Kitabı oxu: «1900 год, или Последний президент»

Чикагская платформа фактически превращается в революционную пропаганду. Она несёт угрозу национального распада и уничтожения.

— Гаррет А. Хобарт.

Об авторе

Ингерсолл Локвуд (1841–1918) — фигура, которую история литературы обошла стороной, но которую время от времени возвращает к жизни. Нью-йоркский адвокат, выпускник Йельского университета, он не был профессиональным писателем в привычном смысле слова. Писал между делами — детективы, сатирические памфлеты, политические комментарии — и делал это с таким блеском и едкостью, что его книги запрещали и высмеивали, но равнодушными они не оставляли никого.

Локвуд жил в эпоху непрекращающихся политических схваток: биметаллизм против золотого стандарта, популисты против республиканцев, индустриальный Север против аграрного Юга. Он видел, как поднимаются массовые движения, армии безработных, харизматические лидеры, сулящие «простому народу» немедленное счастье. И написал книгу, которая стала не просто политической сатирой, а предупреждением.

«1900 год, или Последний президент» (1896) — его самое известное и самое тревожное произведение. В нём Локвуд смоделировал сценарий, который многие современники сочли гротескной карикатурой: победу популистского кандидата, отказ от золотого стандарта, инфляцию, бунты, угрозы отделения штатов. Но спустя более чем столетие книга читается иначе — как мрачное пророчество, в котором слишком многое узнаваемо.

Локвуд не был провидцем. Он был трезвым аналитиком, который понимал, куда ведут эмоции толпы, давление региональных интересов и финансовая безответственность. И предупредил об этом в художественной форме, оставив нам не только литературный памятник, но и повод задуматься.

Сегодня, когда политические и экономические кризисы снова стали реальностью, книга Ингерсолла Локвуда обретает второе дыхание. Мы рады представить её русскоязычному читателю — без купюр, без адаптации смыслов, с минимальной редакторской правкой, чтобы авторский стиль звучал для современного уха так же остро, как для первых читателей.

От редактора

Представьте Америку конца XIX века. Гражданская война только что отгремела, страна залечивает раны, но политические страсти накалены до предела. Фермеры разорены, рабочие бастуют, популисты обещают «народные деньги», а Уолл-стрит называют рассадником дьявола. На этом фоне на выборах побеждает харизматичный кандидат от «простых людей», и его администрация начинает радикальные реформы.

Звучит знакомо? Тогда вы готовы читать книгу, которую Ингерсолл Локвуд опубликовал в 1896 году — и которая сегодня кажется написанной позавчера.

«1900 год, или Последний президент» — политическая антиутопия, написанная по горячим следам президентской гонки между Уильямом Дженнингсом Брайаном и Уильямом Мак-Кинли. Локвуд, убеждённый сторонник золотого стандарта и противник популизма, изобразил победу Брайана как начало конца Республики. Серебро обесценивается, толпы бедняков осаждают Вашингтон, Конгресс превращается в арену гражданской войны, а Президент, не способный совладать с силами, которые сам же выпустил на волю, становится трагической фигурой.

Локвуд не был беспристрастным наблюдателем. Он яростно полемизировал, высмеивал, доводил до гротеска. Его книга — не хроника, а публицистический памфлет, причём памфлет блестящий, страстный, написанный с редким для политической прозы литературным мастерством. И в этом её ценность: через историю вымышленного президента мы видим не только политические страхи конца XIX века, но и вечные механизмы популизма, денежной эмиссии, классовой борьбы и распада общественного договора.

Работая над этим переводом, мы стремились сохранить публицистический накал, ораторские периоды, библейские аллюзии и викторианскую риторику Локвуда. Мы не «осовременивали» его язык, не убирали повторы и риторические фигуры — они часть стиля. Мы лишь слегка выправили синтаксис, унифицировали термины и снабдили текст сносками для тех, кто хочет глубже понять исторический контекст.

Читайте медленно. Сопоставляйте с сегодняшним днём. Ужасайтесь тому, как ошибки прошлого повторяются в настоящем. И помните: Ингерсолл Локвуд предупреждал нас больше века назад.

С неизменным уважением к автору и к читателю,

Литературный редактор

Глава I

Ночь вторника, 3 ноября 1896 года, выдалась страшной для великого города Нью-Йорка. Город содрогнулся, будто огромный океанский лайнер, что на полном ходу с чудовищным треском врезается в исполинский айсберг, а после отшатывается назад — разбитый и дрожащий.

Люди только сели за ужин — беззаботные, уверенные в завтрашнем дне, — когда на них обрушилась новость, точно гром среди ясного неба: «Алтгелд[^1] твёрдой рукой удержал Иллинойс за демократов. Значит, Брайан — президент Соединённых Штатов!»

Как ни странно, обитатели фешенебельных кварталов даже не высыпали на улицы и не собрались на площадях, хотя ночь стояла ясная и тихая. Они сидели по домам, будто скованные неведомым страхом, и если говорили – то шёпотом, затаив дыхание, с колотящимся сердцем.

Не прошло и получаса, как по улицам пронеслись конные полицейские с криком: «Сидите по домам, запирайте двери, баррикадируйтесь. Весь Ист-Сайд[^2] бунтует. Огромные толпы под предводительством анархистов и социалистов идут громить дома богачей, которые их так долго угнетали. Не выходите на улицу. Гасите свет».

К счастью, губернатор Мортон[^3] оказался в городе, и хотя при звуке его голоса бледное старческое лицо побледнело ещё сильнее, в самом голосе не было и тени дрожи: «Седьмой, двадцать второй и семьдесят первый полки — под ружьё». Через несколько минут сотни посыльных уже неслись по безмолвным улицам, созывая солдат в арсеналы.

Толпа теснила полицию на север — медленно, но с поразительной наглостью и упорством. Полицейские мужественно сдерживали натиск, но тёмная разъярённая масса, отброшенная, снова и снова поднималась с удвоенной яростью. «Успеют ли войска спасти город?» — шёпотом спрашивали друг друга офицеры, руководившие своими людьми.

Около девяти вечера, под оглушительные вопли, толпа — точно четырёхголовое чудовище, дышащее огнём, — смела всё на своём пути и с рёвом ворвалась на Юнион-сквер[^4]. Полиция выбилась из сил, но её шеренга всё ещё держалась — каменной стеной, хоть и подвижной. Толпа неуклонно теснила её к северу, а воздух разрывали безумные крики победителей:

— Брайан избран! Брайан избран! Наш день настал! Долой угнетателей! Смерть богачам! Смерть золотым жукам[^5]! Смерть капиталистам! Верните нам деньги, которые вы из нас выжали! Верните нам костный мозг — им вы смазывали колёса своих колесниц!

Полиция была уже почти беспомощна. Дубинки мелькали в воздухе, но удары не сдерживали толпу, а лишь распаляли её — огромные полчища надвигались теперь на Мэдисон-сквер[^6]. Первой должна была ощутить ярость толпы гостиница «Пятая авеню». Успеют ли войска её спасти?

Раздался полукрик-полувопль радости — нечленораздельный. Мужчины перевели дух; женщины упали на колени, вглядываясь в темноту. Что-то уже было слышно, но разглядеть пока ничего не удавалось: газовые заводы и электростанции толпа разрушила ещё в начале вечера. Темнота и пожары в особняках богачей были ей на руку.

Снова раздался крик — на этот раз громче и отчётливей, а следом возгласы: «Они идут, они идут!»

И правда, они шли: двадцать второй полк — по Бродвею, седьмой — по Мэдисон-авеню, оба ускоренным маршем. Минуту спустя протрубили горны, несколько чётких резких команд прозвенели в воздухе — и два полка выстроились через всю площадь, от стены до стены, в боевую линию. Толпа надвигалась. Выдержит ли эта тонкая линия солдат такую массу?

Ответом стал оглушительный залп — будто раскололось небо. Стена огня прокатилась через всю площадь. Снова и снова она вспыхивала. Толпа остановилась, замерла, дрогнула, отхлынула — и снова двинулась вперёд. И тут раздался лязг, точно вдалеке скрестились огромные клинки. Это шёл доблестный семьдесят первый полк, наступая по Двадцать третьей улице и атакуя толпу с фланга. Солдаты двигались железной стеной, сверкающей сталью. Полк не издавал ни криков, ни приветствий. Он сеял смерть в молчании — лишь изредка звенели скрещенные штыки, сшибая очередного озверевшего врага.

Когда колокола пробили полночь, последние остатки толпы оттеснили в укрытия, но колёса катафалков грохотали до самого рассвета.

А затем старый губернатор, услышав возглас мэра «Слава Богу, мы спасли город!», ответил:

— Да. Но Республику...

---

Примечания редактора:

[^1] Джон Питер Алтгелд — губернатор Иллинойса (1893–1897), сторонник Уильяма Дженнингса Брайана.

[^2] Ист-Сайд — восточная часть Манхэттена, где в то время жили в основном иммигранты и бедняки.

[^3] Леви П. Мортон — губернатор Нью-Йорка (1895–1896).

[^4] Юнион-сквер — площадь в Манхэттене, традиционное место политических демонстраций.

[^5] «Gold bugs» (золотые жуки) — презрительное прозвище сторонников золотого стандарта.

[^6] Мэдисон-сквер — площадь в Манхэттене, расположенная в фешенебельном районе, где находится отель «Пятая авеню».

Глава II

Мир немало подивился, узнав о восстании «борющихся масс» мистера Брайана в городе у моря[^1] и о чудесном спасении его роскошных особняков от огня и меча, — но ещё сильнее люди изумились, когда по всей стране разнеслась весть: Чикаго не нуждается ни в одном федеральном солдате.

«Чикаго безумен, но это безумие радости. Чикаго во власти толпы, но толпа эта — его собственные жители: шумные, грубые, буйные, естественное ликование внезапно освобождённого класса. И только: торжество над подлыми и корыстными душами, которые унижали бедняков и безжалостным прессом социальной и политической власти выжимали из сердец „простых людей” всё до последней нитки, пока отчаяние не припёрло волчье рыло к самой двери трудового человека».

И всё же в тот самый миг, когда ночной воздух содрогался от безумных криков «простого народа» — о том, что Господь был к ним милостив, злые менялы изгнаны из храма, каменносердечные ростовщики наконец повержены, «народный Уильям» теперь у руля, а мир и изобилие вернутся в хижину бедняка через несколько лун, Серебро — король, да, наконец-то король, — мир всё ещё недоумевал: почему красноокая анархия, стоя на Хеймаркет-сквер[^2] с поднятыми тощими руками, диким взглядом и ещё более дикими жестами, так и не выхватила из-за пазухи динамитную шашку и не швырнула её в ненавистных прислужников закона, безмолвно взиравших на этот бред народного ликования?

Почему же так вышло? Смотрите — и узнаете. Почему толпа, одетая в белое умиротворение, шла в ногу с этим неистовым скопищем и отвела его помыслы от кровавого грабежа? Он был там. Тот господин духа, что держал их на привязи. Он, и только он, вознёс Брайана на эту высоту. Без его двадцати четырёх голосов выборщиков Брайан был бы обречён, безнадёжно обречён. Он, и только он, удерживал великое Содружество Запада[^3] твёрдо и незыблемо в стане демократов. Потому он и явился как завоеватель, как королевский казначей[^4]. И стены уходящих в небо зданий дрожали, когда послушная толпа несла его по многолюдным улицам, а десятки тысяч его приспешников ревели его имя и в диком восторге вскидывали шляпы:

«Ты наш спаситель, ты очистил Храм Свободы от гнусной орды ростовщиков. Приветствуем тебя! Мы зовём тебя королевским казначеем. Брайан тоже назовёт тебя господином. Ты получишь награду. Ты будешь стоять за троном. Твоя мудрость исцелит нас. Ты очистишь страну от беззаконной своры ссудодателей. Ты спасёшь Республику. Ты величайший из всех – больше, чем Вашингтон. Ты лучший друг нам, чем Линкольн. Ты сделаешь для нас больше, чем Грант. Мы твои рабы. Мы приветствуем тебя. Мы благодарим тебя. Мы благословляем тебя. Ура! Ура! Ура!»

Но даже эта огромная толпа приручённых чудовищ, эта могучая орда — на время добродушных ненавистников установленного порядка — на несколько кратких мгновений вырвалась из-под власти хозяина и обагрила руки кровью врага. Свершилось это так же быстро, как и ужасно. Их было четверо, безоружных, — они просто вышли на прогулку. При виде их тысяча глоток издала глубокий страшный рык ненависти. Это были храбрые люди. Они прижались спинами к стене, чтобы умереть, как подобает храбрецам, — сражённые, избитые, растерзанные, растоптанные, протащенные по земле. Расправа вышла быстрой. Этим людям доводилось сталкиваться с воющими дикарями Дикого Запада, с раскрашенными чудовищами в человеческом обличье, — но таких воплей, вырывавшихся из людских глоток, они не слышали никогда. И так они умерли — четверо храбрецов в синей ливрее Республики. Единственной их виной было то, что несколькими месяцами раньше, вопреки торжественному протесту Хозяина, их товарищи ступили на землю этого содружества и спасли Столицу Запада[^5] от рук той же самой толпы.

Так Чикаго отпраздновал избрание нового Президента — того, кто должен был освободить страну от хватки ссудодателей и искупить злые дела долгих лет нечестивого союза между барышниками, торговавшими человеческим трудом, с одной стороны, и законодателями страны — с другой.

По всему Югу и за Великим Разделом[^6] весть разнеслась по местечкам и деревням, точно благая весть нового евангелия — почти столь же могучая для человеческого счастья, как небесное послание две тысячи лет назад. Колокола звонко возвещали радость, и сами звёзды, казалось, дрожали от пересудов о том, что сделали для бедняка его братья с Севера. Вокруг пылающих сосновых сучьев в южных хижинах и у костров горняцких лагерей Дальнего Запада раздавался крик: «Серебро — король! Серебро — король!» Чёрные и белые ладони сжимались в этой странной братской трапезе, и смуглый внук больше не чувствовал жжения кнута на плече отца. Всё было мирно и дружелюбно — ведь народ наконец одолел врагов, которые налогами и десятиной вгоняли его в могилу. Отныне труженик будет не только достоин своей платы — она будет выплачиваться ему в народном долларе, ради блага народа. Сундуки богачей заставят выдать неправедно нажитое добро. Солнце окинет взглядом эту широкую прекрасную землю — и не найдёт человека без рынка для плодов своего труда. Отныне богач, если он справедлив и честен, заплатит королевскую сумму за привилегию своего счастья и понесёт налоги нации на своих широких плечах — где им и место.