Louis-François-Joseph de, 1688–1738; Des Salles, Dom, fl. 1729. [Электронный ресурс]. Системные требования: PDF. URL: https://archive.org/details/memoirespourserv00laba (дата обращения 06.02.2018).

3. Les memoires de messire Olivier de la Marche, troisiesme edition, reveuë, et augmenté d'un estat particulier de la maison du duc Charles le Hardy, composé du mesme auteur, et non imprimé cy-devant. – Bruxelles: 1616. [Электронный ресурс]. URL: https://archive.org/stream/MemoiresAntoine1616/Memoires_Antoine_1616#page/n5/mode/2up (дата обращения 17.04.2018).

4. Mémoires d'Olivier de La Marche, maître d'hôtel et capitaine des gardes de Charles le Téméraire, pub. pour la Société de l'histoire de France par Henri Beaune et J. d'Arbaumont. – Toronto: Paris Librairie Renouard, 1883-88. [Электронный ресурс]. Системные требования: PDF. URL: https://archive.org/stream/mmoiresdolivie03lamauoft (дата обращения 11.04.2018).

5. Дельбрюк Г. История военного искусства. Спб., 2008 г. [Электронный ресурс] URL: http://fanread.ru/book/9487219/ (дата обращения 15.04.2018).

6. Калмыков В. С. Герцог Бургундии Карл Смелый как военный организатор и полководец. // SVITOC.RU [Электронный ресурс]. URL: http://svitoc.ru/topic/1930-karl-smelyiy-burgundskie-voynyi-1474-1477-gg/ (дата обращения 10.04.2018).

7. Контамин Ф. Война в Средние века. // пер. А. Карачинского. Спб, 2001. [Электронный ресурс]. URL: http://royallib.com/author/kontamin_filipp.html (дата обращения: 11.04.18).

8. Макглинн Ш. Узаконенная жестокость: правда о средневековой войне / пер. В.В. Найденова. Смоленск, 2011.

9. Свечин А. А. Эволюция военного искусства с древнейших времен до наших дней. В 2-х т. М.-Л., 1927. Т. 1.

10. Фруассар Ж. Хроники Англии, Франции, Испании и соседних стран от конца правления Эдуарда II до коронации Генриха IV / Пер. Аникиева М. В. // Библиотека libma.ru. [Электронный ресурс]. URL: http://www.libma.ru/istorija/hroniki/p1.php (дата обращения: 15.04.2018).

Как Генрих Валуа стал королем Польши?

Бобкова М.С.
доктор исторических наук, главный научный сотрудник, руководитель Центра истории исторического знания Институт всеобщей истории РАН; профессор, МГИМО (У) МИД России

Аннотация: в контексте политической ситуации вступления на престол Польши Генриха Валуа герцога Анжуйского (1573 г.) анализируется Торжественная речь епископа Лангра, известного политического и религиозного деятеля Франции XVI века Шарля де Перюс де Кара. Эта речь была произнесена в Меце 8 августа 1573 года и адресована польским послам. Они прибыли для ратификации документов, которые подписал Жан де Монлюк, и которые подтверждали избрание Генриха на польский престол. Генрих Валуа был очень недоволен теми обязательствами, которые на него возлагались в этих документах. По моему мнению, миссия де Кара состояла в том, чтобы привести польским послам аргументы и подготовить почву для изменения Pacta Conventa и Articuli Henriciani.

Ключевые слова: Польша, выборы короля, Генрих Валуа, французская дипломатия.

Annotation: in the context of the political situation of the accession to the throne of Poland by Henry Valois of the Duke of Anjou (1573), the Ceremonial Speech of bishop Langr, famous political and religious figure of France of the sixteenth century Charles de Pérusse des Cars, is analyzed. This speech was delivered in Metz on August 8, 1573 and is addressed to the Polish ambassadors. They arrived to ratify the documents signed by Jean de Monluc, and which confirmed Henry's election to the Polish throne. Heinrich Valois was very dissatisfied with the obligations that he was entrusted with in these documents. In my opinion, the mission of des Cars was to lead the Polish ambassadors arguments and prepare the ground for the change of Pacta Conventa and Articuli Henriciani.

Key words: Poland, the election of the king, Heinrich Vala, French diplomacy.

Собственно, ситуация с избранием на польский престол Генриха Валуа вполне известна. 7 июля 1572 г. умер король Польши Сигизмунд II Август из династии Ягеллонов, не оставив преемников. Корона передавалась не по наследству, право выбирать носителя верховного суверенитета в государстве находилось в руках польского дворянства.

Вопрос о польском престоле вызвал живой интерес во всей Европе. Было выдвинуто 5 претендентов, среди них: эрцгерцог Эрнест Габсбург, сына императора Максимилиана II, царь Иван IV Грозный (был не против женитьбы на Анне Ягеллонке, но выдвинул целый ряд заведомо неприемлемых условий, так что шансы его были весьма невелики), король Швеции Юхан III Ваза муж Катерины Ягелонки, сестры Сигизмунда Августа, семиградский князь Стефан Баторий, Генрих Валуа, герцог Анжуйский. О нем и пойдет речь [3].

Между двумя потенциальными империями – габсбургско-испанской и Московским царством находились и жизненное пространство, и материальные ресурсы, достаточные для создания мощной политической системы, значимость которой была очевидна королеве-матери Екатерине Медичи при правящем короле Карле IX. К этому добавлялось, как минимум еще два резона. Во-первых, Речь Посполитая могла стать для Франции противовесом габсбургской экспансии в Европе и, во-вторых, во Франции в это время в ней видели защиту от турецкой угрозы. Позднее, все станет ровно наоборот – Франция предпочтет союзнические отношения с Турцией в противостоянии Габсбургам. Причины политического поражения Польши в Центральной Европе коренятся в интересах правящей группы: эти интересы привели к формированию такой политической системы, которая была неспособна вести экспансию с помощью военной силы. Именно поэтому в конце XVI в. противостоявшая Габсбургам Франция станет искать союзника скорее в лице Турции, чем Речи Посполитой.

Но в 1572 г. ко двору Августа отправилось посольство Жана де Баланьи (это незаконнорожденный сын Жана де Монлюка) с предложением выдать незамужнюю сестру короля Анну Ягелонку за принца Генриха. Эта миссия оказалась неудачной. Поэтому, после смерти Сигизмунда, к борьбе за польский престол были подключены лучшие силы французской дипломатии. Уже в первой декаде июля Екатерина Медичи сформировала своеобразную дипломатическую миссию во главе с братом прославленного маршала Франции Блеза де Монлюка – епископом Валенсии Жаном де Монлюком, который был умелым и опытным дипломатом. Первое посольство под руководством Жана Монлюка выехало из Парижа 17 августа 1572 г. и уже по прибытию, в Кракове Монлюк обнародовал послание на французском языке, снимающее с Генриха вину за массовую резню во время Варфоломеевской ночи, которой была шокирована не только многоконфессиональная Польша, но и вся Европа [1, р. 402–417; 2, р. 311]. Более того, в этой речи был провозглашен принцип веротерпимости как основа государственности и гарантированы равные гражданские и политические права представителям разных религиозных конфессии. Так был сделан первый шаг к польскому престолу и позор был обращен в призрачную победу. Затем последовали еще восемь месяцев длительных переговоров, в ходе которых состав французской делегации неоднократно менялся и в ней появились видные политики, такие как пэр Франции из круга ближайших советников правящего дома Валуа Шарль де Перюс де Кар (1536–1614 гг.) и уже известный при дворе своими идеями о государственном устройстве, правовед, докладчик при Государственном совете Жан Боден [5, с. 246–265].

Выборы нового короля Польши проходили с 5 апреля по 10 мая 1573 г. и, в сущности, представляли собой борьбу между сторонниками Габсбургов и их противниками. Более 50 тысяч человек прибыли на избирательный сейм для участия в голосовании. 5 апреля, прошло голосование, в котором уверенную победу одержал французский принц. Через несколько дней представители принца от его имени присягнули на так называемых Генриховых артикулах, утверждённых здесь же, на сейме, 20 мая. Они носили вневременной характер и касались соотношения власти избранного короля и сословно-представительного органа (Сейма). Включали список прав, как избранного короля, так и его подданных. И, фактически, подобно конституции, определяли отношения между королевской властью и народом. Артикулы гарантировали сохранение шляхетских привилегий. В них был записан также важнейший пункт о престолонаследии. Король может только избираться и никаких наследников не имеет.

Второй документ, принятый на сейме, Pacta conventa, относился уже непосредственно к новому королю. Генрих обязывался погасить все долги Сигизмунда Августа, обеспечить получение польской молодёжью образования в Париже, выставить несколько тысяч солдат пехоты против Ивана Грозного, выплачивать ежегодно в польскую казну 450 тысяч злотых из своих личных доходов, послать французский флот на Балтику, обеспечить строительство польского флота.

Насколько кратким оказалось правление Генриха Анжуйского в Польше, настолько ключевыми для всего политического будущего Польши были эти подписанные Монлюком грамоты. Позднее они были объединены в один документ и почти до конца существования Польского государства сводили к минимуму права короля и расчищали путь для почти неограниченной власти дворян.

Польское посольство прибыло во Францию, чтобы представить на подпись Карлу IX и Генриху Валу, утвержденные Сеймом документы. В Меце 8 августа 1573 г. польских послов встретила французская делегация во главе с мессиром, епископом и герцогом Лангра, пэром Франции, советником короля и членом Королевского суда Шарлем де Каром. Генрих пришел в ужас, когда ознакомился с уже подписанными Монлюком документами, и которые он вместе с королем Франции Карлом IX должны были ратифицировать. Несмотря на почти ультимативные требования польской делегации, предъявленные 24 августа 1573 г., последовали упорные многодневные переговоры, которые хотя и принесли Генриху некоторые незначительные уступки скорее внешнего характера, но ничего не изменили в основной структуре документов. 10 сентября, в ходе устроенной по этому поводу в Соборе Парижской богоматери пышной церемонии, Генрих принес требуемую присягу. Через три дня на торжественном собрании ему преподнесли в серебряной шкатулке роскошно изданную грамоту, подтверждающую его избрание.

К удивлению его новых подданных, рассчитывавших на выполнение многочисленных политических, экономических и династических обещаний, Генрих вовсе не спешил отправляться в Польшу. Бесспорно, его пугала перспектива поменять свое почетное и надежное положение во Франции на довольно специфическую королевскую власть в далекой Польше. Кроме того, было очевидно, что здоровье французского короля Карла IX быстро ухудшается, а объявленный преемником короля Анжу не мог быть уверен, что тщеславный Франсуа Алансон, мечтающий о короне, в случае смерти короля, выкажет достаточную лояльность по отношению к старшему брату.

Решившись наконец ехать, Генрих распрощался с королевой-матерью 2 декабря 1573 г. 24 января 1574 г. в сопровождении свиты из 1200 человек вступил на территорию Польши. 18 февраля он въехал в Краков. «146-дневное правление», если вести отсчет от момента пересечения границы, началось длинным рядом пиров и пышных церемониальных действ (похороны последнего короля; благословение на престол и коронование Генриха 21 февраля). Однако с самого начала оно осложнилось проблемами, связанными с особым, подтвержденным конституцией, положением и менталитетом польской аристократии. Генрих лавировал, как умел, выказывал гибкость и дипломатические способности, однако твердо решил ни под каким видом не жениться на 48-летней некрасивой принцессе Анне, сестре его предшественника – он не мог забыть свою возлюбленную Марию Клевскую. Политические распри в Сенате и парламенте, стремившихся еще сильнее сковать королевскую власть, а также вопрос о женитьбе основательно отравили ему его польское царствование. Он никак не мог примириться с этим «республиканским королевством, открыто исповедовавшим принцип анархии». Но к середине мая, к радости и удивлению его подданных, Генрих, казалось, совершенно переменился. Теперь он одевался на польский манер, говорил гордым аристократам комплименты и выражал желание научиться пить, как они, пиво и танцевать полонез; он даже вполне дружелюбно общался со старой девой принцессой Анной – но все это был обман, он просто хотел успокоить поляков.

О смерти своего брата Генрих узнал утром 14 июня 1574 г. во время встречи с императором Максимилианом II. В тот же день к нему прибыли два посла из Франции: один из них – с длинным письмом от Екатерины, принявшей регентство для Генриха, она просила его подтвердить свою позицию и немедленно возвращаться во Францию. Генрих не терзался сомнениями.

Свой побег из нелюбимого королевства Генрих подготовил с замечательной ловкостью. Четыре дня он делал вид, что предоставляет регентство Екатерине и, возможно, назначит во Франции вице-короля. Но 18 июня, глубокой ночью, он с горсткой приближенных тайно покинул Краков. Путь маленького отряда, ехавшего верхом, часто лежал по бездорожью, по малознакомой местности, но отрыв от преследователей был достаточным. Только близ Аушвитца графу Тенчинскому, старшему камергеру, шесть часов назад проводившему короля в опочивальню, удалось настичь беглецов.

Генрих объяснил ему, насколько важно сейчас его присутствие во Франции, и заверил, что у него достанет сил носить сразу две короны, и сверх всего подарил ему бриллиант. Тенчинский был растроган до слез, выпил по польскому обычаю каплю собственной крови в знак уважения к королю, и вернулся в Краков. 3 сентября 1574 г. Генрих вновь ступил на французскую землю. Через два дня он встретился с Екатериной, выехавшей ему навстречу из Лиона. Так, к великому его облегчению, завершилось его польское приключение [4, р. 221–233].

Собственно, это историческая фабула нашего исследования. Но вернемся к 1573 г. Ситуация для Генриха в действительности была катастрофической. Подписанные Монлюком документы шокировали его, и он заменил престарелого семидесятилетнего епископа на предприимчивого Шарля де Перюса де Кара (1536–1614 гг.), известного политического и религиозного деятеля Франции XVI в. Он был сводным братом кардинала Анна де Перюс де Кара, настоятелем аббатства Сен-Мишель в Гайаке, аббатства Безансона. В 1562 г. вступил в сан епископа Пуатье. В 1564 г. стал епископом и герцогом Лангра. В 1569 г. ему был дарован титул пэра Франции, и он вошел в круг ближайших советников правящего дома Валуа и стал членом Королевского суда.

Итак, в 1573 г. де Кар возглавил французскую делегацию, встретившую на границе королевства в Меце польских послов, которые прибыли во Францию, чтобы ратифицировать документы (Pacta Conventa и Articuli Henriciani), предоставлявшие широкие привилегии польскому дворянству и соответственно сужали круг полномочий только что избранного короля их страны. Французская дипломатическая миссия должны были использовать всевозможные средства убеждения, дабы несколько смягчить условия, поставленные поляками. Сама форма торжественной речи подразумевает некоторую похвалу и акценты на том, что польские послы удостаиваются особой чести. Продемонстрировать им, что их ценят выше других, выйти им навстречу с пышной свитой, да еще и в городе Меце – границе королевства и показателе масштабов владений, проводить со всевозможными почестями ко двору – один из способов добиться желаемого.

Де Кар неоднократно подчеркивает значимость фигуры Генриха для Франции. Он говорит, что многие французы недовольны его избранием на польский престол и его отъездом в Польшу. Аргументирует это тем, что «король сделал его своим наместником во всех селениях, землях и поместьях и что, благодаря своей храбрости и умелому руководству, он одержал столько великих и прекрасных побед над врагами и может надеяться на еще более великие…» [5, с. 248]. Другие завидуют полякам, на долю которых выпало счастье иметь такого короля: прекрасного военачальника, скромного, добродетельного, справедливого, заботящегося о благе подданных. Портрет «подданных»-поляков выполнен де Каром мастерски. С точки зрения стиля – самые превосходные обороты, а с точки зрения общего смысла – образ довольно противоречивый. Судите сами: «Когда мы говорим «поляки», под этим следует понимать: …величие и красоту людей этой страны… кроме того сила сердца и тела [поляков] не уступает другим народам ни в бесконечном избытке благородства, ни с точки зрения их поступков» [5, с. 258]. Но каковы же эти поступки, чем отличились поляки в истории, по мнению французского посла? «…они давали отпор отрядам татар, которые наводняли Европу, как стремительный поток с высоких гор, часто они побеждали турок и еще чаще московитов, и всегда отбрасывали далеко от своих границ немцев… Эти народы, когда-то очень жестокие и варварские, связывали ведение войн с почитанием законов и наук, никогда не страдали от тирании государей, имели всегда древнее право избирать королей… Вот, господа, портрет поляков, в котором [отражены] лишь самые важные их черты. Но тот, кто захочет добавить сюда более ярких красок или придать лоск их восхвалению красивыми словами, будет выглядеть не более, чем баснописцем, так как даже историки никогда не могли рассказать об их героических подвигах…» [5, с. 258–259]. И вывод де Кара «…предназначение Франции – быть для всего мира источником чести и подвигов» [5, с. 259].

Далее, довольно очевидно де Кар обосновывает божественное происхождение королевской власти, которое нивелирует выборность короля польским Сеймом. «Уверяю вас, если и нет ничего более великого из всего человеческого, то, что более близко к божественному могуществу, нежели могущество королевское!» и далее «…избрание вашего короля произошло не за счет мнения и благоразумия человеческого, а по мудрости и провидению Господа. Прежде всего, это вещь, не подлежащая сомнению: великий Боже, пресветлый и всемогущий, наделяет всеми королевствами, империями и герцогствами тех, кто кажется ему достойным, как о том много раз говорит священное писание и так открыто, что сомневаться в этом – грех, и безбожие – в это не верить» [5, с. 249]. Собственно, вот и вывод, ради которого выстраивались все эти фигуры речи: «… царствовать – ни что иное как править самостоятельно и с абсолютным могуществом…» и далее, «…иметь правителя, который не захочет злоупотребить могуществом суверена, который является первым после Бога…» [Там же].

Следующий аргумент, направленный против главенства Сейма и польского дворянства над королем, обусловленные его выборностью, – это и право Генриха Анжуйского занять престол в силу своего происхождения. Далее, Кар прославляет Анжуйскую династию – ветвь дома Капетингов, к которому относилась и династия Валуа – и основателем которой был младший сын короля Франции Людовика VIII – Карл I Анжуйский (1227–1285 гг.). Его потомки правили в Польше в XIII – XV вв. Особенно, де Кар прославляет Людовика Великого (в Польше – Людовик Венгерский, 1326–1382 гг.) – одного из самых известных правителей Европы эпохи Позднего Средневековья, короля Польши с 1370 по 1382 гг., создавшего Анжуйскую монархию, простиравшуюся от Адриатики до Черного моря и почти до Балтики на севере. Людовик стал одним из первых правителей Европы, вступивших в противостояние с турками-османами. Ему наследовала дочь Ядвига, которая вышла замуж за литовского князя Владислава II Ягайло и стала родоначальницей династии Ягеллонов. Так что, рассуждения де Кара по поводу «братского польского народа» («…поляки – вполне свой народ…»), реальный намек на то, что в жилах польских королей текла французская кровь. «Да здравствуют благородные потомки Святого Людовика! О, счастливый дом Валуа, который произвел и вскормил таких плодовитых королей, что их хватит не только на французское королевство, но и на все народы земли. И это совсем не ново видеть члена рода Валуа королем Польши, ведь Людовик, внук Карла Мартелла, был королем Венгрии. Внучатый племянник Святого Людовика также был объявлен королем Польши с согласия Каземира Великого, после смерти которого, страна обратила к первому просьбу принять корону. А разве не был этот великодушный монарх так сильно любим поляками за его рвение в почитании Бога, за любовь к государству, за милосердие к иноземцам, справедливость ко всем и за большие привилегии и свободы, которые он даровал в свое продолжение? Кроме того, они испытывали к нему такую любовь и сердечное уважение, что приняли его дочерей как королев, отказав всем королям и принцам соседних государств в силу того, хотя поляки никогда не привыкнут к тому, что ими будет управлять женщина. … Не нужно изумляться, что после того как когда-то род Ягеллонов взял свое начало от младшей дочери короля Людовика, теперь корона снова перешла к одному из представителей дома Валуа» [5, с. 254]. Таким образом, суверенитет Генриха Валуа определяется не только божественным происхождением его власти (Бог внушил польским дворянам решение избрать Генриха), но и наследственными правами дома Капетингов.

Итак, очевидно, что задача де Кара и его миссии состояла в том, чтобы через возвеличивание исторической роли Франции, обоснования божественного происхождения королевской власти и наследственного права Генриха занять польский престол подготовить польских послов к возможному кардинальному изменению статей ратифицируемых документов. И хотя это не удалось, герцог Анжуйский, уже став королем Франции Генрихом III, не позабыл де Кару оказанной услуги и оценил его усилия, направленные на то, чтобы определенным образом повлиять на исход «польского предприятия». 31 декабря 1578 г. король утвердил новую высшую награду Французского королевства – Орден Святого Духа. 2 января 1579 г. де Кар стал одним из первых кавалеров этого высшего рыцарского ордена Франции.

