Kitabı oxu: «Орудия пыток. Всемирная история боли»

Michael Kerrigan

The Instruments of Torture

© Amber Books Ltd 2017

© Смолина М. Ю., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

* * *

Введение

В картинах Энхарда Шена запечатлен мир ужасов: нюрнбергский инвентарь германских палачей начала XVI в., их инструменты и реки крови

В 2004 г. телезрители и читатели газет по всему миру были потрясены фотографиями из тюрьмы в Абу-Грейбе, невдалеке от Багдада. Эта иракская тюрьма еще в годы правления Саддама Хусейна приобрела дурную славу из-за применявшихся в ней пыток и жестокого обращения с заключенными. Вот только на этот раз пытками занимались американцы. На одной из фотографий женщина-солдат держала на поводке обнаженного человека в ошейнике, который лежал перед ней, неспособный двигаться то ли из-за травм, то ли от страха. Были фотографии раздетых, лишенных человеческого достоинства узников, сложенных в живые пирамиды из голой плоти. На другом снимке был забившийся в угол человек, в лицо которому скалилась овчарка: солдат специально держал ее за поводок совсем близко к жертве. Страшнее всего, пожалуй, была фотография человека с мешком на голове, стоящего на ящике: его пенис и разведенные в стороны руки были привязаны проволокой.

Но для многих комментаторов явный чувственный ужас этих фотографий оказался не главным. Сильнее его стало тихое, еще более зловещее понимание моральной катастрофы. В последовавшие недели и месяцы стало ясно: пусть правительство США и осудило выявленных преступников и их непосредственное тюремное начальство, реальных карательных мер против них предпринимать никто не собирался. Влиятельные фигуры выражали озабоченность этими гуманитарными проблемами – но их позицию сочли препятствием для политики запугивания, которую проводили агенты США. Президент Джордж Буш прямо говорил об «альтернативном наборе процедур», а его представитель, Дик Чейни, в прямом эфире обсуждал допустимость «погружения в воду» – то есть неполного утопления.

В картинах Энхарда Шена запечатлен мир ужасов: нюрнбергский инвентарь германских палачей начала XVI в., их инструменты и реки крови.

В течение последних нескольких лет люди привыкли думать, что события 11 сентября «все изменили». Отчасти это правда. Больше всего, пожалуй, пострадало привычное убеждение, сформированное новейшей историей: мнение, что пытки как явление медленно, но верно исчезают. К концу XX в. казалось, что агент-одиночка или офицер может сойти на путь зла, но в целом цивилизованный мир так не поступает. Это было еще представимо в оставшихся коммунистических странах, банановых республиках и восточных деспотических режимах – но именно из-за таких вещей эти государства и считались париями. Что до Запада, подобные практики полагали оставшимися в прошлом. Теперь же, как бы ни виляли лидеры западных стран, когда речь идет о пытках, последние воспринимаются как вполне реальные и опасные для нашей демократии.

Пытки и правда

«Но как пытать?» – спрашивает судья в комедии Аристофана «Лягушки» (ок. 406 г. до н. э.). Ему отвечают:

 
«По-разному: плетями бей,
Души, дави, на дыбу вздерни, жги, дери,
Крути суставы, можешь в ноздри уксус лить,
Класть кирпичи на брюхо».
 

Рядовая Линди Энгландиз военной полиции США держит беспомощного пленного на поводке, как собаку. Это – знаменитая фотография из иракской тюрьмы в Абу Грейбе. Когда-то предполагалось, что присутствие женщин в армии – примета современной цивилизованности. Однако жестокость, как оказалось, не ограничивается ни возрастом, ни полом

Историки могут быть не вполне уверены, что имелось в виду под «дави», но остальные описания пыток звучат весьма знакомо. Древнее отношение к пыткам как к способу получения информации было, однако, довольно сложным. Слово «пытка» у древних греков звучало как «басанос» – и этим же словом назывался пробный камень, которым проверяли чистоту золота. В качестве такого камня применяли темную разновидность сланца: если потереть «басанос» достаточно чистым золотом, на нем оставался особый след, не похожий на след других металлов и сплавов. Камень был инструментом менялы тех времен – и точно так же пытка была инструментом судьи: единственным надежным способом проверить, правду ли говорит свидетель.

В Греции никогда не пытали свободных граждан: предполагалось, что все они люди благородные и никогда не лгут суду. Однако при допросе рабов пытки считались не просто допустимыми, а прямо-таки обязательными. Показания раба в афинском суде не рассматривались, если только не были даны под пыткой. Убеждение, что ужасная боль – гарантия правдивости, сейчас выглядит для нас как противоречащее здравому смыслу. Нам-то интуиция подсказывает, что под пытками человек может наговорить что угодно. Но наша точка зрения опирается на очень современные представления о человеке, самостоятельном и обладающим своей собственной истиной. Для грека или римлянина истина была безлична, отдельна от человека и значительно больше, чем сам человек. И уж, конечно, больше, чем человек, родившийся в рабстве или семье низкого статуса.

Подобных же убеждений придерживалась Европа XV–XVI вв. Истина – не в словах свидетеля, а в его теле. Словам свидетелей доверяли крайне мало, типичное руководство для следователя тех времен уделяло много внимания тому, что мы сейчас называем языком тела:

«Судья должен пристально смотреть на обвиняемого в течение всего времени допроса, внимательно наблюдая за движениями. Если обвиняемый дрожит, плачет или вздыхает, следует спросить его о причине этого. Если он запинается, мешкает с ответом или же медлит и раздумывает над своими словами, то судье следует настойчиво повторять вопросы…»

Истину полагали заключенной в теле свидетеля, задачей же палача было добраться до нее при помощи боли. Этот подход выглядит чуть менее странным, если познакомиться с рассказом Шейлы Кассиди, английского врача, которую арестовали и пытали в пиночетовском Чили в 1975 г. Ее раздели, чтобы она почувствовала уязвимость своего тела, растянули и привязали к металлической кровати, к которой был подведен электрический ток. Ей ввели глубоко в вагину электрод, а еще одним проводом водили по всему телу, чтобы палачи могли вызывать у нее спазмы в любой момент. По ее словам, в этой ситуации она «не могла лгать из-за частых и сильных ударов током, даже думать не могла». Если она и пыталась хитрить, из-за боли у нее это не получалось.

То есть, когда речь идет о конкретной личности, классическая теория может оказаться до некоторой степени верна. Но современные знания изрядно отредактировали древнее философское представление о связи тела и истины. В XVII в. Декарт в своей знаменитой теории о дуальности физического тела и бесплотной души положил начало четкому разделению этих двух явлений. Пытать людей от этого не перестали, но теперь пытки считались рычагом, заставляющим человека сказать то, что он скрывает в своих мыслях. Истина более не считалась чем-то безличным, спрятанным в теле.

