Kitabı oxu: «Формула Волги. Очерки художника»

Евгений Стрелков

Şrift:

УДК 930.85(470.4)«19»

ББК 63.3(235.4)-7

С84

Редактор серии Г. Ельшевская

Евгений Стрелков

Формула Волги: очерки художника / Евгений Стрелков. – М.: Новое литературное обозрение, 2026. – (Серия «Очерки визуальности»).

Волга – не просто река, но феномен, связывающий судьбы, идеи и образы сквозь века российской истории. Книга Евгения Стрелкова исследует «волжский мир» как особое культурное и метафизическое пространство – от навигационной реформы Петра I и фресок верхневолжских церквей до советского радиоландшафта эпохи НЭПа. На неожиданных примерах автор показывает, как далекие сюжеты оказываются сплетены: Льюис Кэрролл посещает Нижегородскую ярмарку – и, возможно, именно этой поездке мы обязаны появлением «Алисы в Зазеркалье»; итальянский живописец случайно порождает саратовскую художественную школу; физик и правдоискатель Андрей Сахаров трудится над водородной бомбой в стенах монастыря. Наряду с известными фигурами – Кулибиным, Кустодиевым, Короленко – автор открывает читателю героев «второго ряда»: ученых, художников, краеведов, чьи труды складываются в сложную и текучую «формулу Волги». Евгений Стрелков – литератор, медиахудожник и музейный проектировщик из Нижнего Новгорода.

ISBN 978-5-4448-2947-9

Преамбула

«Формула Волги» – попытка описать особенности волжского обитания, расставить метафизические вешки по берегам реки, обозначить ими символический фарватер и обрисовать ключевые для автора фигуры исследователей волжского мира.

Описание неизбежно дырчато – как рыбацкая сеть, – да и улов весьма случаен. Многие годы автор собирал камешки волжской истории, находя их в путевых дневниках, мемуарах, монографиях, энциклопедиях и манифестах. Его особо привлекали визуальные образы Волги, запечатленные ее художниками и хроникерами в зарисовках и фотоснимках, картах и таблицах. Да и сам он постоянно умножал найденные у предшественников образы в графических коллажах, «книгах художника», анимационных фильмах, ландшафтных инсталляциях и тематических выставках, ставших своего рода палимпсестами – сквозь верхние записи проступает потаенное и полузабытое. Эти художественные опыты, сделанные в негласном соавторстве через времена и пространства, будут здесь не раз упомянуты. Они же составят основу иллюстративного ряда, потеснив (или вовсе исключив) материал, легко доступный в интернете, – по поводу последнего есть возможность рассчитывать на читательское любопытство.

Автор отказался от постраничных сносок с указанием на источники цитат, чтобы сохранить легкость повествования, его разговорную доверительность. Необходимые «лирические отступления» вынесены в конец книги; эти ссылки, часто пространные, оформлены как своего рода приложения. Не исключено, что где-то в текст вкрались неточности – рассуждая, например, о производстве технических масел, автор, не будучи инженером-технологом, может ошибиться в деталях, – и за это он заранее приносит извинения. Хочется надеяться, что неакадемичность изложения имеет и положительные стороны, а то, что человеку свойственно ошибаться, замечали еще древние.

(к главе 01) Кадры из фильма «Кабинет диковин Фредерика Рюйша и Кунсткамера Петра Великого» (2017)

Глава 01
Рождение навигации

При Петре Великом в обиход вдруг вошли новые слова: губернатор, префект, бургомистр, асессор, аудитор… Царь спешил изменить мир, данный ему во владение, накрепко связать Россию с Европой. Перемены следовало ускорить всеми способами, и в 1715 году в Петербурге была запрещена постройка мостов – чтобы горожане научились пересекать протоки Невы под парусами (с закреплением в последующих поколениях инстинкта мореплавания).

Воспитание природы, в том числе и человеческой, – извечная практика отечественных реформаторов. Эта практика аукнется нам через три века после Петра замораживанием семян с целью выведения морозоустойчивых сортов в бредовых замыслах Лысенко или, скажем, переливанием крови для омоложения организма в опытах Богданова. Благого бреда хватало и при Петре. Так, по преданию, нижегородский губернатор Измайлов, опасливо глядя на новую столицу, приказал сжечь единственный мост через Оку, исправно служивший соединению нагорного центра с заречной ярмаркой. Сожгли мост с той же целью: прививать жителям водоплавание. И нижегородские купцы вынуждены были учиться судоходному делу, переправляясь в Кунавинскую слободу на самодельных плотах и баркасах. Река Ока как-то поддавалась навигации, о плавании поперек Волги сухопутные нижегородцы и не помышляли: слишком широка.

Царю же реки не давали покоя, он стал поворачивать их русла. Его замыслам есть и прообразы (водные потоки завораживали Леонардо, а родившийся в Париже «хитроумный» Луи де Фуа в 1572 году перенаправил русло реки Адур), и рифма – уже советских времен: волжский гидрокаскад, превративший живую бодрую реку в цепь пережатых бетонными путами полуморей-полуболот. С этой бедой мы, волжане, живем со времен сталинской индустриализации. Каким-то чудом избежали похожей участи сибиряки – на грандиозных планах по переброске вод сибирских рек (для орошения засушливого Юга) советская империя почила…

Но вернемся к Петру и его затеям. Царь начал работы по соединению верховьев Оки и Дона Ивановским каналом под Тулой; там Епифанские шлюзы проектировал заграничный инженер Вильям Перри. Другой грандиозный проект Петра – устройство судоходного канала между Волгой и Доном под Царицыном. На обе стройки сгонялись тысячи людей, в том числе и нижегородцев. Не сказать, что подданные были в восторге от петровских нововведений, требовавших для реализации огромных средств, а значит, и налогов – «с дыма», «с бани», «с тына», с любой переправы через речку при поездке крестьянина на базар, «с лотка» и «с прилавка» на базаре. Но что-то прививалось, закреплялось… С самого начала XVIII века в документах упоминается строительство казенных пильных мельниц по рекам Пьяне, Ваду и Суре к югу от Нижнего Новгорода. Ну а где доски, там и верфи; доски везли в Петербург и в Казань, а потом стали строить дощатые суда поближе, в Балахне.

Вскоре деятельный Петр основал новую столицу «в чухонских болотах» на берегах широкой Невы (тема воды, рек, болот, водных путей будет сквозной в нашей книге). Царь развязал Шведскую кампанию и получил вдобавок к внешней войне внутреннюю – восстание Кондратия Булавина. Восстание это весьма потрепало и Поволжье: бунтовщики взяли с боем Балахну, бродили вдоль Волги вблизи Нижнего. Царь же снимал по всей стране церковные колокола и переплавлял их на пушки, а в Балахне вскоре стал строить военный флот – галеры и баркасы. Полтавская виктория привела в Нижний тысячу пленных шведов; те из них, что были с инженерными навыками, пригодились для «шлюзовых работ» под Тулой и в Царицыне, а также для рытья шекснинского канала, связавшего Волгу с Балтикой.

Справившись с внешним супостатом Карлом и с внутренним бунтовщиком Булавиным, царь занялся административной реформой. Нижегородские земли поначалу вошли в Казанскую губернию, а с 1714 года образовали самостоятельную губернскую единицу. Росло число чиновников – ведь царь пытался регулировать все и вся. Оклады их были низкими, что вызывало коррупцию, достигшую в петровское время чудовищных масштабов. Не доведя до конца губернские реформы, царь вновь бросился воевать – теперь с Персией. Запланированный Петром каспийский поход вызвал постройку судов по всей Верхней Волге. Тогда и в Нижнем Новгороде, месте войскового сбора в Персидскую кампанию, было построено 15 гекботов по столичным чертежам. Царь лично возглавил флотилию, вышедшую из Москвы. Его сопровождали жена Екатерина и француз-художник для портретирования царской четы и для снятия по пути планов с местности. Плыли с Петром и заграничные ученые, большей частью зоологи и ботаники. Захватили с собой и типографский станок. Прибыв в Нижний по Оке, царь отпраздновал здесь свое пятидесятилетие и занялся достройкой кораблей. Отдельным указом он приказал конопатить суда, чтоб те могли ходить и в море. А суда старой конструкции, что традиционно мастерили в Балахне, в устье Керженца и на Черной речке в низовьях Оки, по прошествии двух лет приказал «изсечь». Выписав в Нижний мастеров из Петербурга, царь завел здесь производство якорей и якорных цепей. Наконец, все устроив, Петр отбыл вниз, к Каспию. А суда в Балахне и в устье Оки продолжали строить – и строили еще многие десятилетия.

Хорошо известно, что Петр учредил Академию наук, основал Кунсткамеру (первый отечественный музей), стал издавать газету «Санкт-Петербургские ведомости», где, в частности, была помещена заметка о предстоящем 1 мая 1706 года солнечном затмении. Нижегородский воевода Леонтьев по-своему попытался донести эту газетную новость до народа, но народ не поверил. Тогда градоначальник решил устроить парад и праздник в день затмения. Однако, когда после ружейного залпа божий свет вдруг померк, толпа пришла в ужас и разбежалась по домам.

Потребовалось просвещение – и при Петре возникли цифирные и навигационные школы, обсерватория, Морская академия и аптекарский огород, были отправлены экспедиции на Дальний Восток и в Азию (Беринг, Чириков, Миллер, Гмелин, Крашенинников, Стеллер, Красильников…). Но самой провинции, нижегородской в том числе, научные инициативы Петра коснулись мало.

Другое дело, что при Петре детальной регламентации подверглись не только внешний облик провинциалов (сбритые бороды, немецкое платье), но и вся общественная жизнь – от кулачных боев и свадеб до этикета в семье и правил посещения церкви. Однако вследствие почти непрерывных войн, великих строек и чрезмерных поборов население империи уменьшалось числом, нищало и теряло всякую инициативу. Напрасно власти призывали нижегородцев заводить мануфактуры, обещая всяческие привилегии, – охотников почти не находилось. Наследники царя-преобразователя чуть ослабили налоговую хватку, в Нижнем появились первые небольшие предприятия вроде заявленной в 1736 году суконной фабрики Якова Пушникова. Но после недолгих разбирательств эта фабрика была признана подложной, так как никакого товара там не производилось – просто не умели.

При Елизавете Петровне возникла мысль одеть армию в отечественное сукно, и в Нижегородской губернии стали возникать небольшие суконные и полотняные фабрики, как правило в помещичьих усадьбах. Однако крепостные крестьяне не имели ни навыка, ни стимула (им часто вовсе не платили), так что мануфактурное дело шло ни шатко ни валко. Кроме выделки сукна, помещики заводили винокурни и маслобойни. Сам Нижний к середине XVIII века оставался небольшим городом, обитатели которого были заняты торгом и отчасти ремеслами. Как пишет краевед рубежа XIX–XX веков Дмитрий Смирнов, четыре толокняных завода, три солодовни, две пивоварни и кирпичный заводик полностью исчерпывали тогда нижегородскую индустрию. Но к концу XVIII века в ближайших к городу селах стали возникать мыловаренные, кожевенные, прядильные и крупяные заводы.

От неурожаев и нехватки пахотной земли произошло и обилие в нижегородских пределах промыслов по дереву, ткани и железу. Особенно славилось железным товаром Павлово-на-Оке – висячие замки, ружья, столовые приборы, перочинные ножи. Жители Павлова и окрестностей совсем забросили крестьянство и даже огородничество, для отдохновения от беспрестанного «стука» они разводили цветники в палисадниках и выращивали диковинные лимоны в горшках на подоконниках.

В Балахне и в устье Керженца продолжали строить речные суда, в селе Безводном на Волге тянули проволоку и ковали цепи, в Заволжье резали ложки и пряничные доски, в Лыскове мастерили сундуки – почти все промыслы продержались аж до двадцатых годов XX века. В промышленности выделялась Выкса и ее окрестности, где еще в 1760‑х были построены железоделательные заводы с прокатными станами. Владельцы заводов Баташевы подряжались поставлять пушки для армии и якоря для флота, для гражданских служб отливали чугунные плиты и ковали решетки, а для населения производили всевозможную утварь – от чугунков и сковородок до ухватов и кос. До сих пор поражают воображение громадные зеркала баташевских прудов, образованных заводскими плотинами. В Выксу хозяева приглашали и иностранцев для внедрения индустриальных новинок вроде цилиндрических мехов, поршней и всевозможных редукторов. Но знающих людей все равно очень не хватало – и не только в железном деле.

Как уже было сказано, при Петре в Нижнем появилась цифирная школа для обеспечения нужд навигации и инженерного дела. Основным пособием в цифирных школах была «Арифметика» Магницкого, изданная довольно большим тиражом, – по этой книге и Ломоносов учился. В 1722‑м нижегородская цифирная школа была закрыта, вместо нее открыли три школы при епископской кафедре, в том числе чтобы готовить миссионеров для Поволжья – крестить мордву и черемисов.

Но просвещение в провинцию шло из столицы, и одним из его флагманов был первый отечественный музей – Кунсткамера, где переплелись любимые царем Петром темы: мореплавание, заморские чудеса, разные науки. Сохранились старинные чертежи и планы фасадов и интерьеров петербургской Кунсткамеры, зарисовки ее экспонатов, портреты амстердамских аптекарей, у которых Петр приобрел их собрания диковин. Весь этот графический материал стал основой нашего фильма «Кабинет диковин Фредерика Рюйша и Кунсткамера Петра Великого», где, правда, Волги почти нет: она появится позже – в географических описаниях ученых-путешественников, отправленных учрежденной Петром Академией наук во все стороны отечества.

(к главе 02) Общий вид и страницы книги художника «Таблица Гмелина» (2015), а также гравюры из Третьего тома «Путешествий…» Самуила Георга Готлиба Гмелина (вид города Баку и птица кулик)

Глава 02
Таблица Гмелина

Новым Аристотелем называли современники Александра фон Гумбольдта (1769–1859), географа, геолога, путешественника, совершившего на рубеже XVIII–XIX веков масштабную экспедицию в Новый свет и прозванного за это «истинным первооткрывателем Америки».

Истинным первооткрывателем Волго-Каспия, а также «волжским Аристотелем» смело можно называть Самуила Георга Готлиба Гмелина (1744–1774), немецкого натуралиста на русской службе, российского академика, написавшего четыре тома «Путешествий по России для исследования всех трех царств в природе» (три тома были изданы по-русски, сейчас их легко найти в сети), где речь шла о климате и географии, фауне и флоре, а также о народонаселении с его характерами, обычаями и занятиями.

Так, например, с чрезвычайной подробностью на десятках страниц описывается рыбная ловля – не только типы промысла и снасти, но и социальное устройство рыбацкого сообщества:

Что касается до станов рыбачьих, то примечается в оных следующий порядок. Каждый стан содержит в себе несколько обществ, артелями называемых. Артель состоит из двух, четырех или шести лодок… Из всех артелей выбирается один, который почтен бывает наименованием старшины. Сей старшина примиряет поссорившихся, наказывает виновных, недопускает до воровства и отдает отчет хозяину…

Или другой пример – описывая рыбацкие лодки, Гмелин касается и церковных моментов:

У некоторых на переде лодки делается маленькая о пяти главах церковь, в оной хранятся различные образа Спасителя, Богоматери и других святых. В праздничные дни рыбаки зажигают пред ними восковые свечи и исправляют свое моление. А наипаче апостолов Петра и Павла почитают они своими покровителями, потому что они некогда были рыбаками…

И, вникнув досконально в рыбацкие частности, исследователь не забывает отметить трудность и опасность рыбацкого промысла на Нижней Волге и Каспии:

Морское рыболовство есть всех опаснейшее и труднейшее. Ибо осенью очень часто рыбачьи лодки заливает волнами, и оттого утопают. Случается также, что они принуждены бывают выбегать в открытое море, и в сем случае рыбаки весьма часто бывают добычею разбойническому народу трухменцам.

А вот совсем другая тема – и столь же скрупулезное описание, сопровожденное рисунками:

В татарской музыке употребляется четыре инструмента… Первый называется кобаз. Кобаз походит на круглое, глубокое и пустое блюдо, наверху деревянную рукоятку имеющее, у которой на конце есть деревянное, на сердце похожее кольцо, на котором висят различные металлические бляшки, на монеты похожие. Снизу сие блюдо утверждается на палке, чтобы его на коленях держать можно было. Пустая часть кобаза не обтянута тонкою кожею, но отверстна. Две из волос лошадиного хвоста сделанные струны, если по оным повести смычком, должны давать тон или голос, который издает звук печальный и плачевный…

В изданных в Петербурге четырех томах «Путешествий» сотни страниц текста – порой сухого, а порой весьма эмоционального: «Несчастные приключения, коих на воде все время ожидать можно, сильно на нас устремилися». Помимо текста – гравированные таблицы с мышами и утками, рыбаками и их снастями, а также карты и панорамы. Величавая гора Богдо с вершиной, окруженной горообразными же облаками. Кубики домов Дербента и Баку, словно кристаллы поваренной соли, облепившие горные склоны. Виды Астрахани – с разных ракурсов (с Волги и Кутума), с барашками волн на ближнем плане и с гривами облаков на дальнем, с кораблями и матросами на них, с церквями и амбарами, с чайками в небе и цаплями на берегу.

Гравюры печатались в одну краску; не имея возможности добавить цвет в изображение, Самуил Гмелин расцвечивал текст. Вот как он описывает облик одной из уток: «Брови почти голые, радужная пленка черная, зрачок синий, нижняя часть головы покрыта перьями черными с примесью белых и зеленоватых».

Надо отметить, что путешествия Гмелина были порой полны невзгод и опасностей, вот как он описывает бурю на Волге:

…С запада столь сильная поднялась буря, что волны чрез наше судно ходили, и гребцы, будучи люди в сем деле неискусные, совсем не знали, как продолжить путь свой. При самой крайней нужде, в которой мы находились, может быть к нашему щастию, попали мы на мель, с которой, лишены будучи всей помощи, не прежде полуночи сойти могли, но спокойствие наше не долго продолжалось. Ибо погодою нас носило то на одну, то на другую сторону Волги, и сие было причиною, что мы до другого утра шесть мелей объезжать принуждены были, пока наконец не приехали к каменному форпосту.

Астрахани, ее истории, географии, климату уделена большая часть второго тома «Путешествий».

Южный ветер, который здесь обыкновенно вообще моряною, или морским ветром, называют… бывает также очень часто при начале и в конце зимы. Если сие известно, что он способствует каспийскому мореплаванию, то напротив того производит сие вредное действие, что болотистая сторона между Астраханью и устьями Волги еще болотистее делается, а иногда и вся водою затопляется… Он умножает почти несносный летний жар, а когда зимою бывает, то очень часто причиняет лихорадки с кашлем и горячки, истину чего два раза я сам на себе изведал.

Самуил Гмелин в Астрахани не только наблюдатель – он аналитик, расспрашивая жителей, он устанавливает картину событий, повторяющихся из года в год на протяжении десятилетий:

Ход красной рыбы бывает в определенное время. Как скоро в Волге лед таять начнет… тотчас пойдут белуги из Каспийского моря в Волгу, и целые две недели идут они одни. За белугами идут севрюги чрез целый месяц в ужасно великом множестве. Сия рыба, в сие время стадами появляющаяся, называется беляком… В половине апреля идут осетры и вместе с ними стерляди и сомы.

Зарисовывая протоки Астрахани и службу в местной армянской церкви, записывая со слов старожилов историю города, Гмелин мыслями уже в дороге, вот его планы: «В начале мая сесть на судно, на оном в полгода объехать Каспийское море и осмотреть прилежащую от России и Персии твердую землю». В результате этой экспедиции появились описания Дербента, Шамахи, Баку, виды каспийских берегов, зарисовки гробниц и горных пиков. Гмелин описывает характер персиян, отмечая, что «военный дух господствует во всех персидских душах… что ребенок персидский с ним на свет происходит». Он пишет «о пище и питии персиян, о грубости простого народа, о их чистоте, обрезании, свадьбах и похоронах» – книга полна этнографических и антропологических наблюдений, бытовых зарисовок, исторических пересказов.

А иллюстрации к книге – это по-прежнему планы, схемы, чертежи и «типы» – как народностей (дагестанка в народном костюме, спереди и сзади, горцы в черкеске – у одного усы вверх, у другого – в стороны), так и животных: чайки, гуси, мыши, выхухоль, лисица, тушкан… В изображениях Самуила Гмелина «все три царства природы» поданы одинаково подробно, скрупулезно и отстраненно – художник тут остается бесстрастным натуралистом, что бы ни попадало под его острый взгляд и острое перо.

Подвижник науки и рыцарь познания, Гмелин прекрасно понимал значение своей миссии и готов был рисковать жизнью ради нее:

Щастливые европейцы давно уже завесу своего мрака открыли и к цветущей своей пользе усмотрели, что одни науки суть тот путь, по которому до познания Бога и Его дел, истинного блаженства, полезного и общественного жития и спокойствия достигнуть и достойным членом в свете быть можно.

В 1770 году, ожидая в Астрахани окончания работ по снаряжению экспедиционного судна, Гмелин провел измерения уровня Волги за четыре весенне-летних месяца, составил таблицу «прибыли и убыли воды» и подвел итог своим опытам, очевидно первым такого рода на этой территории:

Из сего видно, что вода в сем году в исход апреля прибывать начала, пока к двадцать седьмому числу мая поднялась на семь футов и девять дюймов, потом мало по малу убывала, и около двадцатого числа июля дошла до степени обыкновенной своей глубины.

Листая страницы «Путешествия…» Гмелина в Читальном зале Карамзинской библиотеки в Симбирске-Ульяновске, я перенес в блокнот гмелинские даты, футы и дюймы, чтобы (вместе с коллегами Алексеем Циберевым и Дмитрием Хазаном), вбив сухие цифры в буфер специальной программы, превратить их в бурлящую речную трель, музыкальное посвящение Самуилу Гмелину. Человеку, открывшему нам Волгу, напомнившему нам (в предисловии к одному из томов своих «Путешествий»), что «Волга, которую древние писатели Ра, а калмыки Едтиль, а татары Етель называют, есть наибольшая и примечания достойнейшая река в свете».

То путешествие для тридцатилетнего академика оказалось последним. Возвращаясь после волжского и морского плавания по кавказскому берегу Каспийского моря, он был захвачен в плен одним из местных царьков с целью выкупа, но, словно вольная птица (вроде тех, которых он так тонко и точно зарисовывал в своем походном альбоме), не выдержал неволи и скоропостижно умер в зиндане. Но в Петербурге, в типографии Академии наук на 9‑й линии Васильевского острова, продолжали печататься тома описаний его волжской одиссеи.