Список использованных источников и литературы

1. Denis Crouzet. La nuit de la Saint-Barthélemy: un rêve perdu de la Renaissance. Paris, 1994.

2. Denis Crouzet. Les guerriers de Dieu. Paris, 2005.

3. Jacqueline Boucher. Société et mentalités autour de Henri III. Paris, 2007. 2e éd.

4. Mélissa Lapointe. Stratégies diplomatiques dans la correspondance du duc d'Anjou, futur Henri III, de la fuite de Pologne au couronnement en France (1574–1575) dans Luc Vaillancourt (dir.) / Des bruits courent: rumeurs et propagande au temps des Valois / coll. Les collections de la république des Lettres. Symposiums. Paris, 2017.

5. Бобкова М.С. (перевод, комментарий). Торжественная речь мессира Шарля де Кара, епископа и герцога Лангра, пэра Франции и советника короля и королевского суда, произнесенная великолепным послам Польши, в Меце, восьмого августа, года 1573. Перевод с латинского на французский Жана Бодена. Адвоката. Париж, Издание Пьера Л‘Юиллье, улица Св. Якова, Оливье. 1573. С разрешения его величества // Историописание и историческая мысль Западноевропейского Средневековья. Книга третья: XV–XVI века / авторы-сост. М.С. Бобкова, С.Г. Мереминский, А.И. Сидоров. СПб., 2011.

Вопросы войны и мира в утопиях Сирано де Бержерака

Симонова Н.В.
кандидат исторических наук, доцент

Аннотация: анализируя утопические сочинения «Государства и империи Луна», «Государства и империи Солнца», выявила явно негативное отношение Сирано де Бержерака к войне, представила его соображения о причинах современных ему военных конфликтов. Автор тезисов убеждена, что психология дворянина в третьем поколении не позволила Савиньену II придти к безоговорочному осуждению такого общественного зла, как войны.

Ключевые слова: Тридцатилетняя война (1618–1648), Сирано де Бержерак, «Государства и империи Луны», «Государства и империи Солнца».

Annotation: The author, having analyzed the utopic works "History of the States and Empires of the Moon" and "History of the States and Empires of the Sun", found out that Cyrano de Bergerac had a negative attitude to the war and particular thoughts about the reasons of the war conflicts of his time. The author is sure that the psychology of the nobleman in the third generation did not let Savingien II come to the unconditional condemnation of such a social evil as wars.

Key words: Thirty Years‘ War (1618-1648), Cyrano de Bergerac, "the States and Empires of the Moon", "the States and Empires of the Sun".

Трагической страницей в общеевропейском историческом развитии XVII столетия явилась Тридцатилетняя война (1618–1648 гг.) – первая общеевропейская война.

Сирано де Бержерак (1619–1655 гг.) – участник Тридцатилетней войны, испытавший на себе ее ужасы, не мог не высказать своего отношения к происходящему.

Сирано интересовали многие вопросы современной ему французской действительности, в том числе вопросы войны и мира. Все они получили наиболее полное отражение в утопических сочинениях «Государства и империи Луны» [2] и «Государства и империи Солнца» [3] (последнее осталось незаконченным).

Основная причина войн виделась Савиньену II в честолюбии правителей. Все оправдывалось формулой, что за родину надо умирать.

И в иных мирах королей обуревали те же земные страсти, разрешаемые теми же, отнюдь не мирными, средствами. [3, р. 55] Правда, способ ведения войны был несколько отличный, «совестливый». Тритейский суд назначал время похода; определял количество людей для участия в сражении, а также день и место боя; следил, чтобы силы противников были равными: сильные противостояли сильным, слабые – слабым, искалеченные – искалеченным и т. п. Сражение считалось выигранным той стороной, которая понесла меньшие потери. Затем в борьбу вступали «ученые мужи», и от их поведения в диспуте зависел исход предприятия в целом, так как победа ученых приравнивалась к трем «викториям» на поле брани.

Низведение на нет мощи оружия в сравнении с силой разума сочеталось с признанием слабости «человеческого разумения», неспособного установить полную справедливость. Нет ничего более достойного, чем давать жизнь, и ничего более отвратного, чем лишать ее других. Таково глубокое убеждение автора сочинений. Самая несчастная страна, считал он, где в чести то, что приносит гибель, и постыдно то, что напоминает о рождении. Но в сопоставлении символов жизни и смерти чувствуется некая ироническая издевка. Предлагалось заменить шпагу, этот освященный традицией знак благородного происхождения, на медаль с изображением мужского детородного органа, выполненную из бронзы. [2, р. 88–89]

Негативное отношение Сирано де Бержерака к войне как таковой очевидно. Что же препятствовало его безоговорочному осуждению этого общественного зла? Ответ следует искать в психологии дворянина третьего поколения.

В феодально-дворянской среде традиционно воспитывались понятия о воинской доблести и чести. В сознании культивировалось отношение к войне как к единственно достойному занятию. Военные кампании были и важнейшим источником существования.

Но что же все-таки послужило основанием для столь явного противопоставления (пусть не до конца) позиции Сирано всему тому, что было приемлемо в его кругу. Это и критический взгляд на войну, это и злые выпады, так сказать, «против своих».

Абсолютная монархия, взяв на себя функцию по организации постоянной армии, именно из среды дворян выдвигала командиров и формировала привилегированные отряды королевской службы. Для разоренного в большей своей массе родовитого дворянства армейская служба стала жизненной необходимостью. Но выходцам из аноблированного дворянства (к которым и относился Бержерак), повидимому, трудно было расчитывать на какую-либо приличную должность, ибо предпочтение в первую очередь отдавалось «родовитым». Это подтвердил и опыт самого Сирано. Он, прослужив два года, не получил никакого чина. Отсюда и естественная обида «мантии» на «шпагу».

К тому же, в условиях активной внешней политики французского абсолютизма первой половины XVII столетия, гражданских войн этого периода, казна постоянно ощущала денежный дефицит. Военные расходы поглащали львиную долю доходов. [1, р. 333] Интенсивность, безжалостность нажима фиска ощущали на себе все слои населения. Фискальные мероприятия вели не только к снижению жизненного уровня, но, зачастую, к разорению, обнищанию. Пострадала и семья Бержераков. Глава семейства в июле 1636 г. продал числившиеся за ним имения Мовьер и Бержерак. [4, р. 258] Кстати, безденежье подтолкнуло будущего писателя попытать свое счастье на войне.

Разорение, неоправданные надежды на военную карьеру, тяжелые годы болезни, вследствие беспорядочного образа жизни и полученных ранений, не могли не озлобить Сирано. Гнев обездоленного вылился в возмущение бесчинствами и ужасами военных столкновений.

Список использованных источников и литературы

1. Bonney R.G. La Fronde des officiers: mouvement reformiste ou rebellion corporatiste? / Le XVIIe siecle. № 4. Paris, 1984.

2. L'autre monde. Les estats et empires de la Lune / Les oevres libertines de Cyrano de Bergerac. Paris, 1921. Vol. 1. P. 5-99.

3. L'autre monde. Les estats et empires du Soleil / Les oevres libertines de Cyrano de Bergerac. Paris, 1921. Vol. 1. P. 100-199.

4. Prevot G. Cyrano de Bergerac. Paris, 1978.

Византия в межгосударственных отношениях в эпоху Средневековья

Проблемы автономии Армении в условиях византийского и персидского владычества в IV-V веках

Суходольская Е.С.
аспирант Московский педагогический государственный университет

Аннотация: В статье предпринята попытка рассмотреть особенности положения Армении в условиях византийского и персидского владычества в IV-V веках, а также определить интересы и стремления данного государства в условиях раздела. Особое внимание уделяется вопросу, связанному с политическим выбором Армении, обусловленному идеей обретения последующей автономии.

Ключевые слова: Армения, Сасанидский Иран, Византийская империя, межгосударственные отношения.

Annotation: The article attempts to consider the peculiarities of the situation of Armenia in the conditions of Byzantine and Persian rule in the IV-V centuries. As well as the article determine the interests and aspirations of the state in the conditions of division. Special attention is paid to the issue related to Armenia's political choice, conditioned by the idea of gaining further autonomy.

Key words: Armenia, Sassanid Iran, Byzantine Empire, inter-state relations.

Различным историческим эпохам присущи особые принципы складывания международных отношений. Так, например, с середины XVII в. – XVIII в. можно наблюдать господство Вестфальской системы международных отношений, главным принципом которой является суверенность границ и невмешательство государств в дела друг друга. XIX век привнёс новые механизмы складывания международных отношений. Речь идёт о Венской системе, в основе которой положен принцип «баланса сил» пяти наиболее могучих держав – Англии, Франции, России, Пруссии и Австрии. Мировые войны XX века предопределили складывание Версальско-Вашингтонской и Ялтинско-Потсдамской систем, а также Пост-биполярной системы международных отношений. Все они содержали в себе ряд договоров, направленных на урегулирование международных отношений и способствующие сохранению мирового порядка и защите своих границ.

Вместе с тем для эпохи Античности и эпохи Средневековья уместнее будет употребление иного понятия, а именно «межгосударственные отношения». Согласно правовому определению, межгосударственных отношения – это отношения между государствами, или же между государствами и народами, ведущими борьбу за признание своей независимости. Речь идёт о ситуациях, когда перед государствами встаёт выбор о сотрудничестве и войне, а также о перспективах взаимоотношений между другими политическими образованиями.

Безусловно, складывание межгосударственных отношений зависело от ряда факторов, способствующих самоопределению государства на международной арене. В первую очередь, это территориально-географический фактор. Географические условия, а именно близость рек и иных водоёмов, особенности почв, климатические условия во многом влияли на политическое превосходство государства. Её территориальное положение, соседство, границы также оказывали серьёзное влияние на развитие страны на международной арене. Как правило, начинать войну с соседом оказывалось наиболее невыгодным занятием, моментально вовлекавшим в конфликт и другие державы, выступающие в роли «третьего радующегося». Территориально-географические особенности обуславливают хозяйственную деятельность государства. Развитие хозяйства внутри страны, влечёт за собой установление торговых отношений, что способствует складыванию дружественных связей между экономическими партнёрами. Наконец, ещё одним серьёзным фактором становится культурный аспект. Речь идёт об общности религиозных убеждений, традициях, ценностях, порядках быта. Как правило, схожие по культуре государства имели больше оснований для заключения мирных отношений и, как следствие, выгодных союзов. Исходя из всего вышесказанного, представляется целесообразным рассмотреть пример складывания межгосударственных отношений в условиях данных факторов.

В 387 году Восточная Римская империя и Сасанидский Иран подписывают Асилисенский мирный договор, согласно которому происходит раздел Армении. Территория Армянского государства делится на две части и отходит государствам, заключившим договор. «Западные области, составлявшие одну пятую часть её земель, перешли под власть Рима, остальные области, составлявшие четыре пятых её владений – под власть Ирана» [6, с. 64–65]. Так границами «персидской» Армении стали: «с севера уезд Кангарк (в области Гугарк), с запада Тайк, который целиком входил в восточную Армению, с юга Ахбак, Моксена и Андзевацик, также оставшиеся в составе Восточной Армении, с северо-востока горы, окружающие озеро Севан, и с востока уезды Гер и Зареванд (Хой и Салмаст), еще раньше захваченные Сасанидами» [5, с. 73]. В свою очередь Ассилисенским договором не завершился раздел Армении, сасанидский Иран стремился подчинить своему влиянию оставшуюся часть Армении, а Восточная Римская империя, напротив, стремилась присоединить к своим владениям армянские территории подвластные сасанидам.

В контексте сложившейся политической ситуации в среде знаменитых армянских княжеских династий, таких как Мамиконяны, Сюни, Арцруни обсуждается вопрос о возможности объединения распавшегося государства, восстановлении прежних границ, обретения независимости от влиятельных соседей. Очевидно, что для достижения поставленной цели Армении первоначально необходимо расставить приоритеты между двумя властвующими державами, определить, при каких условиях государство имеет больше шансов для восстановления своей суверенности. Исходя из сложившихся условий, Армении предстояло выработать особую систему межгосударственных отношений, а для этого необходимо было учитывать факторы, о которых было сказано выше.

Если рассматривать географические особенности обеих держав, то тут необходимо отметить тот факт, что западные города Армении получили возможность выхода к морю, что, безусловно, сказывалось на хозяйственной деятельность их жителей. Вместе с тем раздел и конфликтные отношения между властвующими державами затрудняли торговлю среди армянских провинций, что сказывалось и на экономике страны. Известно, что ещё до раздела Армения имела торговые связи с Антиохией и Эдессой. Сложившееся противостояние между двумя великими державами обусловило прекращение международной торговли, что способствовало экономическому упадку западных городов Армении. Согласно включённой в кодекс Юстиниана конституции императоров Гонория и Феодосия II, датированной 408/409 годами и адресованной префекту префектуры Востока Анфимию, на границе с сасанидским Ираном устанавливались места торговли – Нисибис и Артаксаты, расположенные на персидской стороне, и византийский Каллиник. Этот факт, безусловно, способствовал сохранению тесных отношений между западными и восточными регионами Армении. Вообще, одной из важных причин войн ромеев с персами являлось стремление Рима захватить или хотя бы поставить под свой контроль торговые пути, шедшие из далёкого Китая к границам империи; в свою очередь персы старались сделать всё возможное, чтобы не допустить этого и сохранить, а по возможности – и расширить зону своего влияния в бассейне Тигра и Евфрата – регионе, где сходились трансазиатские торговые пути, приносившие расположенным на них государствам огромные прибыли» [1, с. 4]. Исходя из этого, сасанидский Иран был заинтересован в активизации торговли восточных провинций Армении, что невольно способствовало становлению их экономической самостоятельности. Наиболее развитым торговым городом в это время становится Двин. В IV–V веках он является значимым ремесленно-торговым центром, а также именно здесь добываются металлы, позволяющие создавать оружие, а, следовательно, активно развивать кузнечное дело.

Безусловно, на экономическое положение провинций оказывало влияние степень их политических свобод внутри доминирующих держав. Известно, что Западная Армения была разделена на несколько сатрапий, в каждой из которых присутствовали свои органы власти, проводилась своя внутренняя политика. Подобное деление было сделано не случайно, раздробленное государство наглядно сохраняло свою автономию, но вместе с тем имело меньше возможностей для воссоединения. Для контроля над Восточной Арменией сасанидским царем был назначен марзпан – представитель персидский власти. Этот период в истории персидской Армении принято называть марзпанским. Во главе неизменно стоял персидский царь, управлявший, как и Восточной Арменией, так и Сасанидским Ираном в целом. Непосредственно в Восточной Армении находился марзпан – наместник персидского шахиншаха. Военную функцию выполнял спарапет, именно он являлся верховным главнокомандующим войска. Финансовый и налоговый вопросы находились в ведении азарапета. Все эти функции находились в ведении армянских нахараров, они попрежнему, удерживают свои владения и власть на этих территориях, а также сохраняют свою армию. Интересно также и то, что территория армянского марзпанства была наиболее крупной из всех имеющихся марзпанств сасанидского Ирана. Так, например, Б.А. Арутюнян, опираясь на сведения Егишэ и Лазара Парбеци, дает на сведения о границах марзпанства Армянского «границы марзпанства на севере включали Тайк, Ашоцк и Верхний Ташир; на востоке они включали Сюникское нахарарство; на юго-востоке – Гер и Зареванд; на юге – епископство Туруберан (Таврубеан), Бзнуник, Мокк, Акэ и нахарарство Арцруни. На западе граница проходила по ирано-византийской пограничной линии» [1, с. 23]. Таким образом, на рубеже IV–V веков восточным провинциям удаётся сохранять свои границы.

Наконец, важным элементом в выстраивании межгосударственных отношений становится культурных аспект. Армения в IV–V вв. – это уже христианизированное государство, что определяет культурную близость и преемственность с Восточной Римской империей. Вместе с тем, до середины V века религиозный вопрос не являлся определяющим в выстраивании отношений между Арменией и Сасанидский Ираном. Однако в 439 году на персидский престол взошел Ездегерд II и взял курс на его дальнейшую ассимиляцию. С одной стороны этот факт должен был поспособствовать ухудшению отношений с сасанидским Ираном и расположить Армению к Восточной Римской империи, однако на деле армянские князья – нахарары использовали политику Ездегернда II для сплочения народа и, как следствие, укрепления своего единства. Ответной реакцией на произволы персидской власти стал резкий подъем национального самосознания армянского народа. В V веке на территории Восточной Армении мы наблюдаем значительный культурный подъёмом. К этому же времени относится не только появление армянского алфавита, но и перевод Библии. Показательно, что для перевода было использовано несколько вариантов Ветхого Завета: так за основу был взят греческий текст, но при этом для более удачного согласования использовался и сирийский перевод, к 433 году армянский народ получил Библию на своём национальном языке [4, с. 27]. В эти годы создаются и литургические книги, а также знаменитые шараканы – армянские литургические гимны. С появлением национальной письменности в жизни армянского народа особую роль начинает играть литература – именно она становится хранительницей языка и народной мудрости. Появляются хронисты и первые историки, такие как Фавстос Бузанд, Агатангелос, Мовсес Хоренаци, Егишэ, Езник Кохбаци и другие, стремящиеся сохранить национальную историю и передать её потомкам. Кульминационным моментом становится организация в 450–451 гг. восстания, получившего в историографии название Вардананк, в честь его предводителя Вардана Мамиконяна. В восстании против распространения персидского влияния приняли участие все слои населения, и в результате царь был вынужден отказаться от политики иранизации и предоставить армянскому населению определённые права и свободы, в том числе и религиозные [3, с. 112–127]. Близость к Сасанидскому Ирану повлияла на формирование в Армении особой картины мира, повлёкшей за собой и становление армянской идентичности. Именно благодаря политике иранизации Ездигерда II армянский народ осознал свою национальную самобытность. Политика персидского двора не достигла ожидаемых результатов и не увенчалась успехом, но, вместе с тем, не желая того, позволила армянскому народу осознать свою идентичность, что стало определяющим фактором в деле формирования их картины мира и осознания самих себя в этом мире. Именно этот период представляет наибольшую ценность в поиске корней формирования армянского национального самосознания и стремления к поиску собственного пути развития.

Одновременно с этими событиями императором Маркианом по согласию с папой Львом I был созван Четвёртый Вселенский собор. Собор в Халкидоне состоялся без участия представителей закавказских Церквей; узнав о решениях Собора, Армянская, Грузинская и Албанская церкви отказались их признать, увидев в учении о Двух Природах Христа возрождение несторианства. Поместный собор 491 года в армянской столице Вагаршапате, на котором были представители Армянской, Албанской и Грузинской Церквей, отверг халкидонские постановления. Такое решение Поместного собора предопределило ухудшение отношений между Арменией и Восточной Римской империей. Вскоре в империи началась волна гонений на еретиков, многие из которых в поисках спасения бежали в сасанидский Иран.

Таким образом, оказавшись разделённой между двумя противоборствующими державами, Армения, желая восстановить своё суверенное состояние, использует выгодные политические, экономические и социальные условия, предоставленные персидскими властями.

Список использованных источников и литературы

1. Арутюнян Б.А. Административное деление закавказских владений сасанидского Ирана согласно труду Елишэ. // Кавказ и Византия. №1. Ереван, 1979.

2. Дмитриев В.А. Борьба Римской (Византийской) империи и сасанидского Ирана за преобладание в Передней Азии (III–VII вв.). Псков: ПГПУ, 2008.

3. Егишэ. О Вардане и войне Армянской. Ереван, 1971.

4. Орманян М. Армянская церковь. Финляндия. 2006.

5. Сукиасян А.Г. Общественно-политический строй и право Армении в эпоху раннего феодализма. Ереван, 1963.

6. Тер-Саркисянц А.Е. Армяне Нагорного Карабаха: История. Культура. Традиции. М., 2015.

Римская Церковь в межгосударственных отношениях Византии в первой трети VI века

Храпов А.В.
доцент Московский государственный лингвистический университет старший преподаватель Московский педагогический государственный университет

Аннотация: В настоящей работе выясняется место Римской Церкви в системе межгосударственных связей ранней Византии, отмечается ее роль в церковно-государственных отношениях и системе взаимодействия с другими Церквами в Византийской империи в первой трети VI века.

Ключевые слова : Римская Церковь, папство, ранняя Византия, церковно-государственные отношения, цезарепапизм, Юстиниан.

Annotation: The present work is concerned with the place of the Roman Church in the system of interstate relations of early Byzantium, its role in Church-State relations and the system of interaction with other Churches in the Byzantine Empire in the first third of the 6th century.

Key words: the Roman Church, papacy, early Byzantium, Church-State relationships, caesarepapism, Justinian

Римская Церковь во все времена своего существования была важным и влиятельным фактором мировой политики. Это касается не только чисто религиозной проблематики или взаимоотношений Церкви и государства. Можно отметить и участие римских понтификов в межгосударственных отношениях Восточной Римской империи в VI веке [9, p. 258–261, 382–385].

В 490 году Рим оказался во власти остготов-ариан, и, хотя последние признавали власть константинопольского императора, оставались федератами, делали они это номинально. Король нового германского государства Теодорих Великий, заняв территории, населенные православными народами, демонстрировал веротерпимость и почти не вмешивался в дела Римской Церкви. Это обстоятельство, вомногом, способствовало усилению независимости папства от восточных императоров [10, c. 191, 296].