До того процесс добывания из человека правды был практически сакральным действием, теперь же он стал жестоким инструментом достижения цели – неизбежным злом, но все-таки злом. Начиная с XVIII в. (эпохи Просвещения) мы видим, как культура движется к отказу от пыток.

«Уже в XVI в. французский мыслитель Монтень высказывал свое отвращение к тому, что полагал лишь садизмом на государственной зарплате:

«Я не в состоянии был поверить, пока не увидел сам, что существуют такие чудовища в образе людей, которые готовы убивать ради удовольствия, доставляемого им убийством, которые рады рубить и кромсать на части тела других людей и изощряться в придумывании необыкновенных пыток и смертей; при этом они не получают от этого никаких выгод и не питают вражды к своим жертвам, а поступают так ради того, чтобы насладиться приятным для них зрелищем умирающего в муках человека, чтобы слышать его жалобные стоны и вопли. Вот поистине картина, которой может достигнуть жестокость».

Его протест был подхвачен в следующем столетии. Все больше такие писатели, как Вольтер, напрямую говорили о пытках как варварской практике. В 1708 г. Шотландия отказалась от применения пыток, в 1740 г. ее примеру последовала Пруссия Фридриха Великого, жесткого воинственного монарха. Против пыток выступали все громче: итальянский писатель Чезаре Беккария приводил сокрушительные для того времени аргументы в своем сочинении «О преступлениях и наказаниях» (1774 г.):

«Никто не может быть назван преступником до вынесения приговора суда… Если доказано, то оно подлежит наказанию исключительно в соответствии с законом, и пытки излишни, так как признание обвиняемого уже не требуется. В случае если нет твердой уверенности в том, что преступление совершено, нельзя подвергать пытке невиновного, ибо, согласно закону, таковым считается человек, преступления которого не доказаны».

И все же пытки не были изгнаны в тайные подземелья: еще в новое время их полагали достойной частью юридической процедуры, как видно по этой гравюре

Дания отказалась от пыток в 1771 г. Испания сделала их незаконными в 1790 г., Франция – в 1798 г., Россия – в 1801 г. Эти официальные объявления следует рассматривать с некоторым скептицизмом, потому что реальные практики могли совершенно не отражать официальную политику. И все же было видно, как меняется отношение к пыткам: теперь они уже не обычный инструмент государственной власти – они ее постыдная тайна. Просвещение было достойно своего имени, по крайней мере в деле изгнания пыток из сферы официальной в сферу тайного и неприглядного.

Для большей части Европы широкое применение пыток осталось в прошлом. Исключений, конечно, хватало: тут можно вспомнить и царскую Россию, и эпоху Ленина и Сталина, не говоря уж о гитлеровских нацистах и фашистах Европы времен Второй мировой войны, а также их позднейших духовных последователях из Греции, Португалии и Испании. Но поступавших так полагали отщепенцами: достойные правительства пытки не применяли.

Подобные воззрения, однако, не касались заморских колоний Европы: там к местному населению относились как к страшным и достойным презрения дикарям, нередко насаждая дисциплину через боль.

Показанное здесь кровавое зрелище – художественное преувеличение, но есть в этом изображении Германии начала XVI в. и доля правды. В религиозных распрях тех времен ненависть была столь сильна, что крайняя жестокость легко находила оправдание

В условиях колоний европейские садисты получили карт-бланш. Во времена короля Леопольда и владычества Бельгии в Конго Рауль де Преморель надзирал за производством гуммиарабика на реке Касаи. Он прославился тем, что насильно поил «вредителей» большими дозами касторового масла. Другой европеец, по имени Альберик Детьяге, стал известен тем, что, когда местные рабочие, пытаясь выполнить навязанный им план по весу продукции, добавляли в каучук землю или камешки, он заставлял их этот каучук есть. Англичанин сэр Фрэнсис Гальтон, один из основателей расовой теории конца XIX в., рекомендовал воздействовать на непокорных носильщиков при помощи кипящей воды или раскаленного песка. А на американских плантациях истязаниям подвергались чернокожие рабы. В Европе пытки искоренили, но за ее пределами их применяли без малейших вопросов.

Пытки и технологии

Как написал один современный комментатор, «Главный инструмент палача – кулаки и сапоги. Все остальное излишне». Надо сказать, что в тысячах армейских казарм и полицейских участков по всему миру большая часть боли и увечий причиняется именно таким образом, без всяких дополнительных ухищрений. Порой пытающие пользуются подручными средствами – ножом, ремнем, бутылкой или горящей сигаретой.

Но большая часть из нас, думая о пытках, представляет себе всевозможные приспособления: камеру с загадочными механизмами, зубчатыми машинами, колесами, крючьями и так далее. Это происходит не только оттого, что мы смотрим слишком много фильмов ужасов. В течение многих столетий люди изобретали устройства для пыток куда более сложных и методичных, чем избиение.

Превращение пытки в ритуал имеет большие последствия. Пытающий при этом полагает, что он действует не из звериной жестокости, а отстраненно и обдуманно. Обезличивание участника в этом случае важно. И в испанской инквизиции, и в советском КГБ применялись пытки ради «высокой» цели. И там, и там велись обстоятельные записи этих допросов, превращающие дикость в корректно-формализованный процесс. Это объясняет давнюю популярность таких продвинутых устройств, как дыба и тиски.

Советские «психиатры», приравнивавшие диссидентство к психическому заболеванию, накачивали своих «пациентов» психотропными препаратами. Священники в инквизиции полагали, что ими движет не личная злоба, а стремление к высшему благу: они действовали во имя Бога, Церкви, Католического сообщества и даже спасения души своих жертв. Отсюда происходит и капюшон на голове палача, делающий его анонимным, и сдержанная ученая манера речи самого инквизитора. Поэтому таким неожиданным оказывается срыв личины, как в истории францисканца Ангело Кларено, случившейся в Италии в 1304 г. Один из инквизиторов потерял терпение, столкнувшись с религиозной твердостью своих жертв:

«Хоть инквизитор и был ученым человеком из благородной семьи, он так обезумел от ярости, что стал пытать собственноручно. Когда один из братьев, подвергавшихся пыткам, воззвал к Христу, инквизитор впал в такую ярость, что стал бить этого человека по голове и по шее. Он ударил его с такой силой, что почти вбил в землю».

Для сакрального процесса пыток было важно, чтобы инквизитор не мучил жертву собственноручно, а также не впадал в ярость, нарушая таким образом таинство божественного правосудия.

Театр боли

Опускаясь на уровень грубого бандита, представитель святой инквизиции нарушал священный ритуал.

Но его вспышка также разрушала саму структуру пыточного процесса, где ожидание и волнение были столь же важны, как боль. Пытки всегда были до некоторой степени театрализованным действием, выпускающим на волю и дьявольские фантазии палача, и темные страхи жертвы. Примерами таких пыток ожиданием являются капли «китайской пытки водой» и маятник По, медленно опускающийся к жертве. И то и другое – вероятно, выдумки, но они базируются на некоторых реальных фактах. Страх и тревога ломают сопротивление не хуже боли. Инквизиция перед пытками всегда первым делом показывала жертве пыточные инструменты и объясняла их применение. Многие еретики при виде этого начинали раскаиваться немедленно.

В 1989 г. в Гватемале была схвачена американская монахиня – сестра Диана Ортиз. Позже она рассказывала в Вашингтоне, что ее поместили в яму, где стонали и корчились раненые женщины, мужчины и дети, где гнили трупы и кишели крысы. Это была кошмарная сцена, почти художественная по подготовленности, призванная скорее привести в ужас и отчаяние, чем причинить физическую боль (хотя перед этим сестру Ортиз пытали именно физически). Когда турецкие войска заставляли старосту курдской деревни есть навоз, то дело было не в боли: его заставляли делать то, что было ему омерзительно. Кроме того, по сообщениям, у него на глазах били и пытали электрошоком его младших родственников. Когда в Конго бельгийские солдаты заставляли мальчиков насиловать своих матерей, шок для обоих участников точно не сводился к физическим ощущениям. Палачи с давних времен знают: принуждение к нарушению табу переживается не менее тяжело, чем физическое насилие.

Самые изощренные пытки всегда подключают эмоции и воображение, а не только тело. Палач, сумевший угадать и постичь тайные страхи своей жертвы, получает в свои руки эффективнейший инструмент подчинения. Опытный палач умеет наладить и использовать глубокую, пусть и одностороннюю, связь с жертвой, выбирая моменты страдания так, чтобы они превращались в личную драму, в нарратив: нарратив страдания и раскрывающейся правды.

Сатар Джабар наслаждается американским гостеприимством в Абу Грайбе. Ему сказали, что, если он упадет с ящика, его начнет бить электрическим током. Но стоять так в течение многих часов – непереносимо мучительно

Подборка предметов из Бастилии и других французских тюрем наводит на мысли об ожидающих там пытках. Примечательнее всего, пожалуй, расположенная в центре изображения тюремная дверь: врата в мир боли, а нередко и прочь из земного существования

Глава 1. За семью замками

Большинство согласится, что лишение свободы само по себе причиняет страдания, хотя пыткой его обычно не называют. Но где именно кончается тюремное заключение и начинается пытка лишением свободы передвижения? В представленной правозащитной организацией Amnesty International истории сомалийского бизнесмена Османа Геди Гуледа, бывшего заключенным в Саудовской Аравии в 1990-х гг., нет ни слова о побоях или электрошоке. Но обращение с ним и его товарищами по заключению выглядит тем не менее как настоящая пытка:

«Нас держали в камере номер 4 размером примерно 40 на 100 футов (12 на 30 метров). В камере могло поместиться до 500 человек, но туда набили гораздо больше. Многие спали под кроватями или в узких проходах. Воду в камеру подавали лишь минут на 30 в день, пищи тоже давали мало, так что заключенным постоянно приходилось бороться друг с другом за еду и питье. Кондиционер воздуха отключали с 8 утра до 5 вечера, так что в течение дня в камере было жарко, как в печке, а ночью – холодно, как в холодильнике».

Мрачная правда состоит в том, что простое лишение свободы никогда не казалось людям достаточно суровым наказанием, идет ли речь о средневековом короле или современном диктаторе… или даже о среднем законопослушном обывателе, полагающем, что тюрьма – это такой дом отдыха. В результате всегда принималось множество мер, чтобы сделать тюремный режим неприятным и труднопереносимым. В Англии времен короля Эдуарда I в 1280 г. родилась идея тюрьмы forte et dure (жесткой и суровой). До тех пор обвиненные в преступлениях имели возможность избежать наказания, если просто молчали и не признавали своей вины перед судьей. Новый же режим, хоть и не включал пыток – в Англии в то время незаконных, – предполагал весьма неприятные условия, способствующие определенному настрою. Заключенного запирали в маленькой темной камере, давая только хлеб и воду в количествах, гарантировавших, что он в конце концов умрет от истощения.

Король Франции Людовик XI наклоняется, чтобы поговорить со своим узником, кардиналом Балю. Последнего он держал в клетке, как животное, с 1469 по 1480 г. Это было не просто намеренным причинением дискомфорта, но и подчеркнутым принижением статуса Церкви

«Чем меньше сенсорных стимулов доступно в месте заключения, тем сильнее это действует на допрашиваемого».

Были и другие способы добиться покорности – например, помещать людей в очень маленькое пространство. В лондонском Тауэре есть знаменитая камера под названием «Малый отдых» (Little Ease), длиной всего 1 м 20 см. Узник не мог в ней сколь-нибудь удобно разместиться и уж тем более не мог лечь. Аналогичные камеры можно было найти в разных замках Европы. Французская «мышеловка» (souricière) была квадратом с размером стороны всего в 91 см, и она использовалась до конца XIX в. Даже в 1920-х гг. французские узники, которых поместили в одиночное заключение в качестве наказания, могли оказаться в камерах настолько маленьких, что в них можно было коснуться всех четырех стен сразу. В одной румынской тюрьме 1940-х гг. был совершенно клаустрофобный карцер размером в 60 см.

Неудобства от такого тесного пространства часто осложнялись темнотой, особенно в средневековых камерах, расположенных в подземельях без естественного источника света. В современных тюрьмах такие условия иногда создают специально, как в китайской «темной камере», где китайский диссидент Чжу Сяодан просидел когда-то неделю. Как он описывал, это была «маленькая камера без света, с черными стенами. В нее не проникало звуков, я слышал лишь шум в ушах… Я думал, что сойду с ума».

Тайное руководство по допросам, созданное американским ЦРУ в 1963 г. и опубликованное лишь в 1997 г. после того, как этого потребовали в Baltimore Sun на основе закона о свободе информации, интересно дополняет то, что сообщал Чжу:

«Чем эффективнее место заключения лишает сенсорной стимуляции, тем сильнее это действует на допрашиваемого. В нормальной камере потребовались бы недели и месяцы, чтобы заключенный впал в состояние, достижимое в темной (или однообразно полутемной) камере за считаные часы или дни, при условии полной звукоизоляции и без запахов. Еще сильнее действуют условия, хорошо контролируемые извне – например, человека можно поместить в цистерну или корсет для вентиляции легких».

В течение веков тюремщики находили массу способов превратить дискомфорт в пытку. Например, узник лондонского Тауэра, узнавший, что его переместят в «Яму», мог немедленно возжелать относительного комфорта «Малого отдыха». «Яма» была именно ямой, находившейся в самом низу Тауэра, ниже уровня прилива в реке Темзе. Каждый день в эту камеру сотнями набегали крысы, спасавшиеся от воды. Несчастному узнику приходилось каждый раз отбиваться в темноте от кусачей стаи. Даже если он мог справиться с этим физически, разум его редко оставался сохранным.