Римская Церковь в это временя уже находилась в расколе с Константинополем из-за принятого в 484 г. «Энотикона» императора Зенона, унионального документа, составленного константинопольским патриархом Акакием с целью примирения с египетскими монофизитами, отпавшими от Церкви из-за решений Халкидонского Собора, утвердившего учение о двух природах во Христе. Так вспыхнула «Акакианская» схизма, продолжавшаяся долгих 35 лет, определившая во многом направление как политики римской кафедры, так и императорской власти [10, c. 309–314].

Уже в 494 г. папа Геласий I бросил вызов претензиям светской власти Византии вмешиваться в дела Церкви, подчеркивая противозаконность этого, и сформулировал теорию о двух силах: «Две силы, августейший император, по преимуществу управляют этим миром, это – священный авторитет архиереев и царская власть, и между ними тем важнее значение священников, что они и за самих царей должны дать ответ Господу на суде Его. Ведь ты знаешь, милейший сын, что, хотя ты по своему достоинству вознесен над всем человечеством, но перед духовными руководителями и тебе надлежит благочестиво склонять главу: в них ты видишь путь к своему спасению и знаешь, что в принятии и (если необходимо) в восстановлении необходимого порядка в совершении святых таинств ты должен подчиняться священству, а не повелевать» (это письмо папы Геласия Ι к императору Анастасию в издании Миня обозначено номером 8) [6, p. 350–351; cр. 10, c. 90; 7, col. 42AB]. Фактически можно говорить о том, что папа в своем послании требует от императора Анастасия отказаться от принципа цезарепапизма, а кроме того, закрепления за апостольской кафедрой привилегий над Вселенской Церковью. [2, р. 194]. Как отмечал в прошлом веке французский историк Церкви Пьер Батиффоль это «письмо навсегда определит духовную самостоятельность и превосходство папы» [2, р.194].

Через 20 лет, когда тот же Анастасий под давлением православных кругов Империи начнет новые переговоры с Римом о восстановлении церковного единства, папа Гормизд выдвинет такие условия церковного мира, что старый император в сердцах ему напишет: «Можете нас оскорблять и нас считать ничем, но не будет того, чтобы нам давали приказания» [4, (No.138.5), р. 565.13–14]. Это письмо императора Анастасия папе Гормизде датируется 11 июля 517 года [2, р. 194; 5, р. 233].

С вступлением на престол Юстина Ι меняется направление церковной политики Империи. Унизительные для Востока требования папы Гормизды под прямым нажимом нового императора и его племянника Юстиниана будут с трудом, но приняты на Востоке. В специальном «Либеллусе» [4, (No. 159), р. 607–610], который должен был подписывать всякий епископ, вступающий в общение с Римской Церковью, заявлялось, что он будет следовать во всем апостольскому престолу и осуждать все ереси («Итак мы, желая не отпадать от сей веры и во всем следуя установлениям отцов, анафематствуем все ереси». [4, (No. 159.4), р. 608.21–22]), делая особый акцент на том, что будет достоин войти в общение с представителем апостольского престола, который сохраняет твердо неповрежденную и истинную христианскую веру («…Надеюсь, что я пребуду с вами в том едином общении, которое проповедует апостольский престол… Обещаю на последующее время не сообщаться с отлученными от общения кафолической церкви, т. е. с несоглашающимися во всем с апостольским престолом, мы обещаем не вспоминать имена их при священнодействиях». [4, (No. 159), p.609.20– 25]) [10, с. 312].

Для Юстиниана этот последний документ на многие годы стал знаком восстановленного союза Рима с Восточными Церквами, «выражением вселенского общения». В послании к папе Иоанну II от 6 июня 533 г. император подчеркивает, что желает видеть рост чести и авторитета римского престола: «(8) Воздавая почесть апостольской кафедре и вашей святости, к чему, как подобает, всегда мы стремились и стремимся, почитая вашу благодать [как] отца, всё, что относится к церковному положению, мы спешим донести до вашего сведения, поскольку у нас всегда было большое усердие охранять единство вашей апостольской кафедры и положение святых Церквей Божьих, которое до сих пор имелось и оставалось неизменным, не встречая противоречия. [9] И поэтому мы поспешили объединить всех священников всего Востока и подчинить кафедре вашей святости. [10] Итак, мы посчитали необходимым в настоящем [письме] довести до сведения вашей святости то, что было сделано, хотя явно и несомненно, и согласно с апостольским учением вашей кафедры всегда твёрдо охраняемым и проповедуемым священниками. [11] Ибо мы не дозволяем, чтобы что-либо, относящееся к положению Церквей, хотя явно и несомненно то, что делается, осталось в неведении вашей святости, поскольку [она] есть глава всех святых Церквей. Прежде всего же, как было сказано, мы стремимся возрастить честь и авторитет вашей кафедры» [3, (1.1.8), p.11]. Это послание было с удовлетворением воспринято в Риме. 24 марта 534 г. последовал ответ Иоанна IIимператору: «[2] Ведь нет ничего, что светило бы ярче, чем правая вера в императоре; и нет ничего, что было бы настолько лишено возможности падения, как истинная религия… [4] Ибо это то, что укрепляет ваше правление, то, что сохраняет ваше царство. Ведь мир Церкви, единство религии, охраняет вознесенного ввысь виновника свершившегося в дарованном ему спокойствии» [3,(1.1.8), p.10].

В 20–30 гг. VI века, т.е. в последние годы правления Теодориха Великого и его преемников, папство стало использоваться остготскими королями как инструмент в их дипломатических отношениях с Константинополем. Папа Иоанн I и Агапит были вынуждены возглавлять посольства в Византию для решения важных для правителей остготов проблем межгосударственных отношений с византийцами.

В первым случае, в 525 г. папа Иоанн должен был убедить императора Юстина отменить незадолго до этого принятые в Империи антиарианские меры. Вероятно папе этого не удалось добиться, и, поэтому, по возвращении в Рим он был брошен в Равенне в темницу, где вскоре скончался (†18.05.526). Тем не менее, правда уже после смерти Теодориха (†30.08.526), вероятно в 527 г. в новом эдикте Юстина и Юстиниана против всех еретиков, которым поражались в правах и подвергались преследованию с конфискациями, ссылками и смертными казнями язычники, самаритяне, манихеи и различные ответвления еретиков, ариане получили некоторый иммунитет: «Рассматривая то, что мы часто причисляем готов среди наших преданных союзников, которым ни их природа, ни их прежняя жизнь не дали разума (чтобы быть православными), мы до некоторой степени смягчаем строгость (законов) к ним, и разрешаем им быть нашими союзниками и награждать почестями, как нам покажется лучшим» [3,(1.5.12(17)), р. 54].

Во втором случае, король Теодат отправил папу Агапита весной 535 г. в Константинополь, надеясь предотвратить готовившуюся с целью захвата Италии войну Византии с остготами. Папа прибыл в столицу империи в начале 536 г. Его так же, как когда-то Иоанна Ι, торжественно встретил император. Но Юстиниан в ответ получил упрек от папы за поддержку монофизитов и давление на Церковь. Более того, папа требовал от императора поддерживать православное учение о двух природах во Христе, когда-то утвержденное на Халкидонском Соборе. В жизнеописании папы Агапита, сохранившемуся в LiberPontificalis (LVIIII), приводятся его ответ на угрозу Юстиниана отправиться в ссылку, если он не согласится с Анфимом, занимавшим в этот момент патриарший константинопольский престол и вступившим в общение с умеренными монофизитами экс-патриархом Антиохийским Севиром и Феодосием Александрийским: «Я, правда, грешник к христианнейшему императору Юстиниану захотел прийти; теперь же обнаружил Диоклетиана; что касается угроз твоих, я не боюсь… Однако, чтобы ты понял, что ты не крепок в христианской вере, пусть твой епископ исповедует, что две природы во Христе» [8, p. 287].

Папа Агапит добился суда над Анфимом, который, однако, состоялся уже после смерти понтифика (†22.04.536) в мае – июне 536 г. Примечательно, что на этом Соборе было провозглашено, что в Церкви нет ничего, что можно было бы сделать вопреки воле и приказу императора. Правда, патриарх Мина тут же признал, что его Церковь следует апостольскому престолу и ему повинуется, поддерживает общение с ним, и осуждает тех, кого тот осудил (в актах этого Собора содержится следующая реплика патриарха Мины: «Святейший архиепископ сказал: Мы полагаем, что ваша любезность не находится в неведении относительно воли и ревности благочестивого нашего императора, которые он имеет к православной вере нашей: и ничему из того, что в святейшей церкви происходит, не подобает совершаться помимо его воли и приказа. Итак, в настоящее время мы просим вашу любезность утихнуть, чтобы мы получили время довести до самих своих ушей то, что вами было провозглашено. Мы же, как знает ваша любезность, апостольскому престолу следуем и повинуемся; с его причастниками мы имеем общение; и осужденных им и мы осуждаем») [1,p. 181.35–182.5].

Из изложенного можно заключить, что место Римской Церкви в сфере межгосударственных связей Византийской империи в первой трети VI века было весьма скромным, однако это отнюдь не умаляет роли папства как важного центра влияния в складывавшихся в этот же период межцерковных и церковно-государственных отношениях.

Список использованных источников и литературы

1. ActaConciliorumOecumenicorum / Ed. E. Schwartz. B., 1940. T. 3.

2. Batiffol P. L‘Empereur Justinien et le Siege apostolique // Recherches de science religieuse. Paris, 1926. T.16.

3. Codex Iustinianus / Ed. P. Krueger// Corpus Iuris Civilis. B., 1892.

4. CollectioAvellana // Corpus ScriptorumEcclesiasticorumLatinorum / Ed. O. Guenther. Vienna, 1898. Vol. 35.

5. Frend W. H. C. The Rise of the Monophysite Movement. Cambridge, 1972.

6. Gelasii IEpistula 12 // EpistulaeRomanorumPontificum / Ed. A. Thiel. Braunsberg, 1868.

7. Gelasius I.Epistula VIII. Ad AnastasiumImperatoremmpopulum// Patrologiae cursus completus. Series latina. P., 1862. Vol.59.

8. Le Liber Pontificalis /Texte, introduction et commentaire, par l‘abbé L. Duchesne. P., 1886. T.1.

9. Stein E. Histoire du Bas-Empire : In 2 t./Publ. par J.-R.Palanque. P., 1949. T. II.

10. Болотов В. В. Собрание церковно-исторических трудов. М., 2002. Т. 4.

Этические взгляды Николая Мистика как средство защиты Византии от войн с Болгарией

Гусарова С.В.
аспирант Московский педагогический государственный университет

Аннотация: Статья посвящена выявлению и анализу миротворческих приемов, которые использовал патриарха Николай Мистик в диалоге с болгарским правителем Симеоном I. Религиозные ценности константинопольского первосвященника помогли уберечь Византию от очередного нападения болгар в тяжелый период отсутствия сильной политической власти. Долг перед Богом и людьми являлся главным мотивом деятельности Николая Мистика, а умиротворение Симеона I патриарх считал своей важной пастырской задачей.

Ключевые слова: Николай Мистик, патриарх, миротворец, Симеон I.

Annotation: The article is devoted to the identification and analysis of peacekeeping techniques used by Patriarch Nikolai Mystic in his dialog with the Bulgarian ruler Simeon I. The religious values of the High Priest of Constantinople helped to protect Byzantium from another attack by the Bulgarians during the difficult period while the strong political power was absent. Duty before God and people was the main motive for Nicholas Mystic, and he considered the appeasement of Simeon to be his most important pastoral task.

Key words: Nikolai Mystic, patriarch, peacemaker, Simeon I.

Данная статья посвящена выявлению и анализу миротворческих приемов, которые использовал византийский патриарх Николай Мистик (901–907; 912–925 гг.) в письмах к болгарскому царю Симеону I (893– 927 гг.). Нам известны 27 таких посланий, написанных в промежутке с 912 по 925 гг. Ответы Симеона I не сохранились, однако об их общем содержании можно судить по письмам самого патриарха и по проявлениям внешней политики болгар.

«Блаженны миротворцы, ибо они будут наречены сынами Божиими» – говорил Христос в Евангельском сюжете о Нагорной проповеди. Ревностый христианин и первосвященник, Николай Мистик стремился тщательно претворять эту Иисусову заповедь в жизнь.

После смерти василевса Александра II (912–913 гг.), патриарх Николай I возглавил регентский совет при малолетнем Константине Багрянородном (905–959; 913–959 гг.) и временно соединил в себе светскую и духовную власть. Патриарх пытался предотвратить очередную войну между империей и болгарами при помощи заключения нового даннического договора. При этом Византия была готова поступиться значительными материальными средствами и отдельными территориями. Однако это не удовлетворило желаний Симеона, который целенаправленно двигался к византийскому трону, в связи с чем Николай Мистик писал: «Измени свои требования на достижимые: такие, например, как увеличение суммы золота или одежд, возможно, даже части территории. Если есть в твоем сердце какое-либо боговдохновенное отношении к миру Христа, дай нам знать, о том, чего желаешь» [1, с. 217]. Фактически болгарский царь предлагал бескровный захват наиболее развитого и богатого государства своего времени и это требование, очевидно, было неудовлетворимо. Святитель в этой частной переписке выступал одновременно имперским дипломатом с широкими полномочиями, которые, однако, никем не прописывались и не регламентировались. Отечественный политолог Устян А.Р. назвал идеи патриарха религиозным прагматизмом, указывая на их совпадение с практическими интересами Византии [6].

В августе 913 года патриарх отправился в болгарский стан для переговоров. Симеон I согласился снять осаду Константинополя после того, как регент пообещал в будущем устроить матримониальный союз между дочерью болгарского царя и Константином Багрянородным. [4, с. 347]. И хотя впоследствии эта договоренность нарушилась византийцами, миротворческая деятельность Николая Мистика не прошла бесплодно. Благодаря стараниям патриарха в период отсутствия в Восточной римской империи твердой власти, дипломатическими методами была устранена военная угроза. Византия выиграла время для подготовки боевых действий против болгар.

Попытки найти компромисс в вопросе перезаключения мирного договора не увенчались успехом, тогда патриарх пробовал испугать Симеона масштабностью кампании против болгар, которую развернули греки накануне своего наступления в августе 917 года, например, он сообщал: «Страшное движение подготовляется или скоро подготовится царским старанием против твоей власти и вашего рода. Русские, печенеги, аланы, угры – все договорены и все поднимутся на войну. Однако едва ли Симеона могли поколебать такие приготовления, поскольку сами болгары еще раньше греков стали нанимать для военных походов представителей все тех же народов» [1, с. 332].

Святитель апеллирует к сыновним и религиозным чувствам, указывая на боголюбивую жизнь отца Симеона Бориса I (852–889 гг.), насадившего в Болгарии христианство через отношения с Константинопольским патриархатом: «Я прошу тебя (Сын мой) ответить в соответствии с твоей честью и добротой: если бы он, прибывающий в лике святых на небесах, все еще присутствовал в жизни и видел как ты себя ведешь, видел объявление и начало войны, что бы он сказал? Что ты делаешь, сын мой? Почему ты порочишь мою славу? Почему разрушаешь труд, который я совершил с Божьей помощью, ведь это моя и твоя гордость, гордость всего нашего народа? Почему ты сводишь на нет достижения, за которые люди во все века благословляли бы меня и мое поколение, и навлекаешь на себя и меня ни с чем несравнимые потери?» [1, с. 338].

Красной нитью сквозь все без исключения письма святителя идет воззвание к религиозным чувствам, которое выражается в увещеваниях, основанных на текстах Писания, в упоминании ужасов посмертных мук и в рефлексии самого Николая Мистика. Примечательно, что источником зла патриарх называл не конкретных людей. Для святителя совершенно естественным представляется обольщение Симеона князем мира сего, заражением его семенем властолюбия, вследствие чего патриарх пытался достучаться до сознания болгарского правителя, в частности, в таких строках: «Что это, сын мой? Какой злой дух, завидуя твоей славе, привел тебя, чтобы ты наследовал имя узурпатора? Насколько лучше было бы назваться "князь, назначенный Богом", чем "узурпатор"! Какой яд змей изрыгнул в уши сына моего?» [1, с. 252– 253] Делом собственной чрезвычайной важности считал патриарх переговоры с Симеоном, поскольку был уверен, что Господь спросит с него, как с пастыря, как он пас овец Его. Несмотря на то, что в 918 году по инициативе царя в Болгарии установилась автокефальная церковь, Николай не перестал обращаться к Симеону со словами «Сын мой» и по-прежнему считал его своим заблудшим духовным чадом. В том же послании святитель предупреждает его о событиях иной жизни: «И на Страшном суде я буду стоять рядом с тобой и свидетельствовать против тебя, скажу, что не игнорировал твое стремление впасть в это преступление, не пренебрегал твоим спасением, но был готов спасти тебя и отвести от рокового неповиновения твоей души, и от ввержения ее в бездну нерасторжимого осуждения» [1, с. 385]. Основообразующей внешнеполитической идеей, которую Николай Мистик пытается донести до болгарского царя, является утверждение из Ветхого Завета, согласно которому Господь положил предел обитания каждому народу.

Святитель чувствовал себя в ответе за души всех греков, поэтому перспектива ухода из жизни тысяч христиан в период военного времени являлась для Николая Мистика личной духовной трагедией. Деятельное изучение Евангелия и трудов Отцов Церкви формирует индивидуальное православное сознание, которое работает на службу окружающих людей.

Выявив и проанализировав различные приемы, с помощью которых Николай Мистик пытался предотвратить военные конфликты между Византией и болгарами, мы можем сделать вывод о том, что святитель был личностью с незаурядной силой духа, следовавший строго своим внутренним ценностям, готовый терпеть пренебрежение к собственному высокому положению ради спасения христианских душ. Письма патриарха демонстрируют феномен индивидуального христианского сознания, служившего целому государству. Николай Мистик оградил Константинополь от вторжения болгар в тяжелый в политическом отношении период для Византии. Он вошел в историю как самоотверженный добросовестный пастырь, чей опыт назидателен для духовных лиц и мирян. За свои множественные заслуги и подвижническую жизнь Николай Мистик был причислен к лику святых.

Список использованных источников и литературы

1. Nicholas I Letters by Jenkins R.J.Н., Westernik., Dombarton Oaks Center of Byzantian Studies Trustees for Harvard University. Washington, 1973.

2. Диль Ш. Византийские портреты. М., 2011.

3. Иванов С.А. Византийское миссионерство. М., 2015.

4. Лебедев А.П. Исторические очерки состояния Византийско-Восточной церкви от конца XI до середины XV века. СПб., 2012.

5. Литаврин Г.Г Византия, Болгария, Древняя Русь. СПб., 2014.

6. Устян А.Р. Политические и философские воззрения константинопольского патриарха Николая I, Мистика (901-907) [Электронный ресурс] URL: http://socius.ru/backup/portal/publish/nicolo_1.htm (дата обращения: 25.03.2018).

К вопросу об идеологическом обосновании войны в Византии в IV–VI веках

Булдаков В.А.
преподаватель истории Медицинский колледж № 5 г. Москвы

Аннотация : В идеологических принципах обоснования войны христианская вера не могла не отразиться. Став одной из основ государственного строя, религия изменила и отношение ромеев к войне. Византийское военное дело в IV–VI вв. развивалось напрямую под влиянием новой идеологии, изменив, как и отношение к войне, так и обоснование военных действий в отношении врагов Империи.

Annotation: In the ideological principles of justifying the war, the Christian faith could not but be reflected. Becoming one of the foundations of the state system, religion changed the attitude of the Romans to the war. Byzantine military science in the IV–VI centuries. developed directly under the influence of a new ideology, changing both the attitude to the war and the justification of military actions against the enemies of the Empire.

Ключевые слова : Византийская империя, Идеологическое обоснование войны, Маврикий, Ориген, Христианство.

Key words The Byzantine Empire, The ideological basis of the war, Maurice, Origen, Christianity.

Понимание войны с точки зрения христианства противоречиво для истории культур, в которых данная вера играла главенствующую роль. С одной стороны она может проявляться агрессивно, как например западноевропейская цивилизация в эпоху Крестовых походов, с другой стороны достаточно миролюбиво, на примере Византийской империи. Хотя формально и не была выработана в христианском мире идея войны против «неверных», элементы противостояние с другими религиями присутствовал. Например, тринадцатый канон св. Василия Кесарийского: «Убиение на брани отцы наши не вменяли за убийство, извиняя, как мнится мне, поборников целомудрия и благочестия. Но может быть добро было бы советовати, чтобы они, как имеющия нечистые руки, три года удержалися от приобщения токмо Святых Тайн» [7]. Но в Евангелии от Матфея сказано: «И вот, один из бывших с Иисусом, простерши руку, извлек меч свой и, ударив раба первосвященникова, отсек ему ухо. Тогда говорит ему Иисус: возврати меч твой в его место, ибо все, взявшие меч, мечом погибнут.» [5, гл. 26, с. 51–52] Что приводит к возникновению вопроса, как же византийские христиане относились к вопросам войны?