Современные тюремщики не пользуются обычно такой мрачной атмосферой, но они все же нашли массу способов придать одиночному заключению «изюминку». Можно просто вымыть пол с хлорной известью, отчего вся камера наполняется удушливыми испарениями, обжигающими легкие. Похожих результатов также добиваются, задувая мехами в камеру дым от горящего красного перца. Получается жгучее облако, разъедающее глаза и слизистые носоглотки. Охрана также может постоянно поддерживать шум за пределами камеры, не давая заключенному отдыхать. По сообщениям, именно так поступали с Иэном Брэйди, совершившим в Британии знаменитые «Убийства на болотах».

В дубайском «Доме развлечений» Особого отдела применялась особо изощренная разновидность этого подхода: там постоянно включена дискотечная светомузыка на максимальной громкости. Мало кто может долго вынести эту какофонию и постоянное мелькание света.

Неподвижность

Ограничить движения человека можно не только тюремной камерой. Многие каратели изобретали способы удерживать человека неподвижно без внешних средств, как, например, в тюрьме Фольсом в конце XIX в. в Калифорнии. Начальник тюрьмы ввел форму наказания для сопротивляющихся заключенных, которую называли просто «место». На полу был нарисован серой краской круг примерно 60 см в диаметре. Заключенного заставляли стоять в этом кругу неподвижно два раза в день по четыре часа подряд. На первый взгляд, звучит не очень страшно, но для подвергавшихся этому наказанию оно оказалось крайне мучительным. Если долго стоять неподвижно, то быстро устаешь, а потом усталость превращается в сильную боль – и мучители прекрасно это понимали. Никаких сложных устройств для таких пыток не требовалось, все было очень просто – и совершенно невидимо для журналистов.

Республиканцев, заключенных в тюрьме Мэйз в Северной Ирландии, во время самых серьезных беспорядков оставляли стоять часами прислонившись к стене; при этом им надевали на головы мешки, фактически повторяя прием китайской «темной камеры». От подобных пыток не остается никаких следов – ни шрамов на жертве, ни подозрительных камер. Вот воспоминания одного из политических заключенных, Танга:

«Человека сажали на низенькую, меньше 20 см, табуретку. Сидеть надо было совершенно прямо, поставив обе стопы на пол и положив руки на колени. И смотреть только на стену перед собой…»

Когда охрана разозлилась на Лю Цина, заключенного вейнанской тюрьмы № 2 в Шаньси, который тайно переслал на волю свои записи о происходящем там, его не забили до смерти сразу. Вместо этого тюремщики прибегли к медленной, но гораздо более разрушительной пытке, заставляя его сидеть совершенно неподвижно на низенькой скамеечке, не двигаясь и не разговаривая, целый день – каждый день в течение четырех лет. Как указывают эксперты по допросам из ЦРУ, при этом жертва становится собственным палачом:

«Боль, причиняемая извне, может на практике даже усилить волю к сопротивлению. Но боли, которую человек причиняет себе сам, он сопротивляется хуже. Непосредственным источником боли при этом является не допрашивающий, а сама жертва. От этой внутренней борьбы мотивация и силы кончаются быстрее».

На этой фотографии, сделанной в 1985 г., пакистанские заключенные носят кандалы с фиксирующими штангами. Хотя кандалы ассоциируются скорее с ужасами средневековья, они до сих пор применяются и оказываются очень эффективными

Заключенных в рангунской тюрьме Бирмы в 1900 г. заставляли работать на огромном тюремном ступальном колесе, намеренно бесполезной машине, единственным результатом движения которой было изнурение людей, физическое и душевное

Цепи и оковы

Одиночное заключение – дорогое удовольствие, если учесть требующееся для него пространство. Большую часть заключенных в течение всей истории набивали в общие камеры, контролируя их при помощи оков, кандалов, наручников и иных средств, дающих тюремщикам возможность держать заключенных вместе, лишая их при этом достоинства и воли к сопротивлению. Такие приспособления могут и сами по себе становиться орудиями пыток.

Исследования по всему миру подтверждают, что наручники и кандалы широко используются, а вот поражающие воображение тяжелые цепи в основном остались в прошлом. Ножные кандалы представляют собой железные кольца с петлями, крепившиеся к цепям разной длины, присоединенным к общему железному пруту возле тюремного пола. Они позволяют двигаться, но очень ограниченно.

Свое английское название «bilboes» они получили в честь города Бильбао, благо английской пенитенциарной системе было удобно считать собственные зверства испанскими. Это же касается и «испанского воротника», железного кольца высотой около 7,5 см и толщиной примерно 2,5 см. Весил такой воротник на шее около 4,5 кг (10 фунтов), а мог и больше, если полости в нем заполнялись свинцом. Острые шипы на внешней стороне воротника не давали носящему даже наклонить голову, чтобы немного отдохнуть. В 1830-е годы на рабов с Ямайки надевали подобные воротники с шипами до 45 см в длину, так что отдыхать в этом воротнике было в принципе невозможно.

Момент, когда в XVIII в. Мэри Блэнди в тюрьме ожидала казни за убийство своего отца, отражен в гравюрах того времени. На них она пьет чай с гостями, как радушная хозяйка. Надо присматриваться, чтобы увидеть ниже подола платья сковывающие движения кандалы. Почти наверняка они сильно натирали ноги и причиняли боль, а открытые раны подобного рода в тюремных условиях быстро приводят к инфекции. Вот отрывок из истории узника времен Гражданской войны в Британии, сторонника парламента, после попытки сбежать от захвативших его роялистов:

«Кузнец заковал его руки и ноги в железо, так его продержали около восьми недель. От этого жестокого обращения он очень ослаб и заболел, но при всем плачевном состоянии не обращался ни к чьей помощи. Три недели он пролежал в собственных экскрементах и моче, пока после долгой изнурительной болезни не окончил дни в ужасных мучениях».

Подобные приемы тюремщики использовали, чтобы контролировать потенциально опасных преступников, а также для наказания. Послушного заключенного могли оставить, например, практически без «нагрузки», а самых трудных, наоборот, перегружать. Однако для самых циничных тюремщиков привлекательность заковывания в железо выходила далеко за рамки административного наведения порядка. В частности, они становились источниками дополнительного дохода. Как ни странно, в тюрьме оковы и кандалы считались частью снабжения заключенных, признанных опасными (с основанием для того или без). За «привилегию» носить кандалы, а также за их снятие в конце тюремщики брали с заключенных деньги.

В конце 1916 г. заключенным, пытавшимся бежать из тюрьмы Онондага возле города Сиракузы в штате Нью-Йорк, навешивали груз до 7 кг (16 фунтов), с которым они и жили по 24 часа в сутки, и так месяцами.

Позже, в середине XX в., на американских дорогах работали скованные общей цепью «цепные бригады». И хотя применение кандалов и оков в качестве наказания отходит в прошлое в большинстве стран, наручники более легкой разновидности активно применяются и по сей день. В 1996 г. в Великобритании обратили внимание на то, как распространены они даже в демократических государствах: правительство с некоторым смущением оказалось вынуждено признать, что да, беременных женщин-заключенных, отправленных рожать за пределы тюрьмы, во время родов приковывают к кровати, чтобы те не имели шанса убежать.

Наручники успешно пережили изобретенную в XIX веке «карательную рубашку», оказавшись более гуманной альтернативой. Рубашка представляла собой толстый конверт из холстины с веревкой, в который можно было упаковать сопротивляющегося заключенного, прижав его руки к груди так, чтобы он не мог ими двигать. Подобная странная одежда предлагалась тюремному начальству как способ отойти от «варварских» средневековых железных оков. Однако девятисантиметровый металлический ошейник этой рубашки натирал не хуже любых кандалов. Носящего это выматывало чрезвычайно, особенно если, как часто и делалось, его связывали этой рубашкой в стоячем положении у стены. Наказанного заключенного могли оставить в таком положении на целый день. В 1850-х годах один пятнадцатилетний подросток покончил с собой после того, как подвергся этой пытке несколько раз. К началу XX в. подобные рубашки перестали использоваться в тюрьмах, хотя похожие по конструкции смирительные рубашки еще долго после того использовались в психиатрических лечебницах.

Власть толпы

Когда в 1598 г. драматурга Томаса Деккера поместили в лондонский Паултри Комптер, его более всего поразил царивший там шум:

«Тюремщики грубо и громко загоняли заключенных к их кроватям, а заключенные ругались и проклинали тюремщиков за адский шум. Затем кто-то, полупьяный, стал петь и танцевать, другие ломанулись к дверям за выпивкой, чтобы напиться. Кто-то зычно требовал табака, кто-то бесился и проклинал этот ваш табак…»

Идея, что в тюрьме должен быть порядок и строгий режим, сравнительно нова, да и сейчас тюрьмы далеки от этого идеала. От средневековья до начала XVIII в. большую часть заключенных не содержали в отдельных камерах под зорким присмотром: их сгоняли в общее помещение, где они занимались чем хотели. Лондонская тюрьма Ньюгейт прославилась царящим там свинством и развратом. Рассчитана она была на 150 заключенных, однако большую часть XVIII века их там бывало до 250 человек, нередко с семьями и домашними животными. Тюремное начальство кормило их скудно и плохо, заключенные справлялись с этой проблемой как могли. При наличии денег можно было заплатить тюремщику, чтобы тот принес – за изрядную мзду – свежей еды. Кровати также были платными: тюремщик не был напрямую на службе у государства, это был фактически частный бизнес. Его интересовала прибыль, и он не скрывал, что движет им вовсе не стремление к порядку.

Несмотря на недовольные лица, эти англичане на фотографии сидят здесь ради шутки и напоминания о прошлом. Снимок сделан в 1895 г., к тому времени подобное наказание давно ушло в прошлое

Позорный столб и колодки были отчасти наказанием, отчасти объявлением, отчасти народным развлечением. Это ярко показано на гравюре Уильяма Пейна (1805 г.)

Обстановка не из тех, в которых стоит жить, – и тем не менее мужчины-заключенные обычно, отбывая срок, приводили с собой жен и детей. Куда бы они их еще дели в отсутствие какой-либо системы социального обеспечения? Но таким людям всегда грозило физическое и психическое насилие. Изнасилований случалось много, их совершали и другие заключенные, и тюремщики. Пуританским местом тюрьму было трудно назвать: заключенные легко доставали выпивку (еще один источник дохода для тюремщика), делать им было нечего, поэтому все играли в азартные игры. Женщины, арестованные за проституцию, имели прекрасную возможность продолжать работу, да и другие порой с отчаяния пытались заработать себе немного денег хотя бы таким способом. Осужденные на смертную казнь порой пытались избегнуть веревки палача, забеременев. Заключенным самим приходилось скидываться на свечи, уголь и другие нужные вещи. С новоприбывших узников полуофициально собирали «взыскание» – так матерые уголовники грабили и вымогали у более слабых. Власти с удовольствием позволяли им это делать: порядки хоть и бандитские, а все же порядки.

Каждый раз, когда в тюрьме собираются опасные люди в больших количествах, тюремщики сталкиваются с искушением позволить им самим контролировать друг друга. В тюрьмах США совершенно обычны насилие и злоупотребления, встречающие мало препятствий со стороны начальства. Как писал американский криминалист Кристиан Паренти: «Постепенно заключенных в тюрьмах становилось все больше, сроки – длиннее, огромные тюрьмы на пять тысяч заключенных становятся нормой. Тюремные банды – тайные, этнические микроправительства тюремного мира – становятся все более определяющими в жизни тюрем». Начальство не одобряет деятельность банд напрямую, но организованные криминальные структуры с характерной для них иерархией делают толпы преступников куда более управляемыми. Вот пояснения надзирателя из Луизианы:

«Тюремное начальство пользуется сложившимися бандами, чтобы управлять в тюрьме. Основная валюта этого мира – секс и человеческие тела. Некий заключенный стал писать в местную газету и подавать иски? Или стал кидаться фекалиями в кого-то из сотрудников? “Джо, поработай над ним вместе с Вилли и Хэнком. Костей не ломайте, но отправьте в больницу. Если хорошо отработаешь, подберу тебе сладкого блондинчика в следующей партии”».

Психиатр Роберт Дьюмонд, работающий в Массачусетском Исправительном департаменте, оценивает шансы молодых заключенных избежать изнасилования в одной тюрьме со взрослыми как «практически нулевые… Новичка насилуют в первые 24 или 48 часов. Это штатный расклад». По данным организации Stop Prisoner Rape, занимающейся борьбой с изнасилованиями в тюрьмах, каждый год в американских исправительных заведениях происходит примерно 290 тысяч изнасилований мужчин; большинство жертв насилуют не однократно, а ежедневно. Одного двацатитрехлетнего заключенного по имени Эдди Диллард перевели в изолятор калифорнийской тюрьмы за то, что он лягнул охранницу. Там его поместили в одну камеру с Уэйном Робертсоном, известным гомосексуальным насильником. Протесты Дилларда против помещения его к известному агрессору были проигнорированы. Охранники в течение нескольких дней старательно не обращали внимания на происходящее; в это время сокамерник Дилларда многократно насиловал, бил и пытал его.