Христианский апологет III в. Ориген утверждал, отвечая языческому философу Цельсу, что христиане создали новое воинство, не сражающееся с мечом в руках, но молящееся за государство, а молитвы – это причина существования его [9, с. 73]. Идеи в произведении Оригена явно выражали воззрения многих христиан, существовавших в враждебном окружении, и если оно перестанет быть враждебным, то война исчезнет как явление. Но пока этого не произошло, война остается неизбежным злом, необходимостью. Но с приходом к власти императора Константина ситуация меняется радикально. Во-первых, земной правитель, избранный Господом, фигура более приемлемая, нежели чем языческий властитель. Во-вторых, Миланский эдикт 313 г. и Собор в Арле дали разрешение христианам вступать в ряды имперской армии [4, c. 505]. В поддержку выступают церковные деятели IV в. митрополит Афанасий Александрийский, Августин Блаженный и епископ Милана Амвросий, объявляя готовность христиан вступить в армию ради борьбы с врагами государства достойным похвалы деянием, хотя все трое и предполагали, что кровопролитие не является столь необходимым действом [1, c. 614– 615; 6, с. 29–30].

Далее во времена Феодосия I христианство становится официальной государственной религией, а нехристиане постепенно удаляются с государственной службы. К концу IV в. появился запрет на привлечении к службе в армии нехристиан. Хотя с другой стороны вопрос о военной службе стал делом личного выбора жителей христианской империи, но защита государства от внешних врагов, защита христианства, освобождение территорий от нехристиан, варваров и еретиков оставалась приоритетной задачей. Война и убийства не являлись похвальным и достойным мероприятием, оставаясь всё также «неизбежным злом» [4, c. 507].

Данная концепция развивается в течение последующих двух веков, становясь прагматичной и частью имперской пропаганды, идеологической борьбы Византии с внешним миром. Византийская государственность, не смотря на религию, должна была отстаивать свою территориальную целостность и защищаться против внешней агрессии. Следствием чего реализация необходимости военных действий против врагов Империи была обязательна. Враги Империи в первую очередь становились врагами христианства, а значит и война против них оправдана. В основе же данного парадокса лежали сугубо практические воззрения. [6, гл. V] Также религиозный фактор становился особым поводом для войны, когда на территории соседних государств начинали преследовать христиан. Частностью являются Персидские войны против Сасанидского Ирана, начавшиеся в 421 г. н.э. вследствии гонений христиан зороастрийцами на территории Армении, продолжавшиеся и на протяжении VI века. По большей части конфликты между двумя державами были связаны с вопросами контроля границ на Кавказе, но идеологический контекст присутствует. О конфликтах с персами в конце VI в. мы имеем источник за авторством Маврикия [8, кн. XI, гл. II] и подробнейший разбор британского учёного-антиковеда Майкла Витби в его монографии об василевсе Маврикие [3].

Становление христианской идеологии в византийском военном деле сыграло одну из ключевых ролей во внешней политики Восточной римской империи. Не смотря на трудности из-за постоянного давления со стороны внешней угрозы и вопросов веры в области отношения к военному делу с точки зрения христианства, византийцы смогли использовать христианскую идеологию как источник обоснования сопротивления внешней агрессии, не выработав в IV–VI вв. принципов «священной войны против неверных», а лишь используя её в своих практических целях.

Список использованных источников и литературы

1. Dvornik E. Early Christian and Byzantine Poltical Philosophy. Washington. 1996. T.2.

2. Taft R.F. War and peace in the Byzantine divine liturgy. // Peace and War in Byzantium / Ed. Miller T.S., Nesbit J.S., Washington, 1995. P. 17–32.

3. Whitb, M. The Emperor Maurice and his Historian. Theophylact Simocatta on Persian and Balkan Warfare. Oxford, 1988.

4. Банников А.В., Морозов М.А. Византийская армия (IV–XII вв.). СПб., 2013.

5. Евангелия от Матфея [Электронный ресурс] URL: http://www.patriarchia.ru/bible/mf/26/ (дата обращения 27.03.2017).

6. Евсевий Памфил. Жизнь блаженного василевса Константина. / Пер. СПбДА под ред. А. А. Калинина. («Византийская серия»). М., 1998.

7. Канонические послания Святого Василия Великого (с краткими толкованиями). Книга Правил святых Апостолов, Святых Соборов, Вселенских и Поместных, и Святых Отцов. М., Синодальная типография, 1893. [Электронный ресурс] URL: http://mstud.org/library/canons/basil00.htm (дата обращения 20.03.2017).

8. Маврикий. Стратегикон. Изд. подг. В. В. Кучма. – СПб.: Алетейя, 2004.

9. Ориген. Против Цельса. // Перевод с греч. был сделан Л. Писаревым в 1912 г. [Электронный ресурс] URL: http://mstud.org/library/o/origen/celsus0.htm (дата обращения 20.03.2017).

Византийская идентичность как фактор межэтнических отношений внутри Империи в XI-XII веках

Суходольский Д.Н.
магистр истории Московский педагогический государственный университет

Аннотаци я: В данной статье рассматривается вопрос о самоидентификации византийцев в XI–XII веке и о степени влияния византийской идентичности на межэтнические отношения внутри Империи.

Ключевые слова: Византийская империя, Византия, идентичность, межэтнические отношения.

Annotation: This article contains information about the self-identification of Byzantines people in the XI–XII centuries and about the influence of byzantine identity on inter-ethnic relationship into the Empire.

Key words : Byzantine empire, Byzantine, identity, inter-ethnic relationship

Человек, его место в мире, его представления о мире, о себе и о «чужом» всегда занимали важное место в умах человечества. Такие вопросы поднимались не только отдельными индивидами, но и являлись важной составляющей государственной политики многих стран во все времена. От наличия оформленной концепции идентичности, которая позволяла консолидировать общество и избежать сепаратизма, зависело единство и процветание государства.

В современном же мире эти вопросы стоят еще более остро. Активное становление глобального открытого мира, формирование космополитичных сообществ, вопросы мультикультурной политики и национализма ставят перед исследователями ряд важных задач, среди которых как можно выделить вопросы собственной идентичности и связей между «Своим» и «Чужим».

В контексте данной проблемы представляется полезным обратиться к истории Византийской империи VII–VIII веков. Именно в этом государстве в рассматриваемый период произошло огромное количество социальных и внешнеполитических потрясений, которые актуализировали вопросы восприятия «Другого» в крайне острой степени. Кроме того, познать, понять и принять. Другого невозможно без понимания того, кем ты являешься. Таким образом, особую важность приобретают не только попытки идентифицировать другого, но и вопросы собственной идентичности. Как отмечала известный российский историк С.И. Лучицкая: «Оппозиция «свои» – «чужие» присуща человеческому сознанию во все эпохи и имеет фундаментальное значение для раскрытия специфики любой культуры и ее самосознания» [8 с. 7].По этой причине для понимания того какое место «Другой» занимал в системе византийской идентичности нам необходимо в первую очередь обратиться к ее ключевым особенностям.

Как отмечает большинство зарубежных [1, p. 4], [2, p. 15] и отечественных [3; 7, с. 3] исследователей, византийская идентичность базировалась на трех столпах – римская политико-правовая культура, православное христианство и эллинизм. Политико-правовое наследие Рима выражалось в общей преемственности римской имперской идее, сохранности традиции управления и самоуправления, а так же в продолжавшем свое действие римском праве. Конечно, очевиден тот факт, что влияние христианства на политико-правовую сторону византийской идентичности имело достаточное значение. На что указал еще советский и российский византинист И.П. Медведев, отмечая, что римское право испытало значительную долю христианизации в период с конца VII века до начала IX века [9, c. 22].

Таким образом, римское наследие было в значительной степени переработано и пересмотрено византийской властью и адаптировано под современные и актуальные реалии. Третий элемент – эллинизм, нашел наибольшее проявление в двух факторах – повышенному интересу к античной культуре и философии и греческом языке, которые во время правления императора Ираклия стал основным языком Империи во всех ее сферах.

Исходя из этого, на протяжении всей своей истории византийцы ассоциировали себя с Римской империей, православной формой христианства и эллинской культурой, что давало им пусть и широкое, но достаточно конкретное определение идентичности. Однако главный вопрос заключается не в том, как «коренные» византийцы, которые по рождению были греками или эллинизированными иноплеменниками без чувства дихотомии осознавали себя, а как они осознавали «Других» в составе империи, тех, которые по определенным причинам не соответствовали одному из столпов византийской идентичности.

Помимо этого важно понять то, насколько каждый из этих элементов византийской идентичности был существен для интеграции иноплеменника в общество и то, насколько «полноценным» мог стать иноплеменник, сознательно отказываясь от одного из них. И действительно ли «все проживающие на римской земле согласно 78 новелле Юстиниана и «Василикам» являются римскими гражданами» [9, с. 22], которые равны перед законом. Кроме того, важно ответить на вопрос, насколько, вопреки христианству, провозгласившему идею о том, что «нет больше ни эллина, ни иудея», все еще сильно сформировавшееся в античное время деление людей на варваров и эллинов.

В политических трактатах и хрониках рассматриваемого периода у большинства византийских историографов на первое место выступает причастность именно к римской стороне византийской идентичности. Так, византийский историк XII века Иоанн Киннам чаще всего называет византийцев римлянами [5, c. 11]. Следуя подобной логике таким же образом жителей Империи идентифицируют Никифор Вриенний [4, с. 140] и Анна Комнина [6, c. 55], называя их ромеями. Михаил Пселл и Никита Хониат чаще всего также определяют византийцев как ромеев[10, с. 6] и римлян [11, c. 29] соответственно намного реже отмечая религиозную сторону идентичности [6, c. 273]. Эллинская основа выступает как показатель либо «языческой» стороны того или иного варварского народа[11, c. 80] или применительно к античной философии и культуре [6, c. 270].

Таким образом, на первом месте в структуре византийской идентичности оказываются такие факторы как приверженность римскому праву т.е. признание верховенства власти императора и приверженность православному христианскому учению, этническая сторона вопроса в законодательстве Империи не освещается, однако богатую почву по этому вопросу дают хроники и таки источники, как, например, переписка Феофилакта Болгарского.

В рассматриваемый промежуток времени на территории Империи помимо греческого населения империи проживали такие наиболее крупные группы иноплеменников, как армяне-халкидониты и армяне-монофизиты, болгары, арабы, тюрки и другие [11, c. 113]. Анализируя то, как византийцы относились к данным этническим меньшинствам в составе Империи, мы можем сделать выводы о степени развития и влияния идеи космополитизма в обществе.

Конечно, история взаимоотношений с различными народами была разная, и каждый из них имел собственную культуру, язык и историю, но, однако же можно выделить ряд общих черт. Во-первых, эти иноплеменники по большинству параметров, за исключением армян-монофизитов и некоторых других групп, с формальной точки зрения являлись ромеями – они были православными подданными императора, которые жили в окружении греческой культуры и говорили по-гречески. Однако, на бытовом уровне, особенно в среде византийской элиты, несмотря на тот факт, что она состояла далеко не только из греков, можно проследить предвзятое отношение к иноплеменникам.

Так, например, Анна Комнина, повествуя об ученике Михаила Пселла Иоанне Итале, отмечает следующее: «из-за своей варварской неотесанности он не смог проникнуть в глубины философии, ибо, исполненный дерзости и варварского безрассудства, не выносил учителей, у которых учился, считал, что превзошел всех еще до начала обучения и с первых уроков стал противоречить самому Пселлу» [6, c. 172].

Другими словами, Анна Комнина вспоминает о «варварской природе» Иоанна Итала именно в контексте его впадения в ересь и начала его противостояния с императором. По этой причине главный критерий хорошего иноплеменника для Анны – это верность императору. «И вот Алексей призвал к себе великого этериарха Аргира Карацу (несмотря на свое скифское происхождение, этот человек отличался большим благоразумием и был слугой добродетели и истины) и вручил ему два письма» [6, c. 239]. Так, иноплеменник на службе Империи приобретает положительные качества именно в связи со своей верной службой императору.

С другой стороны, наличие различных религиозных групп в Византийской империи отличных от православного большинства всегда вызывало некоторый дискомфорт. Так, вновь обращаясь к «Алексиадам», мы можем увидеть следующее замечание Анны Комниной: «В это время в столице было много армян. Нил явился искрой среди их готового вспыхнуть нечестия. Нил стал вести частые беседы с Тиграном и Арсаком, которых его учение особенно сильно побуждало к нечестию» [6, c. 275].

Исходя из этого описания Анны, мы отмечаем тот факт, что для нее некоторым показателем потенциальной неверности жителей Византийской империи является не столько этническое происхождение того или иного жителя Империи, сколько его религиозная принадлежность, что подтверждается и другими ее высказываниями. Приведем одно из них: «Кроме всего прочего, на Филиппополь обрушились бедствия из-за множества живших там нечестивцев: этот город поделили между собой армяне, так называемые богомилы – о их ереси и о них самих я расскажу позже в свое время – и богоненавистнейшие павликиане….» [6, c. 395]. В приведенной цитате, как мы можем отметить, армяне вновь выступают как религиозная, а не этническая группа, о чем свидетельствует факт постановки их в один ряд с представителями других еретических течений. Таким образом, приведенные примеры, по крайней мере, по мнению Анны Комниной, иллюстрируют то, что религиозная сторона идентичности в Империи играла куда более важную роль, чем этническая.

Таким образом, исходя из указанных выше примеров, можно сделать определенный вывод о том, что для византийцев куда более важную роль играла христианизация подданных по православному образцу с последующим их подчинением императорской власти, чем этническое происхождение.

Однако, несмотря на этот факт, важно отметить, что, вероятнее всего, в византийском обществе сохранялось определенное недоверие и подозрительность по отношению к иноплеменникам, интегрированным в состав Империи. В случае же определенных неурядиц или вопросах, когда верность иноплеменника ставилась под сомнение, византийцы, незамедлительно спешили напомнить ему об этом.

Другими словами, несмотря на христианскую составляющую повседневной жизни Византийской империи, в византийском обществе неявно, но сохранялось традиционное для античного греческого мира деление людей на эллинов и варваров, что, безусловно, дестабилизировало ситуацию внутри Империи.

Список использованных источников и литературы

1. Kaldellis E. Hellenism in Buzantium: The transformation of Greek Identity and the reception of the Classic Tradition. Cambridge University Press, 2007.

2. Page G. Being Byzantine: Greek Identity before the Ottomans. Cambridge University Press, 2008.

3. Ващева И.Ю. Эллинизм в системе византийской идентичности [Электронный ресурс] URL: https://cyberleninka.ru/article/v/ellinizm-v-sisteme-vizantiyskoy-identichnost (дата обращения 24.03.2018).

4. Вриенний Никифор. Исторические записки (976–1087 гг.). М., 1997.

5. Киннам Иоанн. Краткое обозрение царствования Иоанна и Мануила Комнинов. Рязань, 2003.

6. Комнина Анна. Алексиада/ Вступительное слово, перевод, комментарии и статьи Я. Н. Любарского. СПб, 2010.

7. Литаврин Г.Г. Как жили византийцы. М., 1974.

8. Лучицкая С.И. Образ другого: Мусульмане в хрониках крестовых походов. СПб, 2001.

9. Медведев И.П. Правовая культура Византийской империи. СПб, 2001.

10. Пселл Михаил. Хронография. СПб, 2003.

11. Хониат Никита. История со времени царствования Иоанна Комнина. В 2-х т. Рязань, 2003. Т.1.

Несториане как главная цель миссии византийского дипломата и проповедника Константина Философа в Хазарию

Шумилов Е. Н.
кандидат исторических наук независимый исследователь

Аннотация : В статье рассматривается проблема цели миссии византийского дипломата и проповедника Константина Философа в Хазарию в 861 г. По мнению автора, миссия преследовала своей целью восстановить контроль византийцев над несторианским населением Хазарского каганата, существовавший ранее, для того чтобы с его помощью создать коалицию против русов. Об этом свидетельствует и наказ византийского императора Константину: дать местным жителям поучение о Святой Троице, которого они, как несториане, не придерживались. В ходе дискуссии о вере Константину не удалось достичь поставленной цели. Он смог лишь приобщить к поучению о Святой Троице, т.е. перекрестить, 200 несториан и вернуть на родину до 20 пленных греков.

Ключевые слова : Константин Философ, миссия, Хазария, несториане, дискуссия о вере.

Annotation: The article deals with the problem of the purpose of the mission of the Byzantine diplomat and preacher Constantine the Philosopher in Khazaria in 861. According to the author, the mission was aimed at restoring control of the Byzantines over the Nestorian population of Khazar Kaganate, previously existing, in order to build a coalition against the Rus. This is evidenced by the orders of the Byzantine Emperor Constantine: to give local residents the teaching of the Holy Trinity, which they, like the Nestorians, had not been fulfilled. During the discussion about faith Constantine failed to achieve this goal. He was able only to attach to the teaching of the Holy Trinity, i.e. cross, 200 Nestorians and return home to 20 captured Greeks.

Key words: Constantine the Philosopher, the mission, the Khazars, the Nestorians, the discussion about faith.

Истории миссии византийского дипломата и проповедника Константина Философа в Хазарию в 861 г. посвящена обширная отечественная историография [1]. В ней представлено много толкований и предположений относительно цели миссии, среди которых можно встретить и предполагавшееся крещение правителя Хазарии, и причастность миссии к крещению славян и многое другое. Не ставя своей задачей анализ историографии по данному вопросу, мы предлагаем собственную оригинальную трактовку данных исторических событий. Важнейшим источником по этому вопросу для всех исследователей является «Житие Константина» [16, с.70−93]. Однако в «Житии» основное внимание уделено диспуту о вере, и это обстоятельство не позволяет нам в полной мере понять истинные намерения миссии Константина. А чтобы их уяснить, следует внимательно проанализировать ситуацию, сложившуюся на тот момент, как в Византии, так и в Хазарии.

В июне 860 г. произошло масштабное нападение русов на Константинополь, в результате которого были разграблены его окрестности. Взять город русам не удалось, а на обратном пути их флот погиб во время разыгравшейся на море бури. Свое спасение от северных варваров греки приписали Пресвятой Богородице, так как в ходе осады вокруг стен города они пронесли с молебнами священную ризу Богородицы [16, с. 8−9]. Нападение русов напугало греков и потому они постарались сделать всё для того, чтобы данная катастрофа не повторилась, а для этого необходимо было найти способ защиты от будущих нападений.

Среди соседей русов были хазары, которые могли реально повлиять на них и ослабить их мощь. Еще в конце VIII в. византийцы сумели, используя восстание Иоанна Готского в Крыму, распространить на некоторое время влияние Готской митрополии на территорию Хазарского каганата, где появились подвластные ей епархии, и установить с хазарами дружеские отношения [11, с. 175−176]. В 830-е гг. византийцы оказали хазарам серьезную помощь при отражении русской агрессии, сооружая для них крепости, в числе которых была главная крепость Саркел − резиденция хазарского правителя на среднем Дону [9, с. 39−40].

Однако в тот период победа оказалась на стороне русов: им удалось продвинуться далеко на юг − вглубь хазарской территории. В результате значительная часть владений каганата в верховьях Дона и Северского Донца перешла под их контроль, а граница стала проходить по среднему течению реки Дон, где был установлен для русов, отправлявшихся в торговые поездки, таможенный пост [5, с. 124]. Таким образом, у хазар были причины для конфронтации с русами, и этим обстоятельством хотели воспользоваться византийцы. Тот, факт, что для выполнения дипломатической миссии был назначен Константин − человек, хорошо знавший славянский язык и проводивший крещение балканских болгар, подтверждает это [16, с. 97].

Но для того, чтобы хазары стали союзниками Византии, грекам надо было вновь попытаться поставить под контроль Готской метрополии христиан Хазарии и через них влиять на политику правителей. И здесь могла пригодиться еще одна сторона дарований Константина − опыт полемиста. Неслучайно поэтому он имел прозвище Философ [16, с. 73].

Некоторые современные исследователи придерживаются мнения, что Хазарский каганат являлся еврейским государством [4, с. 100]. С этим суждением трудно согласиться, поскольку влияние иудеев наиболее ярко проявилось лишь в последний период существования Хазарии − в X в. [15, с. 86]. Часто как аргумент используют древнееврейские имена хазарских правителей, чтобы доказать их еврейство. Однако древнееврейские имена были популярны не только у иудеев, но и среди христиан-несториан и старообрядцев [12, с. 544−551]. Эти и другие черты несториан, в частности, не почитание ими икон, сближали их с иудеями. Поэтому неудивительно византийцы порой называли несториан евреями [17, с. 4−34]. Сами же хазары себя евреями не считали. Это видно и из «Жития Константина», где указывается, что они признавали «лишь единого бога, который (стоит) над всеми», а евреи и мусульмане пытались их склонить к своей вере [16, с. 77]. Хазары вспоминали старую дружбу с византийцами и отмечали, что те − «народ великий, от бога царство» имеют [16, с.77]. И этому богу хазары поклонялись, так же как православные и несториане, обращаясь «на восток» (в отличие от последователей Тенгри, которые устремляли свои взоры в небо), но во всем другом следовали своим обычаям [16, с. 77]. Иными словами, хазары признавали, что бог один и для хазар, и византийцев (чем они отличались от евреев и мусульман), но веры (вероучения) были разные. А главным расхождением между православными греками и несторианами являлось учение о Святой Троице, которое последние не признавали, так как не считали Христа равным Отцу [6, с. 72−75].

Правящая верхушка Хазарии вела полукочевой образ жизни и во второй половине IX в. проводила летний период на кочевьях в районе среднего Дона у каменной крепости Саркел. На зиму хазары отправлялись в район северного Дагестана, где находилась первая столица Хазарии − Беленджер (Варачан) [14, с. 27]. Именно сюда и направился в 861 г. Константин с миссией. Район зимовки хазарских правителей был районом распространения несторианства [18, с. 205−224]. В районе Беленджера археологи обнаружили остатки христианских храмов [14, с. 34]. Часть несториан переселилась в район Донбасса и занималась торговлей, виноделием и разведением свиней, находясь под контролем русов. Она была известна здесь под именем мирваты [3, с. 58−59].

Христианство проникло в Хазарию уже в 682 г., когда один из местных савирских князей Алп-Илитвер женился на дочери албанского князя и принял крещение, скорее всего, от албанов, церковь которых тяготела к несторианству [2, с. 188−189]. Епископ Исраил в этот период разрушал языческие святилища и сжигал священные дубы [8, с. 205]. Грузинский мученик, араб по происхождению, Або Тбилисский (ум. в 786 г.) крестился, будучи в Хазарии. Он утверждал, что «хазары были дикими «сынами Магога», не имевшими никакой религии, хотя «признавали наличие единственного Бога» [13, с. 58−59]. Это говорит о том, что крещение хазар было поверхностным, что было характерно для многих народов, ведших полукочевой образ жизни.

Арабский автор аль-Истархи (ум. в 934 г.) указывал, что хазары были христианами, мусульманами, частично язычниками; и только немногие исповедовали иудейскую религию [19, с. 38]. Но эти сведения относились к более позднему периоду. Готовясь к предстоящей миссии, Константин учил языки, в частности еврейский и самаритянский, знакомился с литературой, находясь в Крыму [16, с. 77−78].

Прибыв в ставку правителя хазар, Константин несколько раз участвовал в полемике о вере, как с каганом, так с иудеями. Главным наказом византийского императора ему было: поведать хазарам о Святой Троице [16, с. 77]. И уже на первом пиру были четко обозначены позиции сторон: хазарский каган взял чашу со словами: «Пью во имя единого бога, создавшего всякую тварь». Константин же, взяв чашу, его поправил: «Пью во [имя] единого бога и слова его, которым небеса утвердились, и животворящего духа, от которого вся сила их исходит». На что каган ответил: «Все одно говорим и лишь в том различие, что вы Троицу прославляете, а мы − бога единого, как учат нас Книги» [16, с. 79]. Весьма примечательны слова первого из советников кагана старейшинам иудеев, составившие резюме диспута: «С божьей помощью гость этот ниспроверг наземь всю гордыню сарацинов, а вашу отбросил на иной берег, как нечто нечистое» [16, с. 85].

После диспута Константин обратился с предложением к хазарам: «Кто послушает этого (совета), пусть крестится во имя святой Троицы» [16, с. 85]. На что ему отвечали: «Не враги мы сами себе, и так повелеваем, что с этого дня понемногу, кто может, пусть крестится по (своей) воле, если пожелает. А тот из вас, кто на запад кланяется, или еврейские молитвы читает, или держится веры сарацинской, скоро смерть от нас примет» [16, с. 85].

Несмотря на такое громкое заявление хазар, убедить их в правильности учения о Святой Троице Константину так и не удалось.

Он смог окрестить, а точнее перекрестить в православие, лишь 200 человек. Миссия Константина закончилась неудачей, а поэтому союз Византии и Хазарии не состоялся. Единственное, что ему удалось сделать: освободить из хазарского плена около 20 греков [16, с. 85].

Большое место в «Житии Константина» уделено его полемике с евреями, но спорить с ними о Святой Троице было бессмысленно. Но после дискуссии, особенно в начале X в., влияние евреев на верхушку хазарского общества заметно выросло. Арабский писатель аль-Бакри (1014−1094 гг.), использовавший не дошедшие до нас письменные источники, сообщает, что правитель хазар, прежде бывший язычником, сначала «принял христианство», но затем по совету одного из своих наместников устроил диспут, после которого обратился в иудейство [7, с. 61].

Список использованных источников и литературы

1. Укажем лишь некоторые из них, более поздние по времени: Левченко М. В. Очерки по истории русско-византийских отношений. М., 1956. С. 76−77; Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962. с. 333−335; Львов А. С. О записи про Константина-Кирилла Философа в календаре Остромирова евангелия // Советское славяноведение. 1976. № 1. с. 92; Бернштейн С. Б. Константин Философ и Мефодий. Начальные главы из истории славянской письменности. М., 1984. С. 30; Рапов О. М. Русская церковь в IX − первой трети XII в. Принятие христианства. М., 1988. С. 105−106; Черных Е. А. Хазарская миссия Константина Философа: о возможной проповеди Кирилла и Мефодия у восточных славян // Вестник РУДН, серия История России. 2014. № 1. С. 64−74.

2. Артамонов М. И. История хазар. Л., 1962.

3. Бартольд В. В. Сочинения. М., 1966. Т. IV.

4. Гумилев Л. Н. Открытие Хазарии. М., 2004.

5. Ибн Хордадбех. Книга путей и стран. Баку, 1986.

6. Иеромонах Илларион (Алфеев). Ассирийская Церковь Востока: взгляд на историю и современное положение // История Древней Церкви в научных традициях XX века. Материалы церковно-научной конференции, посвященной 100-летию со дня кончины В. В. Болотова. СПб., 2000.

7. Известия ал-Бекри и других авторов о Руси и славянах. Часть 1 // Записки Императорской Академии Наук. Том 32. Приложение № 2. Спб., 1879.

8. История агвян Моисея Каганкатваци, писателя X в. СПб., 1861.

9. Константин Багрянородный. Об управлении империей. М., 1991.

10. Кузенков П. В. Поход 860 г. на Константинополь и первое крещение руси в средневековых письменных источниках // Древнейшие государства Восточной Европы. 2000. Проблемы источниковедения. М., 2003.

11. Кулаковский Ю. А. К истории Готской епархии (в Крыму) в VIII веке // Журнал Министерства народного просвещения. 1898. № 2. Отд. 2.

12. Никитина С. Е. Об имени собственном в русских конфессиональных группах // Семиотика, лингвистика, поэтика: к столетию со дня рождения А. А. Реформатского. М, 2004.

13. Памятники древнегрузинской агиографической литературы. Тбилиси, 1963. Вып. I.

14. Плетнева С. А. Хазары. М., 1976.

15. Путешествие Ибн Фадлана на Волгу. М.: Изд-во АН СССР, 1939.

16. Сказания о начале славянской письменности. М., 1981.

17. Хазанов А. М. Евреи в раннесредневековой Византии // Вестник Еврейского университета. 1994. № 1 (5).

18. Ханбабаев К. М. Христианство в Дагестане в IV – XII вв. (Начальный этап распространения) // Южнороссийское обозрение. Вып. 16. Ростов-на-Дону, 2003.

19. Штампфер Ш. Были ли хазары иудеями? // Научные труды по иудаистике: Материалы XVIII международной ежегодной конференции по иудаистике. М., 2011. Т. II.

Вклад слависта Ю.И. Венелина в Болгарское Возрождение

Матвеенко В.Э.
кандидат педагогических наук, доцент Российский университет дружбы народов

Аннотация: Статья посвящена творчеству историка, слависта, филолога и фольклориста Юрия Ивановича Венелина, ставшего идеологом болгарского освободительного движения в середине XIX века и своей научной деятельностью повлиявшего на национальное возрождение Болгарии. Ю.И. Венелин совершил научную экспедицию на Балканы, где собрал богатый фольклорный, языковой и исторический материал, написал первую грамматику болгарского языка, издал первую книгу по истории болгар. Ученый научно обосновал родственность болгарского и русского народов, им первым было составлено полное описание болгарского языка. Книги Ю.И. Венелина по болгаристике инициировали подъем национального сознания болгар, имя Юрия Венелина символизировало борьбу народа против турецкого рабства. В настоящее время имя Ю.И. Венелина забыто не только российской, но и мировой научной общественностью, а его вклад в болгарское Возрождение несправедливо недооценен.

Ключевые слова : Юрий Иванович Венелин; болгарское возрождение; национально-освободительное движение в Болгарии.

Annotation: The article is devoted to work of Yu.I. Venelin, who made scientific researches about Bulgarian language and Bulgarian national roots. Scientist Yu.I. Venelin was the ideologist of Bulgarian national liberation movement in the middle XIX century, he made a great contribution in Bulgarian national Renaissance. Yu.I. Venelin organized a scientific expedition to Balkans, collected rich folk, language and historical material, wrote the first Bulgarian grammar book. He scientifically proved the affinity of Bulgarian and Russian nations. He was the first scientist, who described Bulgarian language. Yu.I. Venelin‘s books about Bulgarian language and history initiated the rise on Bulgarians‘ national identity. Name of Yu.I. Venelin was a symbol of national fight for independence from Turkey (Ottoman empire). Nowadays his name is unjustly forgotten in science, his contribution in Bulgarian Renaissance is underestimated.

Key words : Yu.I. Venelin, Bulgarian national liberation movement.

Как известно, с 1396 года по 1878 год Болгария была порабощена турками. Турция строго контролировала захваченные территории и проводила на них крайне жестокую политику, например, каждая семья должна была отдавать одного мальчика 14–16-летнего возраста в турецкую армию. Этих мальчиков обращали в ислам, они становились янычарами и воевали на стороне Османской империи. Во время турецкого рабства была уничтожена болгарская патриархия, разрушены монастыри, церкви, памятники христианской культуры. Людей, исповедовавших христианство, подвергали жестоким издевательствам и смерти. Болгары были вытеснены с плодородных земель, некоторые вынужденно приняли ислам. Болгарский народ платил тяжелые налоги османскому правительству, подвергался жестокой эксплуатации со стороны турок, восстания изуверски подавлялись. О зверствах турок по отношению к девушкам и детям написано в летописях, книгах по истории и даже в произведениях Ф.М. Достоевского.

В течение почти пяти веков Болгария была лишена независимости и только благодаря помощи России, ценой жизни российских солдат Болгария освободилась от турецкого гнета в 1878 году. При содействии России независимость от Турции получили также Черногория, Сербия и Румыния. Сегодня 3 марта – день подписания Сан-Стефанского мирного договора между Россией и Турцией – является национальным праздником Болгарии, первым днем после прошедших 500 лет, когда болгары снова могли без страха пойти в церковь и болгарские матери не плакали о своих униженных турецкими солдатами дочерях, сыновьях, обращенных в ислам и взятых в османскую армию. Бесспорно, большую роль в освобождении Болгарии от турок сыграло болгарское национальное движение, набравшее свою силу в середине XIX века. Его яркими идеологами стали Христо Ботев, Васил Левский, Сыби Стойков Попович (Георгий Стойков Раковский) и другие.

Эту статью автор посвятил деятельности вдохновителя болгарского освободительного движения Юрия Ивановича Венелина, российского ученого карпаторосского происхождения, имя которого и труды по болгаристике в настоящее время несправедливо преданы забвению. Однако именно Ю.И Венелин сыграл огромную роль в болгарском национальном возрождении: им было составлено первое полное описание болгарского языка (в то время, когда Болгария еще находилась под властью Турции), на основе лингвистических и исторических данных научно доказана родственность российского и болгарского народов, проведена научная экспедиция в Болгарию и собраны списки болгарских грамот, записаны болгарские народные песни.

Юрий Иванович Венелин – русин, один из основателей науки славистики, выдающийся историк, языковед, этнограф, фольклорист и вдохновитель болгарского освободительного движения против турецкого гнета первой половины XIX в. Он родился 4 мая 1802 г. в селе Большая Тибава (Nagy-Tibava), расположенном в Карпатских горах, получив при рождении имя Георгий Гуца (Georgius Hutza). Учился в Львовском университете на философском факультете, а позже переехал в Россию и поступил на медицинский факультет Московского университета. В Москве познакомился с выдающимися писателями, мыслителями и учеными того времени: М.П. Погодиным (историком, журналистом, академиком Петербургской Академии наук), И.И. Срезневским (филологом-славистом, академиком Петербургской Академии наук), А.С. Хомяковым (писателем, философом, художником, членом-корреспондентом Петербургской Академии наук). С.Т. Аксаковым (известным русским писателем, отцом русских славянофилов – Константина, Ивана и Веры Аксаковых. Ю.И. Венелин давал уроки Константину Аксакову). Эти люди оказали огромное влияние на творчество молодого ученого Ю.И. Венелина.

Ю.И. Венелиным сделан большой вклад в развитие болгарского языка: в 1830 г. Российская академия наук командировала его в научную экспедицию в задунайские земли. Перед отъездом молодой ученый составил программу («Инструкцию») – своего рода план по изучению и анализу болгарского языка, сбору исторических фактов. Маршрут экспедиции начинался от Силистры и проходил по многим городам и землям: Разград, Рущук, Тырново, Ловеч, Девно, Айдос, Бургас, Ямполь и др. Ю.И. Венелин не только исследовал грамматику, морфологию, ударение, синтаксис болгарского языка, но и провел сравнительный анализ болгарского языка к малорусскому, карпаторусскому и великорусскому наречиям, а также собрал богатый лексический материал – список слов, которые присутствуют только в болгарском языке, перевел их на русский. Ученый также выявил турецкие и греческие заимствования в болгарском языке. Во время экспедиции молодой ученый посещал монастыри, где им было найдено 66 грамот, переписанные копии которых он привез в Россию. Грамоты (оригиналы) датированы XIV–XVII вв. Ю.И. Венелин не только сделал списки с этих документов, но и тщательно исследовал их язык и структуру, а также составил подробные комментарии к каждой грамоте.

Ю.И. Венелин упрекал русскую общественность в том, что «непростительно забывать болгар, из чьих рук русские получили Крещение и которые научили их читать и писать» [4, с. 5]. Отдавая болгар в руки турок, забывая их славянское происхождение, «историческая наука совершает преступление против истины» [7, с. 44]. В российском образовании в это время ключевые позиции занимали немецкие профессора, которые пропагандировали прогерманские идеи, «великую роль» немцев в возникновении и развитии европейской (и особенно славянской) цивилизации и отодвигали в сторону, обесценивали, уничижали историю славян. Молодой ученый Ю.И. Венелин был возмущен этим. По рекомендации М.П. Погодина молодой ученый-русин начал писать свой первый труд о славянах «Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом и религиозном их отношении к россиянам», 1829 [2]. Эта книга, полная оригинальных, научно обоснованных, свежих идей открыла двери в становление новой науки славяноведения. Ю.И. Венелин в этой книге настаивает на родстве болгарского народа и славян (а не татар, как утверждали ученые того времени): «Болгаре – племя славянское, одного рода со всеми прочими: россиянами, поляками, чехами, кроатами, словенами, сербами и пр. Язык, которым говорят болгаре, не имеет ни малейшего сходства с языком турок, жидов и армян, с которыми они беспрестанно находятся; они принесли его с собою из Сарматии (то есть из Руси) и он есть славянское наречие, походящее более всех прочих на русский язык» [4, с. 79]. В доказательство этого Ю.И. Венелин проводит анализ болгарских имен, подчеркивает их славянское происхождение (например, Batbajas, или Baianus есть исковерканное имя Боян, имя Аспарух звучит как у южных славян: силюх, ложух, конюх и прочее, болери – по-русски бояре, Boilus и Bulias – воевода или имя Волеслава. Ученый анализирует болгарский язык (имена собственные и нарицательные, наименования должностей, прилагательные), летописные данные о языке, быте, традициях и обычаях болгар, древние поселения. Он отмечает, что «Порта (Турция) воспрещает народу (болгарскому) вводить у себя славянские типографии и высшие училища» [4, с. 80].

После опубликования первой работы Ю.И. Венелин получил славу, но со скандальным оттенком – конкуренты и недоброжелатели поставили на Ю.И. Венелине клеймо «фантазера» из-за его смелых гипотез, противоречащих уже устоявшимся прогерманским теориям об «исторической дикости славянских племен», и неожиданных открытий, подтверждающих историческое богатство, глубокие, древние корни славян. По этой причине современники Ю.И. Венелина (преимущественно немецкие профессора высших учебных заведений России, приближенные к императорскому двору и обласканные российским правительством) не проявили должного интереса к его следующим работам, принципиально игнорировали их, подвергали разгромной критике несмотря на то что эти труды являются серьезными исследованиями в области славянской истории и языка. Изучению богатейшего творческого наследия основателя отечественной славистики посвящены работы немногих ученых (Л.П. Лаптевой, П.В. Тулаева).

В 1837 г. Венелин Ю.И. опубликовал в «Московском наблюдателе» статью «О зародыше новой болгарской литературы» [5], в которой он знакомит читателей с духовной жизнью болгарского народа;

рассказывает о своем путешествии по Болгарии, приводит информацию о болгарских книгах, вышедших в 20–30-е гг. XIX в. (произведения Неофита Рильского, Георги Пешакова, Анастаса Кипиловского и др.). Юрий Венелин предложил создать центры развития болгарской литературы за пределами Болгарии, так как турецкие власти запрещали вести любую культурно-просветительскую работу не тюркофильского толка. Благодаря настойчивости Ю.И. Венелина возникли болгарские культурные центры в Бухаресте, Москве, Одессе и т.д. В этих центрах велась активная борьба за освобождение Болгарии от турецкого ига, за сохранение болгарского языка, письменности, культуры. Труды Юрия Венелина подтолкнули многих образованных болгар к национальной идее. Например, живший в Одессе болгарский торговец В. Апилов был грекоманом, но после прочтения первой книги Ю.И. Венелина «Древние и нынешние болгаре…» вернула ему болгарское самосознание. Под влиянием Юрия Венелина Апилов стал болгарским патриотом, основал бесплатное Габровское училище для детей из всех сословий. Тем не менее, публикации Ю.И. Венелина о болгарах и их тесном родстве с россиянами сыграли ключевую роль в борьбе болгарского народа за национальную независимость и освобождение от турецкого ига. Писатели болгарского Возрождения знали произведения этого талантливого русина и активно использовали его идеи в своей просветительской деятельности. Для них сочинения Ю.И. Венелина стали программой действий по возрождению болгарской нации и ее культуры. Он высоко ценил древнеболгарскую литературу, утверждал, что ни одно из славянских племен не имело такого большого количества рукописей на своем наречии, как болгаре. Анализируя старые славянские и греческие рукописи, ученый пришел к выводу, что христианство было распространено среди болгар задолго до официального его принятия болгарским государством при царе Борисе в 864 г. Ю.И. Венелин доказывал, что Кирилл и Мефодий были болгарами, поэтому они стремились помочь культурному развитию соотечественников. В 40–70-е гг. XIX в., находясь под впечатлением от книг Юрия Венелина о единоначалии болгар и русских, многие представители болгарской молодежи отправились учиться в Россию (Г. Раковский, Хр. Ботев, Н. Бончев, Р. Жинзифов и др.). Имя Ю.И. Венелина стало популярным в Болгарии и символизировало борьбу против турецкого засилья в стране, воскрешало любовь к родному языку, истории и культуре, способствовало развитию патриотической борьбы за родную землю. Еще при жизни ученого болгарский поэт Георгий Пешаков написал «Оду Юрию Ив. Венелину» (1837 г.):

 
Тебе, Юрий Венелине,
Всите чада болгарски
Благодарност ти приносят
Все сердечни, роднински.
Что любив ти си показал
Да пишиш нихен род,
Откаде си ясно теглят,
Чи славянски са народ.
 

Книги Юрия Ивановича Венелина способствовали возвращению духовных традиций болгар после пятисотлетнего пребывания в турецком рабстве к славянским. Ю.И. Венелин – молодой ученый одного народа – оказал мощное идейное, патриотическое влияние на подъем духовной жизни другого народа.

Список использованных источников и литературы

1. Венелин Ю.И. в Болгарском Возрождении / Отв. ред. Г.К. Венедиктов. – М., 1998.

2. Венелин Ю.И. Древние и нынешние болгаре в политическом, народописном, историческом и религиозном их отношении к россиянам. М., 1841.

3. Венелин Ю.И. Древние и нынешние словене в политическом, народописном, историческом и религиозном их отношении к россиянам. Печать с издания 1841 г. М., 2004.

4. Венелин Ю.И. Истоки Руси и славянства / Сост., предисл. и коммент. П.В. Тулаев / Отв. ред. О.А. Платонов. М., 2011.

5. Венелин Ю.И. О зародыше новой болгарской литературы. М., 1838.

6. Влахо-болгарскiя или дако-славянскiя грамоты, собранныя и объясненныя на иждивенiи Императорской Российской Академии Юрiум Венелинымъ. Спб., 1840.

7. Лаптева Л.П. Значение творчества Ю.И. Венелина для болгарского национального Возрождения // Дриновський збiрник. Т. 4 . 2011. C. 43–49.