Мужчин чаще всего насилуют сокамерники, женщин – охранники. В 1996 г. доклад 1996 Human Rights Watch об изнасилованиях женщин-заключенных охранниками включал данные всего по пяти штатам, но занимал 350 страниц. В 1998 г. пять женщин, бывших заключенных тюрьмы в Дублине (Калифорния), добились выплат компенсаций, когда удалось доказать, что охранники отдавали их заключенным-мужчинам для сексуального использования. Хотя государство не поддерживает такое на официальном уровне, любой уязвимый заключенный в тюремных условиях является привлекательной жертвой для насилия и пыток.

В изоляции

Долго и малоуспешно пытались люди изобрести форму тюремного заключения, при которой перспективы узника не сводились бы к выживанию в убогой и мучительной обстановке. Движение в этом направлении началось на Западе в XVIII столетии, во времена просвещения. Именно тогда оптимизм в отношении человеческих возможностей встал плечом к плечу с отвержением варварской практики прошлого. Писатели и философы вроде Вольтера и Руссо обличали Европу, погрязшую в невежестве и предрассудках, ее жестокие обычаи и деспотическую власть. «Человек рождается свободным, – писал Руссо, – но всюду его ждут цепи». Тюрьмы Европы были лучшим доказательством этого: нищенские выгребные ямы, куда собирались все подонки общества. Не получится ли привести эти потерянные души к добру при должной заботе, внимании и образовании?

Если проблемой традиционных тюрем были теснота и разврат, а также отсутствие должного надзора со стороны равнодушного персонала, то теперь этому следовало положить конец. В Филадельфии, в квакерском штате Пенсильвании, в 1829 г. открылся первый большой «исправительный дом», Истерн Стейт. Название предполагало, что в нем заключенные будут именно исправляться. Всех новоприбывших первым делом лишали имени, выдавая номер и одиночную камеру. Контакты с другими заключенными были запрещены. Идея состояла в том, что извращенные мысли преступника обратятся внутрь и он начнет осознавать совершенные им злодеяния, раскаиваясь в них.

В области физического комфорта такое исправительное заведение было значительным шагом вперед. Однако жесткая изоляция от общества и впечатлений приводила, как указывали в London Times, к формированию «настоящих маньяков». Высокие гости из разных стран восхищались этим чудесным утопическим проектом, а вот английский писатель Чарльз Диккенс, побывавший там на экскурсии в 1842 г., вовсе не пришел в восторг. Он писал:

«Эта система непреклонна, сурова и безнадежна; я уверен, что она окажется жестокой и ошибочной. Ежедневное медленное ковыряние в глубинах собственного мозга окажется гораздо хуже, чем физические мучения».

Несмотря на его слова, зарубежные политики с энтузиазмом заимствовали нововведения. В 1842 г. открылась лондонская тюрьма Пентонвилль, явная копия тюрьмы Истерн Стейт. Она в дальнейшем стала образцом для более чем пятидесяти британских тюрем, многие из которых работают до сих пор. Сама человеческая природа подкосила основы таких заведений: закоренелые грешники совершенно не спешили каяться под давлением, а загруженное проблемами тюремное начальство со своей стороны не рвалось вкладывать ресурсы в «заботу» о правонарушителях.

Праздник у позорного столба? Когда Даниэля Дефо в 1704 г. приговорили к наказанию, лондонская толпа забросала его вовсе не грязью и дохлыми крысами. Оценившие его сатиру, направленную против правительства, выражали восхищение и кидали ему цветы

Шейные колодки, сковывающие сразу троих заключенных. Фотография сделана в Китае в 1890-х гг

Но если до духовного преображения далеко, то не достигнет ли успеха протестантская этика? Первое ступальное колесо, изобретение Уильяма Кубитта, было установлено в Брикстонской тюрьме в Лондоне в 1817 г. Оно выглядело как увеличенное мельничное колесо, по которому могли одновременно переступать до сорока заключенных. В Пентонвилле, согласно принципам учреждения, они были еще и разделены перегородками между собой, оказываясь в отдельных отсеках. Они работали в цикле 15 минут ходьбы – 15 минут отдыха, по 15 смен в рабочий день. Работа эта была не только изнурительной, но и опасной: неосмотрительный мог легко травмироваться при падении вниз, поскольку вращение колеса не прекращалось. Каков же был результат всего этого труда? Вращающийся на крыше флюгер. Заключенные называли это «молоть ветер». Такую бессмысленную работу позже превзошло новое изобретение – «черпалка». Оно представляло собой изогнутую рукоятку, торчащую из железного барабана, с внутренним механизмом, где к колесу было прикреплено несколько черпаков. Последние при повороте зачерпывали песок из нижней части барабана, высыпая его обратно по достижении верхней части. Приговоренные к работе на этой машине заключенные должны были совершать по десять тысяч оборотов за рабочий день: закрепленный на машине счетчик фиксировал обороты автоматически. Это была действительно тяжелая работа, как указывает отчет правительственного комитета:

«Нам подтвердили, что для этой работы мальчику надо давать усилие, равное четверти усилия рабочей лошади. В нормальных условиях, вне тюрьмы, средняя производительность работы мальчика оценивается как одна десятая от лошади. Действительно, человек, будь то взрослый или подросток, не может несколько дней подряд заниматься подобным трудом, не растратив огромное количество сил и не страдая, тем более на тюремном питании».

Несмотря на эти официальные замечания, заключенных, не справившихся к сроку с дневной нормой, заставляли работать дальше без еды, невзирая на юность, старость или плохое здоровье. В своих попытках избежать жестокости прежних времен реформаторы ввели новый тип физических и психологических пыток.

Ритуальное унижение

Тюрьма – не единственное место, где наказание принимало форму пыток. В прошлом существовало немало средств сделать из преступника показательную жертву, не запирая ее при этом. Столетиями в средневековой Европе использовались колодки как форма заключения вне стен тюрьмы. Само слово для колодок – stocks – происходит от англо-саксонского stocce, обозначавшего древесный ствол или доску. Подобные запирающиеся доски с петлями и отверстиями для ног или рук описывались еще в Ветхом Завете: в них держали Иова и пророка Иеремию, а позже, в деяниях апостолов, Павла и Силу. В средневековой Англии колодки были важнейшей достопримечательностью городского центрального парка или перекрестка: даже когда в них никого не было, они становились важнейшим символом закона.

Чаще всего колодки были рассчитаны на двоих заключенных – в них можно было, к примеру, разместить пару прелюбодеев или зарвавшихся в домашних ссорах мужа с женой. В некоторых местах встречались колодки гораздо большего размера: например, колодки в Саффрон Уолден, в Эссексе, где можно было держать сразу пятерых преступников, сковав им и ноги, и руки. К заключению в колодки приговаривали торговцев, обманывающих клиентов, женщин легкого поведения и бродяг; даже те, кто просто много бранился, могли провести время в колодках. Как правило, преступник проводил в колодках часов шесть или меньше, но случалось и более длительное заключение, в том числе на целый день или даже целую неделю. В любом случае даже «легкий» приговор мог оказаться тяжелым, если толпа вокруг – которая всегда была частью наказания – оказывалась в настроении поглумиться над жертвой. Беззащитного человека в колодках могли не только оскорблять, но и кидать в него предметы, и бить.

В Китае начала XX в. заключенных держали в «клетках смерти» – выставленными за решеткой напоказ толпе, пока они наконец не умирали от голода

Смысл колодок был именно в этом: сделать жертву беззащитной перед такими атаками, чтобы она не могла ни спрятать лицо, ни закрыться руками. Кроме колодок было еще и такое городское явление как позорный столб, который помещали обычно на ключевых перекрестках. Там привязывали мелких преступников, делая их целью насмешек или гнева остальных горожан. Хотя стоять полусклоненным, с головой в отверстии доски было как минимум очень неудобно, настоящее наказание состояло в реакции толпы.

Когда в 1794 г. в Лондоне Даниэля Дефо приговорили к позорному столбу за неосторожную сатиру на правительство, собравшаяся толпа несла еду и питье, громко поддерживала его и бросала цветы. Но это было выдающееся исключение из правила. Обычно люди кидали гнилые фрукты и овощи, тухлые яйца, дохлых крыс, навоз и человеческие экскременты. А если толпа начинала кидаться камнями, результаты могли быть куда опаснее. К примеру, в 1732 г. грабитель и лжесвидетель Джон Уоллер умер от ран, полученных у позорного столба; в 1751 г. от этого умерло еще двое грабителей.

В Англии существовало наказание под названием «обычай» (thew), применявшееся преимущественно для женщин. Для него использовался металлический ошейник, прикованный цепью к столбу, а также нередко включалось возвышение, на котором толпе было лучше видно жертву – в которую тоже что-нибудь бросали. Неизвестно, следует ли считать такое наказание прямым предшественником позорного столба, но по сути это было то же самое. Так, в 1364 г. хозяйку пивной Элис де Костон осудили за продажу пива в «квартовых» кувшинах с толстым фальшивым дном. Как указано в записях, ее приговорили к «наказанию у столба с женским ошейником». В старых усадьбах и сельских церквях порой можно найти «пальцевые колодки» – в них можно держать человека за один палец. Такое приспособление скорее позволяет издеваться, чем причинять боль. В таких пальцевых колодках могли держать вороватых или грубых слуг, а также нарушителей церковного порядка.

Подобно другим формам пыток, колодки и позорный столб использовались в колониях еще долго после того, как стали недопустимыми в Британии. В Вест-Индиях «полевые колодки» использовались для непокорных рабынь, в основном после того, как в середине XIX в. запретили применять порку. Эти колодки можно было закреплять так, чтобы руки оказывались высоко над головой, так что женщина оказывалась вынуждена часами стоять на цыпочках. При этом весь вес ее приходился на пальцы ног и запястья, что по желанию надсмотрщика дополнительно могло усугубляться навешенными свинцовыми или железными гирями.

В далекой Азии существовал свой эквивалент позорного столба: китайские шейные кандалы. Они представляли собой широкую деревянную доску, в которую просовывались голова и руки преступника. В отличие от столба, такая доска не удерживала на одном месте, но была крайне неудобной. Людей в шейных кандалах водили по улицам, прикрепив к доске свиток с описанием их преступлений.

Еще одной формой выставления преступника напоказ была клетка из прутьев или планок: в ней мелких преступников выставляли напоказ толпе. В XVIII в. в английском городе Ньюкасле-апон-Тайне проституток возили по городу в клетках на колесах, а люди кидали в них грязь и навоз. История подобных наказаний идет еще с войн на Ближнем Востоке и в Центральной Азии, когда после захвата города для усмирения населения по городу возили влиятельных горожан в клетках обнаженными, а потом вывешивали клетки на стенах. Обитатели клеток страдали от голода, жажды и ожогов солнца. Из-за узких железных прутьев жертвы могли в них только стоять. В конце концов они теряли сознание и умирали. Но даже достойных похорон им не полагалось: тела оставляли гнить месяцами.

Существовало наказание, применявшееся только для женщин: «уздечка ведьмы». С помощью нее в Британии XVII–XVIII вв. усмиряли излишне строптивых или сварливых женщин. Очень часто так наказывали женщин-квакеров, поскольку те проповедовали на улицах, раздражая и «неженственным» поведением, и содержанием своих проповедей. Интересный факт: в XIX веке вариант этого наказания, «железный кляп», применялся уже в исправительном заведении Истерн Стейт в квакерской Филадельфии. «Уздечка ведьмы» состояла из железного намордника с отдельной железной пластиной, удерживающей язык. Жертв могли водить по улицам на поводу, как животных на уздечке, но унижение было лишь половиной наказания. Пластина, державшая язык, часто оснащалась острыми шипами, причинявшими боль при малейших движениях языком или при рывке уздечки. Трудно сказать, как часто это использовалось, но такая уздечка была в любом поселении Англии и Шотландии, а в городе Честере их нашлось не меньше четырех.

Как мы видим, можно долго обсуждать, где законное наказание превращается в бессмысленный садизм, а заключение – в разновидность пытки. Но нет сомнений, что в течение многих веков от этого страдало бесчисленное количество людей, от опасных убийц до обычных «сварливых» женщин.

«Уздечка ведьмы» применялась, чтобы заставить замолчать «сварливых» женщин. Острые стальные пластины удерживали язык, а за саму уздечку можно было водить жертву на поводке, причиняя ей при этом мучительную боль

На этой гравюре XVI в. показаны пытки женщины, заподозренной в ведовстве. Ее тело сложным образом растягивается при помощи системы блоков

Глава 2. Подвешивание и растягивание

Древнегреческий герой Тесей больше всего прославился тем, что убил Минотавра, но вошло в легенды и его столкновение с жестоким великаном Прокрустом. Прокруст подкарауливал усталых путников у дороги и звал их лечь на особое ложе, пригодное, как он говорил, для людей любого роста. Гости и не подозревали, что, если они окажутся слишком высокими для ложа, Прокруст просто обрубит лишнее, а если слишком низкими – будет растягивать, пока они не удлинятся до нужных размеров. Тесей оказался последним гостем Прокруста: он убил великана на его собственном ложе. Прокруст и его мифическое ложе имеют за собой очень реальный и ужасный прототип: палачи в самых разных странах разрушали разум и дух своих жертв, растягивая, круша и ломая их тела.

Дыба

Точнейший аналог прокрустова ложа – дыба, на которой много веков палачи растягивали своих жертв. Еще греческий драматург Аристофан упоминает ее. Хотя бывали и дыбы круглой формы, позволяющие растянуть жертву вдоль обода колеса, чаще всего они представляли собой зловещую пародию на кровать. Жертву помещали на ложе с деревянным каркасом, привязав и вытянув руки над головой. К рукам и ногам также подвешивались гири, в более поздних версиях их почти всегда заменяли катки. Рычаги на обоих концах ложа позволяли натягивать и ослаблять привязанные к конечностям жертвы веревки, так что ее можно было поднять в воздух и повесить перед палачами.

В позднейших версиях этой пыточной машины начали использовать поперечины на основном каркасе, позволяющие поднять жертву точно на удобную для палача высоту. За это устройство получило свое испанское имя – escalera, т. е. «лестница». Удачное название, особенно если учесть, что в испанских камерах пыток было принято устанавливать дыбу вертикально у стены. В дальнейшем простые деревянные катки сменились зубчатыми вальцами или роликами с шипами, так что машина работала куда надежнее и причиняла больше боли. В итальянской разновидности дыбы прямо под спиной жертвы размещался острый шип, так что жертва дополнительно мучилась от необходимости постоянно напрягать спину, избегая острия. Этот шип шутливо называли la veglia, или «бдение». Существовала также «австрийская лестница», которую прислоняли к стене под углом: в ней натягивалось не все тело жертвы, а только руки. Поворотный механизм медленно поднимал запястья, пока плечи не выходили из суставов.

Детали рисунка додуманы художником XIX в., но они могут оказаться вполне годной догадкой относительно того, как выглядела дыба, на которой римляне пытали галльских пленных. И уж точно с технической точки зрения здесь нет ничего невозможного

Но даже без всех этих ухищрений традиционная дыба причиняла немало вреда. Пока тот, кто вел допрос, говорил, помощники (до четырех человек) могли манипулировать рычагами, а зубцы на катках позволяли фиксировать их между поворотами. С помощью дыбы можно было вчетвером или в одиночку растянуть тело жертвы до предела его возможностей. Сперва выходили из суставов руки, потом ноги, рвались связки. А пока руки и ноги жертвы зафиксированы, палач может делать что угодно с лицом и телом жертвы. Дыба была не просто средством причинить боль, она становилась, по сути, верстаком для палача.

Согласно «Книге мучеников» Джона Фокса, знаменитому труду XVI в. о пострадавших от преследований со стороны язычников и папистов, при помощи дыбы язычники многократно пытали Квинтина, одного из ранних христианских мучеников:

«Тогда Префект в деспотической ярости приказал растянуть Квинтина на дыбе с такой жестокой силой, что его руки и ноги вышли из суставов от натяжения… приказал бить его плетьми, жечь кипящим маслом и смолой, чтобы тело не избегло никакого мыслимого страдания».

Есть причины сомневаться, что приводимые Фоксом детали точны: повествует он о событиях, случившихся за много столетий до него. Скорее по данному описанию можно догадываться, как пытали людей в XVI–XVII в., а вовсе не в начале первого тысячелетия. В Европе времен Реформации дыба действительно стала распространенным аргументом в нарастающих религиозных конфликтах. К 1743 г., когда англичанин Джон Кустос, заподозренный в масонстве, был схвачен португальской инквизицией в Лиссабоне, пытки при помощи дыбы превратились в искусство. Кустоса раздели и поместили на дыбу, заковав шею в железный ошейник и закрепив лодыжки железными оковами. К рукам и ногам его привязали тонкие веревки, проходившие через отверстия в раме дыбы. Веревки явно были присоединены к винтам под поверхностью дыбы, поскольку их натягивали так, что они врезались Кустосу в руки и ноги до крови, причиняя мучительную боль. Четырежды слуги инквизиции поворачивали винты, пока веревки не врезались в тело Кустоса до самых костей и он не потерял сознание. Затем его сняли с дыбы и дали возможность восстанавливаться в течение целых шести недель: не из милосердия, а для того, чтобы объявить его тело снова годным для пыток. На второй раз палачи подошли к задаче несколько по-другому. Они связали ему руки, вытянув их над головой ладонями вперед, а затем стали медленно тянуть за веревки, пока тыльные стороны ладоней не коснулись друг друга.

Они повторяли это снова и снова, пока у Кустоса руки не вышли из плечевых суставов, а изо рта не хлынула кровь. Его вновь отправили в камеру и передали хирургам, чтобы те восстановили его для новой встречи с дыбой. Два месяца спустя он был снова признан годным для пыток. На сей раз его тело дважды обернули толстой железной цепью, проходившей поперек живота, а кольца на ее концах надели ему на запястье. Кольца эти присоединили к блокам, которые палачи далее поворачивали. По мере того как веревки натягивались, цепь все плотнее охватывала тело Кустоса, врезаясь в плоть и при этом вынимая из суставов его запястья и плечи. После этого его снова отправили на лечение, а еще четыре недели спустя – снова на дыбу. Но вновь усилия инквизиторов оказались тщетны, так что они в конце концов сдались. Кустоса приговорили к рабству на галерах на четыре года.

Еще до Кустоса другой пленник инквизиции, шотландец Уильям Литгоу, познакомился с разнообразием возможностей дыбы. Его арестовали за шпионаж в испанской Малаге в 1620-м году. Дыба, к которой его привязали, была не горизонтальной, как стол, а стояла вертикально вдоль стены. При этом постоянное воздействие дыбы было сильнее, но у палача было меньше возможностей влиять на его силу. Это не имело значения, потому что, по позднейшему рассказу Литгоу, дыба использовалась несколько иначе:

«Палач раздел меня и подвесил на дыбу за плечи на две тонкие веревки, шедшие через подмышки и проходившие через два железных кольца у меня над головой. Закрепив меня на нужной высоте, палач спустился и привязал мои ноги к доскам по двум сторонам дыбы: к каждой лодыжке вела веревка, уходившая дальше вверх и позволяющая с силой тянуть мои колени, прижимая их к доскам. От этого рвались сухожилия в моих ляжках, ломались коленные чашечки. Веревки держали туго, я провисел там больше часа… Затем палач семь раз обвил мои плечи веревками, лег на спину и уперся ногами в мой измученный тощий живот. Потянул изо всех сил двумя руками, раздавливая мне живот и напрягая все веревки на плечах так, что те врезались в сухожилия и мышцы до кости, прижимая при этом мои пальцы к ладоням. Левая рука у меня искалечена до сих пор, она никогда не заживет».

Во имя Божие

Инквизиция оставила уникальный след в истории пыток. Эта организация объединила в себе репрессивные возможности церкви и государства, занимаясь борьбой с религиозной и политической оппозицией. Они имели право арестовывать и допрашивать кого угодно, так что власть инквизиции быстро стала превыше власти местных епископов и клира. Подобно всем крупным организациям, она совершенно не стремилась расставаться с накопленной властью. К 1252 г. она уже имела право пытать подозреваемых в определенных ситуациях: например, если обвиняемый отрицал предъявленное ему обвинение в ереси, но против него были свидетельства (не обязательно показания надежных свидетелей – достаточно было и слухов), или если показания обвиняемого при допросе противоречили друг другу.