Англия в межгосударственных отношениях Средневековья

Правление Грифита ап Кинана (1081–1137 гг.) как новая страница в истории англо-валлийских отношений

Часовских Г.А.
бакалавр истории СУНЦ МГУ Школа им. А.Н. Колмогорова

Аннотация : В данной работе на материале «Истории Грифита ап Кинана» демонстрируется постепенное изменение отношений между валлийскими королями и англонормандскими сеньорами. Предлагаются новые объяснения причин данного явления.

Ключевые слова : англо-валлийские отношения, завоевание, дипломатия, Грифид ап Кинан, валлийская марка.

Annotation: A gradual change in the relationship between Welsh kings and Anglo-Norman nobility is examined in the study, basing on «Historia Gruffud vab Kenan». New explanations of causes of this phenomenon are suggested.

Key words: Anglo-Welsh relations, conquest, diplomacy, Gruffydd ap Cynan, the Welsh Marches.

Сложно говорить об «англо-валлийских» отношениях конца XI – начала XII веков. Уэльс в этот период не являлся субъектом международных отношений. В данном регионе, представлявшем собой конгломерат постоянно враждующих королевств с часто изменяющимися границами, не существовало даже номинальной центральной власти, способной проводить определенную политику. Однако об Уэльсе можно говорить, как о едином культурном целом. В Англии, недавно пережившей болезненное нормандское завоевание, главным политическим актором являлся король, но самостоятельную политику в Уэльсе также могли проводить сеньоры Валлийской Марки (Marchia Wallie). Сложную систему взаимоотношений между валлийскими королями, сеньорами Марки и английским королем мы и будем называть «англо-валлийскими» отношениями.

Вильям Завоеватель, судя по всему, считал, что вместе с короной Англии, он унаследовал от англо-саксонских королей притязания на гегемонию над всей Британией. При нем была создана Валлийская Марка: сначала для защиты от валлийских набегов, а затем и для завоевания новых территорий в Уэльсе. Вильям Фиц-Осберн (ум. 1071 г.) был сделан эрлом Херефорда, контролирующим южную границу марки, Роджер Монтгомери (ум. 1094 г.) стал эрлом Шрусбери, ответственным за центральную часть границы, а фламандец Гербод получил Честер и северную границу [9, с. 21–26]. Однако Герборд был пленен в битве при Касселе, и вакантное графство было передано Гуго ‘Lupus‘ д‘Авранш (ум. 1101 г.), сумевшему организовать в своих владениях базу для нормандского завоевания Северного Уэльса. На острие наступления был вассал и кузен Гуго Роберт Рудланский. Продвигаясь вдоль прибрежных низменностей, Роберт смог к 1073 году укрепиться на реке Клуид, где был основан замок Рудлан, а к 1078 году он организовал форпост в местечке Дегануи на реке Конуи, недалеко от центральной части древнего валлийского королевства Гвинед, куда регулярно совершал грабительские набеги [2, с. 30–31].

В то время, как Роберт Рудланский уверенно продвигался в Северном Уэльсе, Грифит ап Кинан (род. ок. 1055 г.) воспитывался в окрестностях Дублина [6, с. 53]. Он был претендентом на трон Гвинеда (Gwynedd), одного из крупнейших валлийских королевств. Нам не известно, насколько Грифит был легитимен в глазах подданных, и был ли вообще его отец Кинан королем. В Хронике Принцев его иногда называют внуком Иаго, более известного короля Гвинеда, правившего в 1023–1039 гг. [1, с. 16]. Его матерью была Рагнхильд, происходившая из рода скандинавских королей Дублина (её дедом по отцу был Ситрик Шёлковая Борода) и местных гэльских королей (отцом её матери был Дунлайнг мак Туатал, король Лейнстера (ум. 1014г.)) [6, с. 54–57;

8, с. 96–97]. Согласно «Истории Грифита ап Кинана», Грифит попросил помощи у Мурхада мак Диармата, после чего в 1075 году отправился с отрядом ирландцев отвоевывать «своё» королевство Гвинед, которое на тот момент было разделено между Кэнуригом ап Риваллоном и Трахайарном ап Карадогом [6 с. 58–59; 1, с. 16]. В этот момент и произошел первый контакт Грифита и нормандцев: «Он [Грифит] отправился морем к замку Рудлан Роберта Рудланского, знаменитого, доблестного и сильного барона, племянника Гуго эрла Честера, и он просил его помощи против врагов, владевших его вотчиной» [6, с. 59]. Роберт обещал поддержку и прислал отряд из шестидесяти человек из кантрева Тегейнл. Очевидно, что таким образом нормандский барон пытался использовать одного из претендентов для дестабилизации королевства Гвинед, что облегчило бы дальнейшее завоевание. Грифит с нормандской помощью смог добиться некоторого успеха: Кэнуриг был убит, Трахайарн побежден и изгнан [6, с. 60–61].

С этого момента отношения Роберта и Грифита кардинально изменились. Грифит напал на замок Рудлан, разграбил его двор, но не смог взять цитадель, куда спрятались остатки разгромленных нормандцев. Однако валлийский король не смог закрепить свой успех, так как, согласно «Истории», среди его людей возникли разногласия, в результате чего ирландские дружинники были перебиты. Этим не преминул воспользоваться Трахайарн ап Карадог, нанесший Грифиту поражение при Брон эр Эру (Bron yr Erw) [6 с. 62–63; 1, с. 16]. Грифит был вынужден вновь бежать в Ирландию.

Очевидно, что Гуго д‘Авранш, Роберт Рудланский, Гварин Шрусберийский и Уолтер де Ласи с успехом воспользовались очередной смутой в королевстве Гвинед. С союзе с королем Поуиса они так разорили плодородные равнины полуострова Ллин, что «земля оставалась опустошенной восемь лет», а население покинуло его пределы. [6, с. 65] Возможно, этот рейд был не единственным.

Однако Грифит вновь собрал армию, состоявшую из ирландцев, датчан и бретонцев и в союзе с одним из сильнейших королей Южного Уэльса Рисом ап Теудуром победил и убил своего врага Трахайарна в битве при Мэнид Карн (1081 г.) [6 с. 67–69; 1, с. 17]. Вернув себе трон Гвинеда, Грифит вновь вынужденно столкнулся с нормандцами, которые уже проникли далеко вглубь его королевства. Поэтому Грифит отправился на встречу с Гуго д‘Авранш и эрлом Шрусбери, намечавшуюся в местечке Риг (Rûg) [6, с. 69–70]. Исследователь Льюис считает, что Грифит отправился туда в поисках признания и поддержки [4, с. 69]. И действительно, валлийский король уже имел опыт как минимум одного взаимовыгодного договора с нормандцами в лице Роберта Рудланского. Однако на этот раз нормандцы не собирались договариваться с Грифитом: он был схвачен и посажен в темницу города Честера.

Королевство Гвинед было обезглавлено, и нормандцы преступили к его оккупации. В Книге Страшного суда содержится запись о том, что Роберт платил королю £40 за Северный Уэльс, что означало признание его прав на все оставшиеся не завоеванными земли Гвинеда. Такое быстрое продвижение нормандских сеньоров, наблюдавшееся не только на Севере, но и в остальных частях Уэльса, заставило валлийского хрониста засвидетельствовать под 1093 годом, что «…франки (ffreink) захватили все земли бриттов» [1, с. 19]. Нормандцы приступили к строительству мотт и бейли в стратегических пунктах Гвинеда для облегчения контроля над завоеванным королевством [6, с. 70]. Причем расположение новых укреплений было очень сходным с сетью замков, построенных в конце XIII века Эдуардом I после окончательного покорения Гвинеда в 1282–1283 гг. [6, с. 70]. В этот период нормандцы были уверены в своих возможностях и проводили политику, полагаясь на военные ресурсы и используя лишь силовую дипломатию. Например, Ордерик Виталий так описывает действия Роберта по отношению к валлийцам: «Некоторых он безжалостно убивал, подобно стадам скота, как только видел. Некоторых бросал в темницы… или жестоко ввергал в позорное рабство» [7, с. 445]. Таким образом, многочисленные валлийские короли на этом этапе не рассматривались как равноправные партнеры, с которыми можно было вести диалог.

«История» сообщает, что в этот момент «Плач людей поднялся до Бога, и он услышал его» [6, с. 70]. После двенадцати лет заключения Грифит бежал из заточения в Честере, воспользовавшись помощью Кэнурига Высокого, и начал вести партизанскую войну с отрядом в 160 человек на территории Гвинеда [6, с.70]. В это же время происходит крайне важное событие. Небольшой отряд валлийцев в одном из своих рейдов убивает Роберта Рудланского, причем Ордерик Виталий приписывает это достижение Грифиту [7, с. 445–447]. В своих партизанских действиях валлийский король продолжает полагаться на помощь своих датских и ирландских союзников. В 1098 году король Норвегии и Островов Магнус Голоногий, действуя в союзе с людьми Грифита, убил Гуго Монтгомери, эрла Шрусбери, который в тот момент грабил Англси [6, c. 77–78]. Кроме постоянных рейдов эрлов Марки, северный Уэльс пережил два вторжения короля Англии Вильгельма Рыжего в 1095 и 1097 гг. Однако это не изменило сложившейся патовой ситуации, когда ни нормандские сеньоры, ни валлийский король, ведущий партизанскую войну, не могли закрепиться в Гвинеде.

Ситуация начала меняться с 1099 года, когда Грифит заключает мир «с франками» и получает от них остров Англси, с которого, правда, нормандцы, как утверждают хроника, увели всё население [1, с. 21]. Также он заключил мир со своим заклятым врагом Гуго д‘Авранш, эрлом Честера, который пожаловал ему три селения в одном из кантревов [6, с. 79]. Всё это свидетельствует о том, что партизанская война принесла свои плоды, и нормандцы более не чувствовали в себе сил контролировать Северный Уэльс.

Дальше – больше. После смерти Гуго д‘Авранш в 1101 году его земли переходят в руки малолетнего наследника, опеку над которым начинает оказывать сам Генрих I. Грифит отправляется к его двору, и Генрих уступает валлийцу кантревы Ллин, Эйвионид и Арллехуэд в королевстве Гвинед. Происходит это, как утверждает «История» при «посредничестве и дипломатии Эрве», епископа Бангора в Северном Уэльсе, которого ранее поставили сами нормандцы [6, с. 79]. Традиционно считается, что Эвре покинул свой диоцез в конце 1090-е, но он действительно мог выполнять посреднические функции и позднее [5, с. 65]. Таким образом была открыта новая страница в отношениях Грифита и нормандцев. Эти отношения не всегда были простыми: король в 1114 и 1121 гг. вторгался в Уэльс. Однако Грифит оба раза находил способы примирения с Генрихом, хоть это порой и требовало выступления против интересов остальных валлийских королей. Тем не менее такая политика привела в конечном итоге к созданию самого сильного валлийского королевства, которое впоследствии включило большую часть Уэльса и успешно противостояло Англии вплоть до 1282 года.

Что же было причиной успеха Грифита? Ллойд видел её в «племенном духе независимости» валлийцев [5, с. 18], а современный исследователь Льюис считает её результатом удачи, которая направила Грифта в «жадные объятья Генриха I как раз в тот момент, когда королевская политика переключалась с прямой интервенции на клиентуру «на расстоянии вытянутой руки» [4, с. 77]. Кажется, что это не совсем так. Во-первых, на стороне Грифита была география. Нормандцам приходилось продвигаться вдоль узкого участка побережья, чтобы достигнуть широких плодородных равнин полуострова Ллин и острова Англси, где бы они смогли закрепиться. Это делало уязвимыми как их линии снабжения, так и долговременные опорные пункты, которые могли подвергаться валлийским атакам с Клуидинских холмов, с гор Сноудонии и с моря. Во-вторых, победам способствовала «мобильность» валлийского общества, интенсивно практиковавшего отгонное животноводство. Валлийцы, как отмечает «История», с легкостью оставляли свои прежние места жительства и переселялись на новые. Более того, археологические данные также свидетельствуют, что валлийское общество в этот период стало более мобильным. Это же облегчало валлийским королям ведение партизанской войны. В-третьих, помогли обширные родственные и дружеские связи Грифита с ирландскими королями, скандинавами Дублина и королевства Островов. Его дружины почти всегда включали большое количество выходцев из этих регионов, а однажды его люди даже сражались в союзе с «королевской армией» Магнуса Голоногого. И наконец, Грифит продемонстрировал способность адаптироваться к новым политическим реалиям, сочетая силу и дипломатию. Это и позволило англо-валлийским отношениям сделать шаг от непримиримой и бескомпромиссной вражды к подобию игры, в которой уже действовали некоторые правила.

Список использованных источников и литературы

1. Brut y Tywysogion or the Chronicle of the Princes: Peniarth MS. 20 Version / ed. Thomas Jones. Cardiff, 1952.

2. Davies R.R. The age of conquest: Wales 1063-1415. Oxford, 2000.

3. Lewis С. P. Gruffudd ap Cynan and the Normans / Maund K. L. (ed.) Gruffudd ap Cynan: a collaborative biography, Studies in Celtic History 16. Woodbridge, 1996.

4. Lloyd J.E. A History of Wales; From the Norman Invasion to the Edwardian Conquest. New York, 2004.

5. Medieval Prince of Wales: The Life of Gruffudd ap Cynan / ed. Evans S. Felinfach: Llanerch, 1990.

6. Ordericus Vitalis. The Ecclesiastical History of England and Normandy, Vol. II. London, 1854.

7. Thornton D. E. The genealogy of Gruffudd ap Cynan / Maund K. L. (ed.) Gruffudd ap Cynan: a collaborative biography, Studies in Celtic History 16. Woodbridge, 1996. p. 79–108.

8. Walker D. Medieval Wales. New York, 1990.

Англия и держава Великих Моголов: первый опыт дипломатического взаимодействия

Куприянов А.В.
кандидат исторических наук, научный сотрудник Сектор международных организаций и глобального регулирования, отдел международно-политических проблем ИМЭМО им. Примакова РАН

Аннотация : В статье рассматриваются ход и последствия первых шести английских дипломатических миссий ко двору правителей империи Великих Моголов. Автор анализирует поведение английских посланников, причины их успехов и неудач. Он приходит к выводу, что в ранний период англо-могольских отношений англичанам не удалось выработать верную стратегию поведения при дворе Моголов. Ключевую роль в успехе или неудаче миссии играли личные качества посла и способность его вести себя в соответствии с индийскими представлениями о том, как должен держаться посол.

Ключевые слова: Англия, дипломатия, империя Великих Моголов, Акбар, Джахангир.

Annotation: The article examines the first six British diplomatic missions to the court of the rulers of the Mughal Empire. The author analyzes the behavior of English envoys, the reasons for their successes and failures. He believes that the English failed in their attempt to develop a correct strategy of behavior at the Mughal court. A key role in the success or failure of the mission was played by the personal qualities of the ambassador and his ability to behave in accordance with the Indian concept of ambassador.

Key words: England, diplomacy, the Mughal Empire, Akbar, Jahangir.

Первые английские миссии ко двору Великих Моголов сравнительно редко привлекают внимание историков, рассматривающих их в основном как череду курьезов. В общей сложности с 1583 по 1615 г. державу Великих Моголов посетили 7 английских дипломатических миссий: Фитча, Милденхолла, Хокинса, Каннинга, Керриджа, Эдвардса и Ро. Последняя достаточно хорошо описана и изучена, и обращаться к ее истории я буду лишь в контексте ее связи с другими ранними миссиями, для исправления ошибок которых Томасу Ро пришлось приложить немало усилий.

К началу последней четверти XVI в. португальцы установили эффективный контроль над Индийским океаном, практически заблокировав экспансию в этом направлении других европейских держав. Португальские правители Индии основали опорные пункты в ключевых точках, превратив Индийский океан в Mare Clausum, где свободное плавание гарантировалось лишь при наличии выданного португальскими властями картаза – разрешения на судоходство.

Из-за отсутствия карт и лоций англичане и голландцы вынуждены были искать путь в Индию самостоятельно. К описываемому периоду в Англии про Индию было известно сравнительно мало. Из-за невозможности достичь цели морским путем неоднократно предпринимались попытки проникнуть в Индию по суше, в частности, через Россию и Центральную Азию. Все они окончились неудачей.

Первой английской миссией, сумевшей добраться до Индии, руководил купец Джон Ньюберри – близкий друг Ричарда Хаклита (Хаклюйта), одного из идеологов заморской экспансии Англии. Ньюберри знал арабский язык, дважды посещал по торговым делам Северную Африку и имел опыт как дальних путешествий, так и ведения дел с восточными купцами.

Ньюберри сопровождали купцы Джон Элдред и Ральф Фитч, а также ювелир Уильям Лидс и художник Джеймс Стори. Оба они были известны как люди большого мужества. Они были отобраны потому, что по имевшимся сведениям ювелиры и художники высоко ценились при дворе Моголов [12, p. 9]. Ньюберри вручили письма за подписью королевы Елизаветы на имя императора Акбара и «китайского короля», и 12 февраля 1583 г. миссия покинула Лондон.

После многих приключений миссия, потерявшая по пути Элдреда, который остался торговать в Басре, и Стори, в гоанской тюрьме вступившего в орден иезуитов, прибыла в столицу императора Акбара Фатехпур-Сикри.

Судя по дневнику Фитча, богатства страны произвели на него шокирующее впечатление. Агра и Фатехпур-Сикри, писал он, «очень велики, больше, чем Лондон, и чрезвычайно населены… Между Агрой и Фатепуром 12 миль, и вы все время идете будто по рынку, где продают провизию и иные товары» [6, p. 474].

В Агре миссия оставалась до 28 сентября 1585 г. Ньюберри пропал без вести во время возвращения домой, где он планировал купить новые товары и вернуться в Индию. Уильям Лидс поступил на службу к императору Акбару, а Фитч продолжил путешествие по Индии и соседним странам, вернувший в Лондон лишь в апреле 1591 года. Никаких соглашений с императором Акбаром английским посланникам, по всей видимости, заключить не удалось; главный вопрос состоит в том, сумели ли члены миссии вообще встретиться с монархом.

Фитч описал в своей книге одежду Акбара и упомянул, что в его личные покои разрешен вход только евнухам, заботящимся о его женщинах [6, p. 474]. Но о манере императора одеваться Фитч мог писать с чужих слов. Подробного описания внешности или манер Акбара в записках Фитча нет, равно как нет и прямого упоминания о том, что они когда-либо встречались. Еще одним косвенным признаком того, что аудиенция все-таки состоялась, может служить факт принятия Лидса на службу к императору. Однако ничто не мешало Лидсу самостоятельно, вне рамок миссии, встретиться с Акбаром, не говоря уже о том, что попасть на службу ко двору он мог и без аудиенции у монарха. Ряд историков, основываясь на этих, мягко говоря, шатких допущениях, предполагают, что Ньюберри и Фитч сумели заключить «подобие соглашения с императором Моголов» [4, p. 339], но никаких свидетельств этого ни в английских, ни в могольских источниках нет.

Вторая английская миссия ко двору Моголов являлась, по всей видимости, инициативой одного человека – Джона Милденхолла. О ней мы знаем крайне мало: все записи Милденхолла были уничтожены после его смерти, информацию о его деятельности при дворе Могола мы можем почерпнуть из единственного сохранившегося письма.

Милденхолл состоял на службе у купцов Левантийской компании и был направлен ими для торговли в Константинополь. В османскую столицу он прибыл 29 октября 1599 года, провел там месяцев, после чего, узнав о создании Ост-Индской компании (ОИК), разработал и реализовал авантюрный план: добраться до двора Великого Могола, заключить с ним договор о преференциях для английских купцов, после чего продать их ОИК. Вместо того, чтобы завершить порученную ему миссию в Константинополе, Милденхолл присвоил деньги и товары и добрался до Лахора.

Оттуда Милденхолл послал Акбару письмо с просьбой разрешить ему прибыть ко двору. Во время первой аудиенции Милденхолл подарил Акбару «29 лошадей, весьма красивых и хороших, подобных которым вряд ли можно найти в здешних местах; некоторые из них обошлись в 50-60 фунтов за штуку; помимо этого, было подарено также множество различных драгоценных камней, серег и колец, к его (Акбара) огромному удовольствию» [9, p. 299–300].

Во время второй встречи Милденхолл заявил, что «величие [Акбара] и безграничная доброта его к христианам настолько известна по всему миру, что достигла самых дальних пределов Западного Океана и даже двора нашей Королевы Англии, Ее Прекраснейшего Величества; она хочет завести с ним дружбу, чтобы ее подданные могли бы торговать с ним, как торгуют португальцы и другие христиане, и пользоваться тем же его расположением; а также, так как между Ее Величеством и Королем Португалии существует давняя распря, то если какие-либо их порты или корабли будут захвачены нами, пусть он не полагает это злым деянием, но согласится, чтобы мы использовали их во благо Ее Королевского Величества» [9, p. 300].

Акбар пообещал Милденхоллу, что рассмотрит его просьбу. Однако находившиеся при дворе иезуиты, пользовавшиеся доверием императора, настроили его против англичанина. Иезуиты, пишет Милденхолл, сообщили Акбару, что «английская нация – воры все до единого, и что я – шпион, посланный, чтобы завести с Его Величеством дружбу, дабы потом наши люди могли прибыть и захватить некоторые из его портов, причинив тем самым Его Величеству большой вред; они также сказали ему, что служат Его Величеству уже 11 лет, едят его хлеб и соль, обязаны ему и потому говорят чистую правду, пусть и во вред другим христианам» [9, p. 300–301].

Милденхоллу удалось частично разрушить португальскую интригу, но разрешения захватывать португальские порты Акбар англичанам так и не дал. Более того, иезуиты сумели настроить против англичанина главного королевского советника, а также вынудили его переводчика-армянина отказаться от работы.

Однако англичанин нашел учителя и через полгода напряженных занятий уже мог объясняться на вполне приемлемом уровне. После этого Милденхолл отправился на прием к Акбару и в ответ на очередные знаки расположения прямо потребовал разбирательства своего дело перед лицом императора. Во время слушаний Милденхолл пересказал все наветы иезуитов против него и добавил, что «если они позволят себе сказать еще что-либо подобное, то он заставит их проглотить их же слова или сам погибнет» [9, p. 303]. Удачным ходом стало указание на то, что иезуиты за все годы, проведенные при дворе, ни разу ничего не дарили Акбару [2]. В качестве доказательства добрых намерений своей королевы Милденхолл привел в пример наличие английского посланника в Константинополе, который трудится ко взаимной выгоде и прибытие которого не привело к английской агрессии против Турции. Еще до того, как слово получили иезуиты, Милденхолла поддержал принц Салим – будущий император Джахангир. После этого Акбар во всеуслышание приказал своему главному министру удовлетворить все просьбы Милденхолла. После того, как Милденхолл заручился обещанием принца Салима подтвердить в будущем привилегии, которые были дарованы его отцом, он отправился домой. Перед отъездом он пообещал, что вскоре ко двору Моголов прибудет новый посол.

На родине Милденхолл безуспешно пытался продать полученные им привилегии Ост-Индской компании при условии поступления на службу и получения на руки 1,5 тыс. фунтов стерлингов. Когда он поднял цену до 3 тыс. фунтов, переговоры сорвались. Милденхолл остался ни с чем, ко всему прочему ему пришлось возместить левантийским купцам стоимость всех товаров, которые он присвоил в Константинополе.

Существует ряд неразрешенных до сих пор вопросов в отношении миссии Милденхолла. Неясно, действовал ли он всецело по своей инициативе или все же имел поручение от королевы Елизаветы либо лондонских купцов. путешествие Милденхолла было предпринято по личному распоряжению королевы Елизаветы в преддверии образования ОИК с целью добиться для нее соответствующих преференций. Однако, как верно замечает Прасад, в этом случае он вряд ли бы потратил шесть месяцев на торговлю в Константинополе, да и в дальнейшем его судьба сложилась бы определенно иначе [8, p. 69].

Остается также неясным, сколько правды в заявлениях Милденхолла о том, что ему удалось получить от Акбара желаемые привилегии. В индийских источниках нет никаких указаний на это, и впоследствии английским посланникам при дворе Моголов пришлось по сути начинать дело с нуля и заново вести переговоры.

Как предполагает Прасад, Милденхолл мог получить от Акбара фирман, который утратил силу после воцарения Джахангира. Но это противоречит словам самого же Милденхолла о том, что ему удалось заручиться гарантиями у принца Салима. На данный момент вопрос о том, сумел ли английский авантюрист в самом деле добиться у императора хоть каких-то преференций для английских купцов, остается открытым.

Первым настоящим посланником при дворе Могола стал Уильям Хокинс – предположительно племянник знаменитого адмирала и пирата Джона Хокинса. Он владел турецким языком, на котором говорил император Джахангир, и имел поручение установить связь с правителями Адена, Камбея и Сурата, чтобы добиться права свободной торговли и возможных привилегий для английских купцов.

В Сурате у Хокинса возник конфликт с могольским чиновником Мукарраб-ханом, отвечавшим за управление портами Гуджарата, португальскими и местными купцами. Чтобы разрешить его, Хокинсу пришлось отправиться ко двору императора, хотя изначально подобная поездка, судя по всему, не планировалась. С трудом избежав нескольких покушений, Хокинс прибыл в феврале 1609 г. в Агру ко двору Великого Могола – Джахангира, бывшего принца Салима.

По словам Хокинса, ему были оказаны почести, подобающие послу. По всей видимости, Джахангир решил, что Хокинс и есть тот самый чрезвычайный и полномочный посланник, обещанный ему Джоном Милденхоллом четыре года тому назад. Несмотря на то, что Хокинс был одет более чем скромно и почти не имел подарков (его товары были отобраны Мукарраб-ханом), император принял его тепло, лично протянув руку, чтоб взять у посла письмо его короля. Пока переводчик-иезуит читал текст вслух, император общался с Хокинсом по-турецки «в самой любезной манере, какую только можно вообразить» [10, p. 11]. Джахангир был так доволен, что, невзирая на интриги иезуитов, с готовностью гарантировал все привилегии, которые посол просил от имени своего короля.

Как предполагает Прасад, в пользу Хокинса сыграли два обстоятельства: он говорил по-турецки и держался с исключительной уверенностью и отвагой [8, p. 91]. Джахангир оказывал английскому послу необычайные знаки внимания: он удостоил его аудиенции наедине, дал строгое указание Мукарраб-хану обращаться с англичанами дружественно и позволил основать факторию в Сурате. Император дал Хокинсу чин мансабдара и позволил ему стоять в непосредственной близости от трона в числе самых высокопоставленных придворных. Хокинс посещал двор ежедневно, император выказывал явный интерес к событиям в Англии и других странах, а также к делам в Вест-Индии. Желая удержать Хокинса при своем дворе, император устроил его брак с дочерью одного из полководцев своего отца – христианкой-армянкой.

Хокинс оказался в водовороте политических интриг: одни придворные при его помощи надеялись подорвать влияние Мукарраб-хана, другие были недовольны тем, что чужестранец-христианин стал императорским фаворитом. Положение осложняли интриги португальцев, которые, как писал Хокинс, «вели себя как бешеные псы, пытаясь любой ценой сжить меня со света» [10, p. 15].

Однако постепенно Хокинс начал терять расположение Джахангира. Не последнюю роль сыграло в этом поведение его соплеменников: после того, как возле Сурата разбился корабль ОИК Ascension, его команда явилась в Агру, где отметилась бесчинствами. На Ascension находились подарки, предназначавшиеся императору: их отсутствие также подорвало позиции Хокинса.

Помимо этого, сам Хокинс своим неразумным и нетактичным поведением умудрился настроить против себя многих могущественных вельмож. Он не только упустил случай помириться с Мукарраб-ханом, который передал ему через главного визиря Кхваджу Абул Хасана предложение о возмещении убытков, но и оскорбил своим безапелляционным отказом самого визиря, пытавшегося выступить миротворцем. В конце концов он прямо попросил императора либо вернуть ему свою милость, либо разрешить уехать. Джахангир выбрал второе. Перед отъездом Хокинс испытал последнее унижение: когда он попросил императора дать ответ на письмо короля Иакова, визирь Абул Хасан заявил, что «не в обычае такого великого монарха писать подобные письма мелкому князьку или губернатору» [10, p. 23].

Три последующие миссии оказались крайне неудачными. Купцу Полу Каннингу изначально сопутствовал успех: он привез с собой музыкантов, умевших играть на верджинеле и корнете. Первый инструмент Джахангира не заинтересовал, а второй вызвал фурор при дворе. В итоге игравший на верджинеле Ланселот Каннинг, двоюродный брат посланника, умер от огорчения [7, p. 96], а корнетист Роберт Тралли перешел в ислам и поступил на службу к императору. Несмотря на такое многообещающее начало, Каннинг сам испортил дело, неосмотрительно упомянув, что подарки были присланы не королем Иаковом, а Ост-Индской компанией, что вызвало негодование Джахангира [1, p. 357]. Исправить свою ошибку Каннигу случая не представилось: в 1613 г. он заболел и умер в Агре.

Прибывший ему на смену Томас Керридж испытал весь набор унижений: его подарки не заинтересовали императора, и после единственной аудиенции, во время которой с Керриджем обращались как с посланниками вассальных княжеств, Джахангир отказался встречаться с ним снова [1, p. 358]. Положение спасли лишь победы английского флота над португальцами у индийских берегов. Опасаясь, что англичане перережут морской путь, по которому паломники добирались до Аравии, Джахангир выдал им разрешение на создание факторий.

Наконец, шестой посланник, также купец Уильям Эдвардс, который оказался настолько неподходящим для миссии, что был с позором изгнан из дворца. «Его поведение настолько не подобало послу короля столь великой страны, как Англия, что королевские слуги пинками выбросили его из ворот; и вместо того, чтобы исправить ситуацию, он снес ее как должное, сделавшись сам и сделав всю нашу нацию предметом насмешек», – писал его враг Николас Уитингтон [3, p. 230]. Неизвестно, насколько правдиво это описание; очевидно, что Эдвардс сумел презентовать Джахангиру подарки (включая портреты короля и королевы Англии, которые позже император укрепил на своем троне), но успехов на переговорах не достиг. Положение смог исправить только прибывший в 1615 году Томас Ро, который оказался отличным дипломатом и сумел завоевать расположение Джахангира.

В чем же причина неудач ранних английских посольств при дворе Моголов?

Прежде всего стоит отметить неудачный выбор посланников: для жестко стратифицированного индийского общества сам факт того, что послом монарха выступает купец, казался нонсенсом. Так, в разговоре с Ро Джахангир характеризовал предыдущих посланников как «мелких лавочников» [11, p. 390]. Частичного успеха добивались лишь посланники, которые вели себя как подобает дворянам и отличались напористостью и гневливостью – неотъемлемыми чертами благородного воина в индийском представлении.

Помимо этого, англичане плохо представляли себе картину мира индийцев, их порядки и обычаи. Для Моголов их империя была центром вселенной [13, p. 72], Англия же представлялась небольшим королевством на задворках цивилизации. Моголы не заключали договоров о торговле в европейском понимании – каждый правитель выдавал фирман, который необходимо было получать заново при воцарении очередного монарха. Неудивительно, что англичанам никак не удавалось найти верную линию поведения: то, что работало в одном случае, не работало в другом. Милденхоллу путь ко двору Акбара открыли щедрые дары, однако Хокинса, прибывшего даже без подобающей одежды, Джахангир встретил весьма доброжелательно. Единственную гарантированно работающую тактику – угрозу критически важным морским коммуникациям с Аравией – англичане смогли нащупать лишь к концу описываемого периода.

Таким образом, можно отметить, что среди тех, кто отправлялся с миссиями ко двору Моголов в ранний период англо-индийских отношений, преуспевали люди, умевшие произвести впечатление того, что они принадлежат к привилегированным слоям общества, кшатриям в индийском понимании. Подарки также играли важную, хотя и не определяющую роль. Залогом успеха являлась личность дипломата, его способность верно оценить обстановку и в условиях дефицита информации создать о себе необходимое впечатление – неважно, было оно истинным или ложным.

Список использованных источников и литературы

1. Barbour R. Power and Distant Display: Early English "Ambassadors" in Moghul Empire // Huntington Library Quarterly. 1998. No. 3–4, Vol. 61. P. 343-368.

2. Carlson E. Power, Presents, and Persuasion: Early English Diplomacy with Mughal India // Emory Endeavors in World History. 2012. Volume 4: Transnational Encounters in Asia. [Электронный ресур] URL: http://history.emory.edu/home/documents/endeavors/volume4/EthanCarlson.pdf (дата обращения 05.04.2018).

3. Early Travels in India 1583-1619; ed. W. Foster. London, 1921.

4. Elton G.R. England under the Tudors; 3rd ed. London, 1991.

5. Foster W. England‘s Quest of Eastern Trade. London, 1933.

6. Hakluyt, Principal Navigations. Vol.V. Glasgow, 1903.

7. Keay J. The Honourable Company: A History of the English East India Company. London, 1991.

8. Prasad R. Ch. Early English Travellers in India: A Study in the Travel Literature of the Elizabethan and Jacobean Periods with Particular Reference to India. 2nd Ed. New Delhi, 1980.

9. Purchas S. Hakluytus Posthumus or Purchas His Pilgrimes. Vol. 2, Glasgow, 1905.

10. Purchas S. Hakluytus Posthumus or Purchas His Pilgrimes. Vol. 3, Glasgow, 1905.

11. Roe, Thomas. The Embassy of Sir Thomas Roe to the Court of the Great Mogul: 1615–1619. 2 vols. London, 1899.

12. The First Englishmen in India; ed. J. Courtenay Locke. – London, 1930.

13. Wilbur M.E. The East India Company and the British Empire in the Far East. New York, 1945.

Общеевропейская революция цен и монетные реформы Генриха VIII

Царева Ю.И.
кандидат исторических наук, доцент, Российская академия народного

Аннотация : В статье на основе анализа официальных документов органов государственного управления дается характеристика финансовой политики Тюдоров в области монетного чекана, а также изучена взаимосвязь проведенных в Англии монетных реформ с общеевропейской революцией цен.

Ключевые слова: Англия, Тюдоры, финансовая политика, революция цен, монетный двор.

Annotation: The article, based on the analysis of official government documents, describes the Tudor financial policy in the field of coinage, and also examines the relationship between the monetary reforms carried out in England and the pan-European price revolution.

Key words: England, Tudors, financial policy, price revolution, mint.

Первые монеты Генриха VIII были в основном продолжением монетных чеканов его отца: золотыми чеканились соверен (20 шиллингов), энджел (6 шиллингов 8 пенсов) и полуэнджел или энджелет. Все они имели тот же самый дизайн, что и последние монеты Генриха VII. Многие монеты Генриха VIII попросту переделаны из отцовских путем добавления еще одной цифры «I» в конце римской «VII» после имени отца на штемпеле. Серебряные монеты: гроут (4 пенса) и его половина – яркие примеры подобной практики, потому что они имеют профиль Генриха VII. Гроут также чеканился во Франции, в Турне, который захвачен англичанами в 1513 г. Половина гроута чеканки Турне также существует, хотя и очень редко встречается. Гроут и полгроут без портрета чеканился тоже в этом месте, пока провинция находилась в английских руках. Продолжали чеканиться пенни и полпенни. Фартинг начал чеканиться только в 1523 г. уже с новым портретом, чтобы избежать путаницы с практически равным ему по размерам полпенни. На лицевой стороне изображалась опускающаяся решётка в крепостных воротах (portcullis), а позднее – герб Вестминстера; на обороте монеты чеканился длинный крест. Решетка ворот наиболее заметный монетный знак, относящийся к началу правления Генриха VIII, возможно, потому, что это был гербовый символ семейства Бьюфорт, к которому принадлежала Маргарет Бьюфорт – мать Генриха VII и, таким образом, бабушка Генриха VIII.

Г. Элтон убежден в том, что основной причиной инфляции при Генрихе VIII стала война с Францией (1522–1525 гг.) [4, p. 224– 229].Тезис о том, что рост цен в Англии в период правления Генриха VIII произошел в результате увеличения поставок золота и серебра из Нового Света, что привело к обесцениванию денег, возник в процессе оформления количественной теории денег. На протяжении многих лет философы, экономисты и историки стремились найти универсальную формулу, которая показывала бы соотношение роста денежной массы и роста цен [6; 9; 10; 11; 13]. В качестве факторов, увеличивавших денежную массу, исследователи называют открытие процесса амальгамирования, позволяющего добывать благородные металлы из более бедных руд. Однако, современный канадский историк Джон Манро в статье «Деньги, цены, заработные платы и инфляция в Испании, Южных Нидерландах и Англии в период Революции цен, 1520-1650», на наш взгляд, справедливо утверждал, что небывалый рост цен затронул только те страны и области, в которых предпринималась порча монеты. Революция цен затронула в основном южные районы Англии, где цены возросли почти в 7 раз за период 1520–1650 гг., если взять за основу как базовый период 1501–1510 гг.[9, p. 16–17]

Характерной чертой чеканившихся в Англии монет являлось то, что они производились из более высокопробного металла, чем на континенте. Причины тому были как политические, так и экономические: значительный удельный вес денег в доходах лордов и королей, относительная трудность изменения норм денежных платежей, наконец, большая, чем на континенте, нужда феодальной знати в товарах, привозимых из-за границы. Все это делало порчу монеты при достаточном притоке серебра в страну сугубо невыгодной, вследствие чего в Англии монетная стопа и проба монет ухудшались гораздо медленнее, нежели на континенте. Порча монеты преследовала одну цель: увеличение общей денежной (монетной) массы за счет ухудшения пробы или уменьшения веса монет. На протяжении почти полутора столетий историки пытаются ответить на вопрос: обусловила ли порча монет рост цен на продукты или рост цен из-за обесценивания драгметаллов, сделал необходимым увеличение массы денег за счет ухудшения их качества? И, если все эти процессы взаимосвязаны, то какой из них начался раньше? К. Маркс считал, что цены не потому высоки или низки, что в обращении находится большее или меньшее количество денег, а, наоборот, в обращении потому находится большее или меньшее количество денег, что цены высоки или низки [13, с. 88– 89]. М.В.Муха, как и многие иностранные исследователи [1, p. 313–322; 2, p. 283–286; 6, p. 189], отмечала, что революция цен в Европе пришлась на последние десятилетия XVI в., а экономический кризис в Англии пришелся на правление Марии Тюдор.

Почему инфляция не росла пропорционально на все виды товаров? Почему пик инфляционных процессов пришелся на правление Марии Тюдор, а не на 1540-е гг., на период «Великой порчи монет»? Этот факт объясняется историками по-разному: неравномерностью распределения доходов среди населения [9, p. 29–32], падением уровня жизни из-за роста населения на протяжении правления Генриха VIII. Однако подобные объяснения не решают многих вопросов. Например, известно, что к 1300 году население Англии составляло более 4,5 млн. человек и резко, более чем вдвое, сократилось вследствие эпидемий чумы. К началу правления Генриха VIII численность англичан достигла 2 млн. человек и продолжала расти до 1551 г., после чего произошла стагнация. Тем не менее, рост цен в указанный период продолжался.

Для понимания реформ Генриха VIII важным является тот факт, что до 1530 г. из Нового Света ввозилось преимущественно золото, и лишь со второй трети XVI в., после открытия серебряных рудников в Мексике и Перу, это соотношение изменилось в пользу серебра. Поэтому первая монетная реформа, проведенная в августе 1526 г., касалась лишь золотых монет. Историки и нумизматы единодушны с оценкой реформы, высказанной Ф. Ч. Дицем, о том, что порча монет в 1526 г. вызвана «чисто экономическими причинами» [3, p. 137–191]. Генрих VIII в обход парламента предпринял попытку в 1526 г. направить комиссии для сбора налога размером в 1/6 часть доходов от мирян и 1/4 часть – от священнослужителей. Попытка сбора налога, несанкционированного парламентом, провалилась. Тогда-то для устранения дефицита бюджета король и прибег к порче монет.

Российский историк, сотрудница Эрмитажа М.В.Муха, подробно рассмотрела монетные реформы Тюдоров, опираясь, прежде всего, на нумизматический материал. Ко времени начала выпуска Генрихом VIII монет между денежными системами Англии и континентальной Европы имелось существенное несоответствие. Отношение золота к серебру на континенте составляло 1 к 14, в то время как в Англии 1 к 12 [14, c. 60]. Следствием этого, по мнению исследовательницы, явилась утечка английских золотых монет за границу с целью извлечения прибыли. В 1510 г. Генрих VIII издает Статут, в очередной раз подтверждавший запрет на вывоз за пределы королевства слитков драгоценных металлов и монет. В то же самое время иностранные золотые монеты, особенно французские экю, стоимостью в 4 шиллинга и 4 пенса, были весьма распространены в Англии. В англо-американской и отечественной историографии процесс обмена драгоценными металлами между Англией и европейскими государствами отображен исследователями достаточно односторонне – освещен лишь вывоз золота из Англии [10, 14]. В то время, как происходил и обратный процесс – закупки серебра английскими агентами из восточноевропейских государств по выгодному курсу для обеспечения монетного чекана. Если обратиться к данным германских исследователей, то можно выяснить, что в Восточной Европе (Германия, Чехия) соотношение серебра к золоту к 1500 г. составило 10, 8 к 1 [7, c. 54]. Эти данные свидетельствуют о том, что Англия по соотношению золота и серебра была ближе к восточной Европе, а не к Испании, Франции и Нидерландам. В одном из писем к Т. Уолси от 1519 г. его финансовый агент обещал выменять во Франкфурте серебро для чеканки монет по более выгодному курсу (См. Приложение 1: Письмо относительно организации поставок сырья для чекана Монетный двор Англии от 25 декабря 1519 г.). Согласно его заверениям, при покупке экономия достигала до 20 пенсов с марки [8, p 195]. Как видно, Уолси искал дополнительные источники поставок для поставок серебра на монетный двор, а также открывал рынки, на которых можно обменять золото на серебро по наиболее выгодному курсу.

В августе 1526 г. Уолси попытался остановить утечку золота за границу, увеличив стоимость золотых номиналов на 10%. Согласно Прокламации от 22 августа того же года предусматривалась чеканка новых монет, так называемых «розенкрейцеров», эквивалентных французскому экю, что значительно облегчало процесс денежных расчетов. В Прокламации содержалось также предписание о порядке выплаты долгов короны после 22 августа исключительно новой золотой монетой [12, p.220, 361].

Несмотря на все предпринятые Уолси усилия, утечка английского золота на континент продолжалась, и становилось очевидным, что необходимы более решительные меры. Cтоимость золотых монет постоянно росла: энджел с августа 1526 г. подорожал на 5 пенсов (3,5%). В ноябре 1526 г. канцлер предпринял ряд мер для преодоления кризиса. Эти меры включали номинальное увеличение стоимости (восходящую переоценку) всех английских золотых монет на 2% от прежней их стоимости. Чтобы восполнить все увеличивающийся дефицит золота, с которым не справлялся энджел, начали чеканку новой золотой монеты «нобль с Георгием» (6 шиллингов 8 пенсов или 1/3 фунта), золотой кроны, эквивалентной 5 шиллингам, и полкроны, стоившей соответственно 2 шиллинга 5 пенсов. [14, c. 64] Был также введен закон, по которому иностранная золотая монета стала обращаться только в качестве слитка, а не законного платежного средства [3, p. 141].

Еще одно интересное наблюдение в 1526 г. выходят две прокламации, в которых корона сообщает о ревальвации монет. В 1538 г. также выходят две прокламации – от 27 марта и от 27 июля также сообщающие о понижении содержания серебра в монетах. Но в 1544 г. такой прокламации не будет, что явно свидетельствует о намерениях короны обогатиться за счет монетного чекана.

В последние пять лет правления Генриха VIII расходы на содержание слуг и придворных составляли лишь небольшую часть бюджета страны. В 1542 г. Англия начала войну против Шотландии, в 1543 г. – против Франции. Война с Шотландией стоила короне 350 263 фунта. Средства, израсходованные на осаду французской Булони, составили 586 718 фунтов, на удержание Булони – 426 306 фунтов, на чрезвычайные расходы в Кале и Гиннесе – 276 764 фунтов, на содержание военно-морского флота 265 024 фунта, на создание новых фортов и гарнизонов в самой Англии – 203 205 фунта. В целом, войны с Францией и Шотландией, развязанные в последние годы правления Генрихом VIII , обошлись английскому бюджету в 2 108 282 фунта[3, p. 147]. Большая часть бюджета приходилась на выплату жалованья солдатам. Ежедневная плата капитанам составляла 4 ш., лучника – 8 п., обычного солдата – 6 п. Высокопоставленные военачальники (такие, к примеру, как граф Суррей) получали по 5 ф.ст. в день. Дополнительно форма для солдат оценивалась в 4 ш. [8, p. cx–cxiii].

«Великая порча» началась в 1544 г., когда содержание серебра в монетном сплаве понизилось более чем наполовину. Золото подвергалось менее резким переменам, но и его содержание в монетах уменьшилось на 1/7 часть[14, c. 67]. В 1545 г. монетный двор в Тауэре реорганизован и расширен. Были также открыты отделения Королевского монетного двора в Саутворке, Бристоле, Йорке и Кентербери, что свидетельствует о больших объемах нового чекана в 1544–1551гг. Доход от него английские исследователи оценивают в 1 275 000 ф.ст [9, p. 36]. В 1544 г. был издан Статут, отменявший все долги короля, начиная с 1542 г.[5, p.23] В результате порча монеты привела к росту цен на все группы товаров, которые правительство в больших количествах закупало для армии.

Последние годы правления Генриха VIII были отмечены прогрессирующим снижением качества чеканки. В 1546 г. содержание серебра по сравнению с 1526 г. уменьшилось на 35,5 %. В континентальных странах порча монет тоже проводилась. Например, в Брабанте в результате порчи монет, проводившейся 12 раз, с 1500 по 1650 г., содержание серебра снизилось на 48,5%.

Цены в Англии начали расти. Этот процесс легко отследить по прокламациям, которые устанавливают максимальные цены на продажу вина. Если в прокламации 1534 г. тону Гасконских и Французских сладких вин полагается продавать не дороже, чем за 4 ф.стерл, то десятилетие спустя – в 1545 г. за тону Гасконских сладких вин максимальная цена вырастает до 6 ф. 13 ш. 4 п., а за Французские вина – до 5ф. 6 ш.8п. Таким образом, официально «признанная» инфляция за десять лет составила 50% [3, p. 220, 361].

Стопа в Англии выросла в 4 раза, т.е. из унции чистого серебра теперь чеканилось не 240 пенни, а в 4 раза большее количество. Появились уродливые, медно-красные монеты, особенно распространенные среди тестонов. За это Генрих получил в народе прозвище «Старый Медный нос».

Монеты часто были плохо прочеканены. Положение усугубилось смертью Генриха VIII и приходом к власти лорда-протектора Сомерсета. Он продолжал чеканить монету под именем Генриха VIII. Попытки повысить содержание серебра в монетах в январе 1549 г. привели к снижению веса монет вдвое. «Великая порча» закончилась лишь в августе 1553 г., когда монетам вернули 83,3% серебра, содержавшегося в них до реформы [9, p. 40–42].

По-видимому, при проведении «Великой порчи монет», Генрих VIII рассматривал свои действия не как монетную реформу, но как необходимую фискальную меру, которая позволила увеличить доход казны. Снижение содержания серебра в монетах проводилось и ранее Эдуардом IV в 1464–1465 гг. и Генрихом VII в 1492 г., однако целью этих реформ была защита собственного монетного чекана, т.е. устранение разницы между реальной стоимостью собственных монет и монет соседних государств [2, p. 283–286].

Более всего от порчи монет пострадали мелкие номиналы, такие как тестон, гроут, полугроут, пенни и полпенни, которые чеканились для оплаты армии и долгов короны перед иностранными кредиторами. Инфляция стала непосредственным результатом, хотя и не была пропорциональна баснословным доходам казны от проведения порчи монет (с 16 февраля 1548 г. по 1551 г. прибыль короны составила 907 000 ф.ст.) [11, p. 293–314].

Разница между Англией и континентом в отношении золота к серебру в большей степени обусловила порчу серебряных монет. В 1547 г. на бирже Антверпена прекратили принимать английские серебряные монеты [1, p. 313–322]. В то же время утечка золотых монет еще более усилилась[14, c. 82].

Между тем, в то время, как во Франции цены поднялись в среднем на 150%, в Англии они повысились на 250 %, а заработная плата, возросшая в Англии на 75%, в Европе повысилась лишь на 25% [6, p. 180]. Следовательно, уровень жизни в Испании и Франции оказался более низким, чем в Англии.

В конце своего правления Генрих VIII вернул первоначальное значение (в пенсах) золотым монетам, из-за чего они уменьшились в размерах. Соверен вновь был приравнен к 20 шиллингам, чеканились также полсоверена, ангел, крона, полангела и полкроны. Причиной, по которой порченые монеты Генриха VIII встречаются весьма редко, является тот факт, что они дважды изымались из денежного обращения – частично в 1549 г., а окончательно в 1560 г.

Список использованных источников и литературы

1. Callis C.E. Currency and the Economy in Mid-Tudor England // The Economic History Review, Vol. 25, No. 2 (May, 1972), pp. 313–322.

2. Cavill P.R. The debased coinage of 1492//British Numismatic Journal. №77. 2007. P. 283-286.

3. Dietz F.C. English government finance, 1485-1558. UniversityofIllinoispress, 1920.

4. Elton G.R. England Under the Tudors, 3-d ed. 1991.

5. Hallam H. The parliamentary history from accession of Henry VII to Georg II.V. I.

6. Hamilton E.J. American treasure and the price revolution in Spain, 1501– 1650.Cambridge, 1934.

7. Hammer P. ZurEntstehung des Talers (нем.) // Geo. Alp. 2007. Т. 1.

8. Letters and papers, foreign and domestic, of the reign of Henry VIII. Ed. by Brewer J. S., Gairdner J., Brodie R. H. Longman, Green, Longman, & Roberts, 1862-1910.

9. Munro J.H. The coinages and monetary policies of Henry VIII (r.1509–1547): contrasts between defensive and aggressive debasements – diss. 2010. Toronto.

10. Oman C. The coinage of England. L., 1931.

11. Phelps-Brown E.N., Hopkins S.V. Seven centuries of the prices of consumables compared with builders "wage-rates"// Economica. № 92. (Nov.1956.N.s. Vol.XXIII). P. 293–314.

12. Tudor Royal Proclamations. / Ed. by P. Hughes, J. Larkin. Cambridge, 1964. Vol. I.

13. Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. 2 изд., т. 13. М., 1959.

14. Муха М.В. Монетные реформы в эпоху Тюдоров. СПб., 2002.

Английские войска в Нидерландах (1585-1587 гг.): модель поведения по военному уставу графа Лестера

Митрофанов В.П.
доктор исторических наук, профессор Пензенский государственный университет

Аннотация: В статье рассматривается военный устав графа Лестера для английских войск, находившихся в Нидерландах в 1585–1587 гг. Обращается внимание, что наряду со статьями, регулирующие чисто военные аспекты (порядок пребывания в гарнизонах или военных лагерях, военная дисциплина и т.п.), устав содержал статьи, устанавливавшие правила поведения английских солдат на территории Нидерландов в плане взаимоотношений с военными союзниками и мирным населением. Наиболее важными из них были статьи, запрещающие совершение насильственных действий и грабежей мирного населения. Отдельные статьи в общем плане регулировали экономические взаимоотношения английских военных и нидерландского населения. В совокупности все статьи устава были нацелены прямо или косвенно на создание благоприятного имиджа английских военных в глазах мирного населения Нидерландов.

Ключевые слова: английские солдаты, нидерландцы, граф Лестер, устав, нарушения и преступления, наказания, воинская дисциплина.

Annotation : The article examines the military statute of the Earl of Leicester for the British troops, who were in the Netherlands in 1585–1587. Attention is drawn that along with articles regulating purely military aspects (the order of stay in garrisons or military camps, military discipline, etc.), the charter contained articles establishing the rules of conduct of English soldiers in the territory of the Netherlands in terms of relations with military allies and peaceful population. The most important of them were articles prohibiting the commission of violent acts and looting of civilians. Some articles in general terms regulated the economic relations between the British military and the Dutch population. Together, all articles of the charter were aimed, directly or indirectly, at creating a favorable image of the British military in the eyes of the Dutch civilian population.

Key words: English soldiers, Dutch, Count Lester, charter, violations and crimes, punishments, military discipline

В истории Нидерландской революции 1566–1609 гг. событие, связанное с пребыванием английских войск в 1585–1587 гг. на территории страны хорошо известно[6, с. 194]. Традиционно оно считается последним эпизодом поиска нидерландскими властями иностранного правителя в лице английской королевы Елизаветы I Тюдор, которая отказавшись от такой миссии, послала туда войска во главе с графом Лестером (Р. Дадли) в качестве генерал-губернатора. В источниках государственного происхождения неплохо отражена финансовая подготовка этой экспедиции[2, p. 146, 156–157 etc.]. Сохранившийся военный устав, написанный им и впервые опубликованный Д. Круикшенком, позволяет в общих чертах представить намеченную модель поведения англичан в Нидерландах в отношении мирного населения и военных союзников из числа голландцев, а также поддержание воинской дисциплины и ведение боевых действий против испанской армии[3, p. 296–303].

Судя по преамбуле устава, он был написан и доведен до сведения английских солдат и офицеров еще до их высадки на Континенте. Вполне вероятно, что Лестер обрисовал им военно-политическую обстановку сложившуюся к тому времени в Нидерландах, хотя в преамбуле устава лишь одна фраза говорит об этом, что-де там «нет какого-либо правящего сословия»[3, p. 296–297]. Отсюда он подчеркнул важность соблюдения строжайшей дисциплины со стороны английских солдат. Далее следуют 55 статей, часть которых регулировали поведение английских военнослужащих в Нидерландах.

В первой же статье всем английским солдатам и офицерам предписывалось принести клятву и подписаться под статьями устава. В уставе декларировалось, что всякое проявление насилия и нарушение дисциплины будет наказываться в соответствии с мерой проступка. Порядок возможных проступков солдат и офицеров, за которые устанавливалось наказание, начинался с запрета на «богохульство» и «упоминание имени Господа всуе», за что полагался штраф в пять шиллингов, которые должны быть переданы в пользу бедных. При повторном нарушении наказание ужесточалось (пятидневное заключение в тюрьме – В.М.). При подобном проступке в третий раз наказание полагалось в виде лишения должности и жалованья [3, p. 297]. Английский солдат должен был выглядеть в глазах местного населения благочестивым христианином. Последующая третья статья сходна по тематике с предыдущей и предусматривала наказание за неявку на молитву или на проповедь священника штрафом в размере однодневного жалованья, а в случае повторной неявки – штрафа в размере двухдневного жалованья [3, p. 297].

Четвертая статья запрещала азартные игры среди солдат и младших офицеров под угрозой штрафа в размере двухдневного жалованья за первое нарушение, а при повторном нарушении – меру наказания определяли судьи. Очевидно, Лестер прекрасно понимал, что азартные игры могут подрывать воинскую дисциплину и притуплять бдительность английских военных, что недопустимо на территории чужого государства в условиях военного времени.

В пятой статье содержался запрет приводить женщин в гарнизон или в военный лагерь под угрозой порки и изгнания из армии. Лишь жены солдат и офицеров имели право находиться в расположении войск или же женщины, утвержденные маршалом в качестве всевозможной прислуги и это тоже явно в целях укрепления воинской дисциплины, а возможно и в целях недопущения проникновения вражеской агентуры под видом женщин легкого поведения и т.п.

В шестой статье солдатам и офицерам предписывалось не проявлять насилия в отношении детей, женщин и стариков без приказа командования под угрозой смертной казни [3, p. 298]. Таким образом, это был прямой запрет на произвольные насильственные действия солдат и офицеров в отношении мирного населения Нидерландов. Столь серьезное наказание явно было установлено в связи с тем, что такие негативные действия могли бы очень серьезно подорвать образ английских солдат в качестве союзников нидерландцев в борьбе с испанцами.

Далее следовал запрет на пьянство и пьяные выходки под угрозой изгнания из армии. Очевидно, это необходимо для того, чтобы не допустить дискредитации облика английского военного, как недисциплинированного, пьяницы в глазах нидерландцев.

В восьмой статье перечислялись уже более серьезные правонарушения, которые можно квалифицировать как измену: создание опасной ситуации для высшего командования, создание угрозы состоянию армии, невыполнение приказов. Фактически это направлено на укрепление боеспособности английской армии, что было чрезвычайно важно в условиях боевых действий. Вот почему за такие преступления полагалась смертная казнь, причем путем пыток [3, p. 298].

В девятой статье содержалось предостережение для солдат и офицеров от каких-либо устных или письменных контактов как с врагами, так и возможными союзниками без уведомления командования. За подобные нарушения также полагалась смертная казнь. Такое же наказание предусматривалось в статье десятой за самовольный уход из военного лагеря или гарнизона, равно как и за оставления своего места в боевом порядке [3, p. 299]. Фактически подобные проступки означали прямую измену, которая всегда жестоко каралась в английском общем праве.

Несколько статей (12, 13, 14, 15) касались порядка несения караульной службы, а статье 16 устанавливалось наказание смертной казнью за попытку чинить самосуд в пределах гарнизона или военного лагеря. Предписывалось обращаться с жалобами непосредственно к офицерам, которые имели полномочия рассматривать жалобы солдат и выносить решения о наказании виновных [3, p. 299].

17-я статья декларировала недопустимость ссор и регулировала споры английских солдат с иностранцами, находившимися на службе английской армии, т.е. как раз голландцами, несколько тысяч которых были в составе армии графа Лестера в качестве союзников. Офицерам предоставлялось право улаживать все такие возможные споры. Нарушителям грозило «тяжкое» наказание, которое имели право назначить офицеры [3, p. 299]. Отсутствие точного определения вида наказания, очевидно, было по причине понимания автора устава того, что споры и стычки с голландцами могли быть как незначительными, ограниченными лишь словесной перепалкой, а могли быть и с более серьезными последствиями (дуэль, драка – В.М.).

Следующая статья (18) перекликалась со статьей 12 и запрещала под угрозой смертной казни солдатам и офицерам самовольно оставлять объект охраны. В статье 19 содержался запрет офицерам под угрозой утраты жалованья устраивать приемы и развлечения солдатам, находящимся в подчинении других офицеров без согласия на это их непосредственных командиров[3, p. 299]. Все это можно рассматривать также в контексте стремления укрепления воинской дисциплины, что было важно как в плане боеспособности английских солдат, так и как пример для союзников-голландцев.

Очень показательна 20-я статья. Там содержался запрет на то, чтобы один и тот же человек был бы записан сразу в нескольких воинских командах и участвовал бы сразу в нескольких военных смотрах или же передавал бы свое оружие и амуницию другому человеку для участия в военном смотре. За подобное нарушение предусматривалось месячное тюремное заключение и изгнание из армии [3, p. 299–300]. Очевидно, эта статья появилась как результат подобной практики во время военных смотров ополчений графств в самой Англии при Тюдорах и первых Стюартах [1, p. 19, 20, 23 etc., 4; 5]. В условиях боевых действий на территории чужого государства такое вряд ли было бы возможным. Последующие две статьи (21 и 22), продолжая тему «оружие» и «амуниция», запрещали солдатам захватывать чужое оружие, а за утрату своего оружия и амуниции предусматривали наказание в виде штрафа в размере двойной стоимости утраченного. Исключение допускалось лишь в том случае, если утеря оружия или амуниции произошла во время несения служб, т.е. во время боевых действий. Под угрозой разжалования запрещались попытки военнослужащих закладывать или передавать другому лицу свое оружие и амуницию, равно как и содержать их в плохом состоянии [3, p. 300]. 23-я статья под угрозой тюремного заключения запрещала «обманным путем» добиваться получения своего жалованья. 24-я статья, на наш взгляд, была особо важной для английской армии в Нидерландах. Она категорически запрещала солдатам заниматься мародерством в местах пребывания войск и устанавливала смертную казнь нарушителям [3, p. 300].

Последующие три статьи (25–27) касались продовольственного обеспечения войск и, по сути, регулировали экономические отношения английской армии с нидерландскими поставщиками продовольствия. В частности, под угрозой смертной казни английским военнослужащим запрещалось скупать продовольствие, привезенное поставщиками в гарнизон или военный лагерь. Такое же наказание грозило за попытку ограбления продовольственных армейских складов. Солдатам, посланным для сбора продовольствия, под угрозой тюремного заключения запрещалось отклоняться от поставленной задачи их командованием [3, p. 300].

Последующая 28-я статья запрещала под угрозой смертной казни причинять вред или убивать лиц из числа союзников англичан, т.е. опять-таки голландцев [3, p. 300].

Ряд статей устава касались некоторых моментов внутренней службы английских военных.

Две статьи, а именно, 31и 32 регламентировала взаимоотношение англичан и нидерландского населения и предусматривала наказание тюремным заключением за проведение ночи солдатами вне казармы или места своего расквартирования, а также запрещала поджигать недвижимые постройки местного населения без распоряжения командования [3, p. 301].

Очевидно в целях недопущения вражеской агентуры в расположение войск статья 34 запрещала под угрозой тюремного заключения и лишения жалованья устраивать приют посторонним лицам из числа иностранцев и англичан в расположении войск без уведомления об этом командования [3, p. 301].

Последующие четыре статьи (37–40) касались офицеров. Возможно, в целях не допущения пленения или измены им запрещалось под угрозой наказания смертной казнью без воинского сопровождения направляться к каким-либо иностранцам. Офицерам предписывалось ставить в известность высшее командование об отправки куда-либо ими своих солдат, т.е. за пределы лагеря/гарнизона, где они могли бы контактировать с местным населением. За нарушение этого правила им грозило наказание в виде лишения своей должности. Офицеры обязывались тщательно контролировать действия своих подчиненных. Они имели право отправлять своих солдат на гауптвахту по возвращению подразделения к месту своей дислокации, но не имели права их убивать без разрешения высшего командования. За нарушения этих правил им грозило наказание в виде разоружения и изгнания из армии [3, p. 301– 302 ].

Статья 41 требовала от солдат беспрекословного подчинения, как своим непосредственным командирам, так и другим офицерам английской армии под угрозой тюремного заключения и лишения месячного жалованья. 42-я статья под угрозой наказания смертной казнью требовала от солдат незамедлительно оказывать помощь своему соотечественнику [3, p. 302]. Однако в отношении оказания помощи своим союзникам-голландцам ничего не говорилось.

Yaş həddi:
0+
Litresdə buraxılış tarixi:
25 iyul 2019
Yazılma tarixi:
2019
Həcm:
380 səh. 1 illustrasiya
ISBN:
978-5-4263-0737-7
Müəllif hüququ sahibi:
МПГУ
Yükləmə formatı: