Kitabı oxu: «5-Неприкосновенных нет. Цикл Неприкосновенный запас - НЗ»
Глава
ОЛЕГ ЗАЙЦЕВ
НЕПРИКОСНОВЕННЫЙ ЗАПАС
Книга пятая
НЕПРИКОСНОВЕННЫХ НЕТ
Роман
2026
Олег Зайцев • Неприкосновенных нет
18+
© Олег Зайцев, 2026
Все права защищены.
Аннотация
Старая система раскрыла свой настоящий неприкосновенный запас — одиннадцать людей, которых нельзя судить, отозвать или лишить власти. Они возвращаются вместе с лекарствами, энергией и государством, исчезнувшим десятилетия назад. Среди них — мать Ильи Горина. Теперь спор идёт уже не о запасах и не о версиях личности. Кто имеет право командовать спасённым миром? И можно ли построить будущее, если для некоторых закон навсегда сделал исключение?
Цикл «Неприкосновенный запас»
1. Срок годности
2. Норма потерь
3. Мёртвый резерв
4. Право последнего
5. Неприкосновенных нет
Ранее в цикле
Весной 2087 года протокол Последнего начал заменять живых людей их более свежими версиями. Илья, Вера Соколова, Вера Белова, Мира и Яков добрались до корневого узла Р-2 во время разрушительного паводка. Они отменили автоматическое наследование имени, должности и власти, сохранив новые версии отдельными людьми. После отключения протокола открылся НЗ-0 — скрытый реестр одиннадцати защищённых лиц, которых нельзя судить, отозвать или лишить доступа. Среди них — Надежда Горина, мать Ильи. До её возвращения осталось сорок семь часов. Продолжение следует непосредственно из предыдущей книги.
Глава 1. Девять часов
Девять часов — это много, если ждёшь человека.
Можно поспать. Поесть. Поссориться. Помириться, если ошибка не слишком серьёзная. За девять часов Митя мог трижды разобрать исправный насос, дважды собрать его неисправным и один раз убедить всех, что так и задумано.
Девять часов — это мало, если к человеку прилагается государство.
На корневом экране Р-2 оставалось:
08:47:13
Под цифрами горело:
ЗАПИСЬ НЗ-01.
ВОЗВРАТ БИОЛОГИЧЕСКОГО НОСИТЕЛЯ.
ЛОКАЛЬНОЕ СОГЛАСИЕ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.
Ещё ниже наша система приписала мелким шрифтом:
ЗАТРОНУТЫЕ СТОРОНЫ: НЕ УСТАНОВЛЕНЫ.
Я взял карандаш.
— Не пиши «все», — сказала Тая.
— Почему?
— Потому что не проверил.
— А кого не затронет возвращение начальника государственного резерва с бессрочным иммунитетом?
— Корову.
Из машинного зала донеслось мычание.
Корова жила там третий день. Во время паводка её вытащили с затопленной фермы, потом потеряли хозяина, затем нашли хозяина, но не нашли сухого места для коровы. Машинный зал оказался тёплым, просторным и уже достаточно разрушенным, чтобы одна корова не ухудшала проектную документацию.
— Корову тоже, — сказал Кочет. — Если государство введёт налог на молоко.
Я написал:
ЗАТРОНУТЫЕ: ПРЕДПОЛОЖИТЕЛЬНО ВСЕ ПОДКЛЮЧЁННЫЕ ОБЪЕКТЫ И НАСЕЛЕНИЕ В ЗОНЕ ИХ СНАБЖЕНИЯ. ПРОВЕРИТЬ.
Тая прочитала.
— Теперь нормально.
— Ты только что одобрила слово «предположительно».
— Я взрослею.
Она сидела на перевёрнутом ящике возле второго терминала и чистила карабин. Чистить там было почти нечего. Оружие три дня мокло в грязи, один раз полностью ушло под воду, потом Тая уронила его на лестнице, когда вытаскивала человека с разбитой ногой. Карабин пережил всё лучше человека. Теперь на затворной раме проступала рыжая пыль.
Кочет сидел на полу у вскрытой кабельной шахты. Половина его тела находилась снаружи, вторая — внутри. Из отверстия торчали ботинки, моток провода и ругань.
— Я всё слышу, — сообщил он.
— Что именно?
— Государство.
— По проводу?
— Нет. Оно тяжёлое. Перекрытие скрипит.
Р-2 скрипел уже трое суток. После паводка вода ушла не вся. Бетон напитался ею и понемногу отдавал обратно. С потолка капало. В вентиляции хлюпало. Один из аварийных насосов каждые сорок секунд вздыхал так, будто ему надоело участвовать в истории.
В корневом зале пахло мокрым бетоном, машинным маслом, дымом от керосинки и людьми, которые давно перестали различать собственную одежду по запаху.
Нормальный запах рабочего помещения.
Ненормальным был только экран.
08:43:52
Восемь часов сорок три минуты до человека, имени которого мы не знали.
Полномочия знали.
Иммунитет знали.
Человека — нет.
Я открыл новый журнал. На обложке Кочет вчера написал углём: «НЕПРИКОСНОВЕННЫХ НЕТ». Почерк был его. Буква «К» напоминала человека со сломанной ногой.
На первой странице оставалось одиннадцать пустых строк. НЗ-01, НЗ-02 и дальше до НЗ-11. Только у седьмой уже появилось имя:
НЗ-07 — ГОРИНА НАДЕЖДА ВИКТОРОВНА.
Мать.
Я посмотрел на строку и ничего не почувствовал. Это беспокоило меньше, чем должно было. Мать умерла для меня давно. Сначала от воспаления лёгких — так рассказывали. Потом выяснилось, что не умерла. Потом оказалось, что и «не умерла» недостаточно точно. Её тело двадцать восемь лет лежало в глубоком холоде под местом, где люди выращивали картошку, ругались из-за дров и рожали детей.
До её возвращения оставалось сорок шесть часов с чем-то.
До чужого государственного начальника — меньше девяти.
Очередь у государства была лучше.
— Кочет, нашёл?
— Нашёл, почему мне не нравится.
— Это я и без кабеля могу.
Он вылез наружу. Лицо в серой пыли. Волосы мокрые. На щеке свежая царапина. После ранений прошлых месяцев Кочет двигался медленнее, но всё равно быстрее большинства здоровых, особенно когда не признавался, что ему больно.
Он показал кусок толстого силового кабеля.
— Мы отключили сеть НЗ-0 от локального реестра. Разорвали связь с передатчиком. Оптику вынули вообще. Тогда почему эта сволочь знает, что мы делаем?
— Потому что время идёт?
— Через силовую землю.
— Объясни как сроковщику.
— Плохо.
— Уже понял.
Старые объекты делали так, чтобы командная связь переживала повреждение обычных линий. Отдельный контур через защитное заземление. Скорость низкая, полоса худая, зато пока существует соединённое железо — существует канал.
— Вся сеть Р-2 сидит на общей земле?
— Не только Р-2.
За стеной силовые магистрали уходили на насосы, медблок, временную кухню, восточный шлюз, отопление бараков и полевой госпиталь Южной коалиции.
— Нет, — сказал я.
— Я ещё ничего не предложил.
— Предложишь отключить.
— Предложу проверить.
Тая отложила затворную раму.
— Что надо отключить?
Кочет начал загибать пальцы.
— Корневой зал. Основную насосную. Медицинскую ветку. Южный распределитель. Релейную.
— Сколько?
— Если быстро — минут пять.
— Медблок?
— На аккумуляторах.
— По паспорту или по жизни?
Кочет помолчал.
— Вот поэтому сначала медблок.
Медблок устроили в бывшей диспетчерской западного каскада. Четыре койки, семь пациентов, две лампы, один нормальный аппарат искусственного дыхания и один аппарат, который Вера Белова называла «не трогай, он обидчивый».
На пятой койке лежал человек без койки. Ему постелили на снятой двери. На обратной стороне всё ещё читалось: «НЕ ЗАГРОМОЖДАТЬ ЭВАКУАЦИОННЫЙ ВЫХОД». Теперь выход был занят по назначению.
Белова сидела возле девочки лет десяти и меняла повязку на обожжённой руке. Щёлочь из аккумулятора сняла кожу от локтя до кисти. Оля Сомова держала лампу.
— Пять минут без сети, — сказал я.
— Нет, — ответила Белова, не поднимая головы.
— Аккумуляторы.
— Я слышала.
— Сколько держат?
— Если верить панели — семьдесят четыре минуты.
— А если не верить?
Она закрепила повязку и посмотрела на меня.
— Основной аккумулятор затопило позавчера. Резервный держит вентиляцию. Не держит подогрев крови, стерилизатор и диализ.
В углу лежал старик. Трубка шла от руки к небольшой коробке на стойке. Коробка мигала зелёным.
— Пять минут?
— Почки считать не умеют.
— Значит, нельзя.
— Значит, сначала переведём критические устройства на отдельный генератор.
— Есть?
Оля сказала:
— Был.
Это слово после Цветения редко означало хорошие новости.
— Где?
— У мостовой бригады. Их насос залило. Руденко разрешил взять резерв.
— Когда вернут?
— Два часа назад.
Я вышел за генератором.
Мостом называли две рельсовые фермы, три настила из шпал и коллективную надежду на то, что физика устала спорить. Река под ним ещё не вернулась в русло. Вода шла через бывшую станцию, дворы, склад и половину дороги. В мутном течении медленно вращалась крыша сарая.
На мосту работали двадцать три человека. Двадцать четыре, если считать Митю. Митю обычно стоило считать отдельно.
Он стоял возле генератора с разводным ключом.
— Не дам.
— Доброе утро.
— Я серьёзно. У нас лебёдка.
— У нас диализ.
— Лебёдка держит центральную балку.
— Старик держит кровь.
Яков подошёл с другой стороны. По документам старой системы он был К-17/18. По лицу — достаточно похож на человека, которого НЗ собиралась сделать из меня. По жизни — Яков. Мы добились этого права три недели назад. Система соглашалась неохотно.
— Генератор не снимайте, — сказал он. — Через двадцать минут закончим натяжение.
— Уверен?
— Нет.
— Тогда почему двадцать?
— Потому что тридцать Митя считает оскорблением.
— Двадцать пять нормально, — подтвердил Митя.
В этот момент приплыло дерево. Большое. Ствол шёл боком, корнями вперёд. В корнях застряла половина забора, кусок крыши и синее детское ведро.
— Блядь, — сказал Митя.
— Вот теперь условия задачи полные, — ответил я.
Ствол ударил во временную опору. Ферма дёрнулась. Кто-то упал. Лебёдка взвыла. Второй удар вдавил опору ниже. Вода хлынула поверх настила.
Тая уже бежала на мост. Яков лёг у лебёдки. Митя рубил фиксатор балки. Трос натянулся, зазвенел и лопнул. Конец ударил мужчину в плечо, развернул и сбросил к краю. Тая поймала его за ворот, Яков — за ремень.
— Я могу сам! — крикнул мужчина, повиснув над водой.
— Поздно, — ответила Тая. — Теперь ты коллективный.
Балку освободили. Течение подхватило её, она ударила дерево сбоку и развернула ствол от фермы. Через минуту мост снова казался почти мостом.
Митя сел на мокрый настил.
— Балки нет.
— Зато мост есть, — сказал Яков.
— Пока.
— Хорошее слово.
Генератор мы сняли.
На обратном пути появился Руденко на ручной платформе. В руках у него была сухая папка. Я сразу не доверял людям с сухой бумагой после паводка.
— НЗ-0 открыл маршрут к НЗ-01, — сказал он.
— Где?
— Под старым правительственным кварталом.
— Он затоплен.
— Именно поэтому маршрут был закрыт. Верхний уровень — метр двадцать. Нижние шахты неизвестно.
— Зачем нам туда?
— Через восемь часов система восстановит носитель сама.
— Это я знаю.
— Не всё.
Он протянул папку. На первой странице старая схема, датированная 2038 годом. На второй — свежая распечатка:
ПРЕДВАРИТЕЛЬНАЯ ПРОЦЕДУРА ВОЗВРАТА НАЧАТА.
ВОССТАНОВЛЕНИЕ ДОСТУПА К МЕДИЦИНСКИМ РЕЗЕРВАМ — 31%.
ВОССТАНОВЛЕНИЕ ДОСТУПА К ТРАНСПОРТНЫМ РЕЗЕРВАМ — 18%.
ВОССТАНОВЛЕНИЕ КОМАНДНОГО КОНТУРА — 7%.
— Он ещё не проснулся.
— Знаю.
— А права уже просыпаются.
— Да.
Кочет прочитал лист.
— Семь процентов чего?
— Пока запросы. На четыре объекта. Два медицинских, склад горючего и один неизвестный.
— Что получили?
— Каменка получила доступ к инсулину. В Засеке открылась кассета антибиотиков.
Все замолчали.
— Уже выдали?
— Двенадцать пациентов получили инсулин. Пятерым детям вводят антибиотик.
Вот так и приходит власть.
Не строем. Не танками. Не речью.
Ключом от холодильника.
Мы подготовили отключение за час. Перевели медблок на генератор. Раздали ручные мешки вентиляции. Поставили людей у каждой койки. Когда Кочет опустил рубильник, Р-2 исчез сразу. Остался фонарь в моей руке и звуки: вода, дыхание, генератор за стеной, корова.
Через сорок секунд под полом щёлкнуло реле. Потом второе. Потом третье.
Мария-67 сказала по переносной связи:
— Независимый приёмник видит пакеты НЗ-0.
— Откуда питание?
— Резервное.
— Мы всё отключили.
— Не всё наше.
Через минуту включили обратно. Экран ожил:
НАРУШЕНИЕ ПИТАНИЯ ЛОКАЛЬНОГО КОНТУРА.
КРИТИЧЕСКИЕ ФУНКЦИИ НЗ-0 ПЕРЕВЕДЕНЫ НА АВТОНОМНЫЙ РЕЗЕРВ.
ПРОЦЕДУРА ВОЗВРАТА НЗ-01 НЕ ПРЕРЫВАЛАСЬ.
И тут же:
МЕДИЦИНСКИЙ РЕЗЕРВ № 4 РАЗБЛОКИРОВАН.
— Где? — спросил Руденко.
— Белый Яр. Хирургический склад, — ответила Мария.
— Кто открыл?
— НЗ-01.
— Носитель без сознания.
Кочет покачал головой.
— Не человек открыл. Система открывает от его имени.
Это было хуже. Человек хотя бы может передумать. Даже плохой. Даже начальник. У процедуры совести нет. У неё есть условие выполнения.
Я записал:
12:24. ОТКЛЮЧЕНИЕ ЛОКАЛЬНОЙ СЕТИ НЕ ПРЕРЫВАЕТ НЗ-0. МЕДИЦИНСКИЕ РЕЗЕРВЫ ОТКРЫВАЮТСЯ ДО СОЗНАНИЯ НЗ-01. ДЕЙСТВИЕ ВЫПОЛНЯЕТ СИСТЕМА ОТ ИМЕНИ НОСИТЕЛЯ. ОТВЕТСТВЕННОСТЬ НОСИТЕЛЯ ЗА ДЕЙСТВИЯ ДО ЕГО СОЗНАНИЯ — НЕ УСТАНОВЛЕНА.
Тая прочитала последнюю строку.
— Зачем?
— Потому что скоро кто-нибудь скажет спасибо человеку, который ещё не проснулся.
Через час представители Каменки пришли сами. Женщина лет пятидесяти, парень с перевязанной головой и старик, державший коробку инсулина двумя руками. Белова проверила две ампулы.
— Годны.
Старик сел на пол и закрыл лицо ладонями.
Женщина смотрела на таймер.
— Это он открыл?
— Система по полномочиям НЗ-01.
— Значит, он.
— Носитель без сознания.
— Мне всё равно. У меня дочь на инсулине. Вчера было на три дня. Теперь на пятьдесят четыре. Если человек дал ей пятьдесят один лишний день, я хотя бы выслушаю, чего он хочет.
— Выслушайте, — сказал я. — Только не называйте долгом то, что лежало на складе до нашего рождения.
Женщина усмехнулась.
— Ты против него?
— Я его не видел.
— А чего тогда боишься?
Я посмотрел на таймер.
— Того, что остальные уже решили, кем он должен быть.
В шесть часов до возврата мы выехали. Я, Тая, Яков, Руденко, Мария и Кочет, который настоял, что едет тоже, а потом лёг на заднюю площадку между инструментами, потому что по массе проходили только так.
За мостом мир выглядел так, будто паводок пытался вернуть местность в исходное состояние и бросил работу на половине. Рельсы висели над промоинами. Столбы накренились. В низинах стояла вода с радужной плёнкой топлива. На одном тополе висела железная кровать целиком.
— Как? — спросил Яков.
— Вода, — сказал Кочет.
— Я вижу.
— Тогда зачем спрашиваешь?
Первая контрольная точка НЗ-0 ожила на старом семафоре. Белое кольцо, не красное и не зелёное. Экран:
МАРШРУТ НЗ-01. ПРИОРИТЕТ.
ОСВОБОДИТЬ ПУТЬ.
Потом:
К-17 ОБНАРУЖЕН.
ПРИСУТСТВИЕ ЖЕЛАТЕЛЬНО.
Яков подошёл ближе.
К-17/18 ОБНАРУЖЕН.
СТАТУС: ПРОИЗВОДНАЯ.
— Уже лучше, — сказал он. — Раньше я был просто ошибкой.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: ДОСТАВИТЬ ОБА НОСИТЕЛЯ К НЗ-01.
Тая положила перед экраном камень.
— Выполняю рекомендацию частично.
Вход в подземную ветку нашли под насыпью. Снаружи — будто водопропускная труба. Внутри — две гермодвери и воздух, который двадцать восемь лет не встречал ветер.
Пробу брали двадцать пять минут. Руденко ходил вдоль рельса. Кочет ел банку из ящика Мити.
— Ты же сказал, это инструмент.
— Обстановка изменилась.
Тоннель шёл вниз. Вода сначала по подошву, потом по щиколотку, потом исчезла совсем. Каждые сто метров гермодверь. Все открывались сами.
За пятой лежал человек. Живой. Серая рабочая форма. Левая нога зажата под металлической рамой.
— Савельев. Техник насосной, — представился он.
— Сколько лежишь?
— Час сорок.
— Почему не позвал?
— Звал. НЗ слышал.
— Что ответил?
— Персонал низкого приоритета. После возврата НЗ-01 будет направлена помощь.
Кочет полез к раме.
Руденко остановил:
— Она может быть несущей. Потеряем двадцать минут.
Савельев сказал:
— Идите. Начальник важнее.
Руденко посмотрел на него.
— Не важнее.
— Тогда чего спорили?
Руденко снял куртку и опустился рядом с Кочетом.
— Потому что иногда медленно понимаю очевидное.
Раму поднимали двадцать семь минут. Ногу вытащили. Стопа была синей, пульс почти не чувствовался. Сделали носилки. Перед уходом Савельев схватил меня за рукав.
— Горин? К-семнадцать?
— По старым бумагам.
— Ноль первый знает тебя.
— Ты видел?
— Нет. Пришёл пакет подготовки. Список людей для первого доклада. Ты первый. Потом Надежда Горина. Потом Руденко.
— Что про меня?
Савельев закрыл глаза, вспоминая.
— «Статус наследника подтвердить после личного осмотра».
Яков засмеялся.
— Поздравляю. Семья растёт.
Последняя дверь находилась там, где стены стали сухими и тёплыми. Круглая, огромная. На ней старый герб и надпись «НУЛЕВОЙ УРОВЕНЬ».
Терминал включился сам.
НЗ-01. ВОЗВРАТ: 03:12:44.
ПОДГОТОВКА МЕДИЦИНСКОГО КОНТУРА — 64%.
КОМАНДНЫЙ ДОСТУП — 23%.
Руденко подошёл.
В. РУДЕНКО. ЛОКАЛЬНЫЙ КООРДИНАТОР.
СТАТУС: ДОПУСТИМ К ПЕРЕДАЧЕ ПОЛНОМОЧИЙ.
— Нет, — сказал он.
ОТКАЗ НЕ ЗАПРОШЕН.
Яков:
К-17/18. ПРОИЗВОДНАЯ ФУНКЦИЯ.
ПРЕЕМСТВЕННОСТЬ НЕ ПОДТВЕРЖДЕНА.
Я подошёл последним. Пластина под кожей нагрелась.
К-17. ИЛЬЯ СЕРГЕЕВИЧ ГОРИН.
ИДЕНТИФИКАЦИЯ ЗАВЕРШЕНА.
ЗДРАВСТВУЙ, ИЛЬЯ.
Тая подняла карабин.
— Это он?
Мария смотрела диагностику.
— Нет. Носитель без сознания.
Экран продолжил:
СООБЩЕНИЕ ЗАПИСАНО НЗ-01 ДО КОНСЕРВАЦИИ.
ЕСЛИ ТЫ ЗДЕСЬ, ЗНАЧИТ К-ЛИНИЯ ПЕРЕЖИЛА ЦВЕТЕНИЕ.
НАДЕЖДА БЫЛА ПРАВА НЕ ВО ВСЁМ.
НЕ ПРИНИМАЙ ОТ НЕЁ КОМАНДНЫЙ КОНТУР ДО РАЗГОВОРА СО МНОЙ.
— Дата? — спросил я.
— Тридцать первое мая сорок первого, — ответила Мария. — До Цветения.
Руденко подошёл ближе.
— Кто НЗ-01?
Поле имени открылось.
ОРЛОВ АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ.
КООРДИНАТОР ГОСУДАРСТВЕННОГО РЕЗЕРВА.
РУКОВОДИТЕЛЬ ПРОТОКОЛА НЕПРЕРЫВНОСТИ.
Руденко побледнел.
— Я знаю фамилию.
— Откуда?
— Сценарии регионального восстановления. Часть приложений НЗ-1 подписана Орловым.
Мария нашла документ.
СЦЕНАРИЙ А.
ПРИНУДИТЕЛЬНАЯ СТАБИЛИЗАЦИЯ РЕГИОНА.
ДОПУСТИМЫЕ ПОТЕРИ: 18,4%.
Подпись: А. М. ОРЛОВ.
Весовая. Нестеров. Норма потерь. Люди, которых система заранее записывала в расход.
Под этим когда-то стояло имя.
Оно просто спало глубже остальных.
Я открыл журнал и вписал первую строку:
НЗ-01 — ОРЛОВ АНДРЕЙ МИХАЙЛОВИЧ.
ДО ВОЗВРАТА: 3 ЧАСА 7 МИНУТ.
УЖЕ ПРИНИМАЕТ РЕШЕНИЯ, НЕ БУДУЧИ В СОЗНАНИИ.
— Это система, — сказал Руденко.
— Поэтому записал действие, а не вину.
За дверью включился насос. Потом вентиляция. Потом глубокий механический удар, будто большое сердце вспомнило, что ему положено работать.
МЕДИЦИНСКИЙ ЦИКЛ НЗ-01 ПЕРЕШЁЛ В ФАЗУ СОГРЕВАНИЯ.
Створка начала отходить.
В конце коридора за стеклом стояла капсула.
Внутри — человек.
Пока неподвижный.
На груди датчики. На висках старые порты. Седые волосы плавали в прозрачной жидкости.
Рядом один за другим загорались экраны.
Медицина.
Резервы.
Транспорт.
Связь.
Оружие.
· · ·
До капсулы мы добрались не сразу.
Слово «добрались» вообще плохо подходило к тому, что происходило под правительственным кварталом. Добираются по дороге. Здесь дороги не было. Было несколько поколений инженерной уверенности, затопленных одним паводком, и наша привычка верить стрелкам на стенах чуть меньше, чем собственным ботинкам.
Первый служебный коридор ушёл под воду через сто метров. На стене висела схема эвакуации, где синим была обозначена аварийная зона. Синий цвет давно облез, зато аварийная зона сохранилась.
Мария посветила вниз.
— По колено.
Тая опустила металлический щуп.
— По пояс.
— У тебя щуп короткий.
— У тебя ноги длинные. Выбирай удобную правду.
Я выбрал вернуться к развилке.
Второй путь вёл через вентиляционную галерею. На входе решётка. Кочет остался с Савельевым, поэтому человека, который обычно открывал закрытое при помощи ругани, у нас не было. Яков попробовал ломиком. Решётка ответила так, как старое железо отвечает на молодое тело: не заметила.
Руденко достал складной ключ.
— Откуда?
— Из штаба.
— У вас там выдают инструменты?
— Иногда.
— Поэтому вы так любите штабы.
Он ничего не ответил.
Ключ подошёл к двум болтам из шести. Остальные пришлось резать ручной ножовкой. Через семь минут рука у меня начала неметь. Через десять Яков забрал ножовку. Через двенадцать Руденко сказал, что у нас уменьшается время. Тая предложила ему помочь времени физически. Он взял вторую ножовку.
Так государство впервые поработало руками.
За решёткой было сухо. Воздух пах старой пылью и мышами. Мыши меня успокоили. Автоматика могла пережить всё. Мыши означали, что где-то существует отверстие, которое инженеры не учли.
— Ищем мышь, — сказал я.
— Зачем? — спросил Яков.
— Она знает выход.
— Очень научно.
— Ты быстро учишься.
Галерея шла вверх и выводила в помещение с огромными фильтрами. Один корпус был вскрыт изнутри. В бумажной прокладке зияла дыра. На полу — помёт и семечки.
— Вот, — сказал я. — Независимый аудит.
Тая присела.
— Свежий.
— Значит, живут.
Мария проверила дозиметр, потом биопробу. Ничего опасного.
Руденко стоял у фильтра и смотрел на маркировку.
— Это не гражданская вентиляция.
— Мы уже догадались по гербу.
— Нет. Смотри.
Под слоем грязи проступала надпись: «КОНТУР АВТОНОМНОГО ПРЕБЫВАНИЯ. 72 СУТОК».
— Семьдесят два дня для кого? — спросил Яков.
Мария провела пальцем ниже.
— Номинально сто двадцать человек.
— А капсула одна.
— Капсула здесь одна. Блок мог быть не только для неё.
Мы нашли склад через двадцать метров. Пустой наполовину. Полки с водой, сухпайком, медицинскими комплектами. Часть упаковок вскрыта много лет назад. Часть — цела.
Руденко остановился.
— Не трогать.
Я посмотрел на него.
— Почему?
— Учёт.
— Ты серьёзно?
— Да.
— Вокруг конец мира, а ты боишься недостачи?
— Нет. Я хочу знать, кто открывал до нас.
Это было разумно. Поэтому раздражало.
На дверце шкафа действительно висел журнал выдачи. Последняя запись — июнь 2041-го. Потом две строки уже после Цветения. Август. Октябрь.
В октябре кто-то забрал двадцать четыре литра воды, три хирургических набора и упаковку антибиотика.
Подпись: «А. Орлов».
Мы замолчали.
— Он был здесь после Цветения, — сказала Мария.
— Или кто-то пользовался его доступом.
— Подпись биометрическая.
— Значит, был.
Руденко провёл пальцем по строке.
— В материалах НЗ-1 считалось, что центральный штаб потерян в первые недели.
— Ошибались.
— Или нам так сообщили.
Тая посмотрела на него.
— «Нам» — это кому?
— Всем региональным группам.
— Тогда Орлов либо не мог выйти на связь, либо не хотел.
Я снял журнал с крючка.
— Забираем.
— Учёт, — напомнил Руденко.
— Вот именно.
Дальше путь снова разделился. Белая стрелка НЗ-0 предлагала идти направо. Мышиные следы — налево.
Я выбрал мышей.
— Почему? — спросила Мария.
— Потому что система хочет, чтобы мы дошли к НЗ-01 вовремя.
— И?
— Я хочу знать, что она не показывает.
Левый коридор закончился комнатой связи.
Три стойки. Бумажные карты. Старый телеграфный аппарат. На стене — часы, остановившиеся в 02:16.
Один терминал работал на внутреннем аккумуляторе.
Тая сняла с него ткань.
Экран ожил.
Не белый интерфейс НЗ-0. Зелёные буквы на чёрном фоне.
ЛОКАЛЬНЫЙ ЖУРНАЛ. НЕ СИНХРОНИЗИРОВАН.
Мария села.
— Вот это уже интересно.
В журнале сохранились последние двое суток до консервации НЗ-01 и первые месяцы после Цветения.
Мы читали по очереди.
31 мая 2041 года. Проверка готовности НЗ-0.
2 июня. Ограничение внешней связи.
17 июня. «Цветение признано необратимым в пределах прогнозного окна».
18 июня. «Разногласия по сценарию восстановления».
19 июня. «Группа К-линии требует отложить региональную очистку».
Надежда.
Не имя. Пока только функция.
Я почувствовал, что карандаш в руке стал скользким.
— Дальше, — сказала Тая.
20 июня. «Орлов требует подтверждения долгосрочной модели».
21 июня. «Подтверждение не получено. Доступ к полному расчёту ограничен».
22 июня. «Решение о консервации ключевых лиц принято».
23 июня. «Надежда Горина отказывается подтвердить финальную модель без независимого биологического теста».
Руденко выдохнул.
— Значит, спор был до конца.
— Это не оправдание, — сказала Тая.
— Я не сказал.
23 июня, позже: «К-17 включён в резервный контур в обход решения группы».
Я перечитал.
— В обход чьего решения?
Мария открыла вложение.
Нет доступа.
— НЗ-01 может открыть, — сказала она.
— Удобно.
Следующая запись была сделана рукой.
Не терминальной строкой. Кем-то отсканированный бумажный лист.
«Если региональная модель будет запущена без проверки, ошибки станут необратимыми. Запас должен сохранять возможность выбора, а не только выбранный вариант».
Подпись: Н. Горина.
Тая посмотрела на меня.
— Похоже на неё?
— Я не знаю её.
Это прозвучало грубее, чем я хотел.
Тая не стала исправлять.
Мы скопировали журнал на изолированную пластину. Руденко взял бумажный лист. Я заставил его оставить копию на месте.
— Зачем?
— Если нас не будет.
— Кто сюда придёт?
— Мыши.
— Они не читают.
— Тогда им повезло.
Когда вышли обратно на основной маршрут, таймер потерял двадцать девять минут.
02:43:51.
Система не ругалась.
Это тоже было подозрительно.
Через сто метров на стене загорелась новая надпись:
ОТКЛОНЕНИЕ МАРШРУТА ЗАФИКСИРОВАНО. ДАННЫЕ ЛОКАЛЬНОГО ЖУРНАЛА НЕ ВЛИЯЮТ НА ПРОЦЕДУРУ ВОЗВРАТА.
— Значит, увидела, — сказала Мария.
— И считает неважным.
Руденко сложил лист Надежды.
— Или хочет, чтобы мы считали его важным.
— Ты начинаешь мыслить как система.
— Это плохо?
— Для системы — отлично.
Тая сказала:
— Хватит. Вперёд.
Следующая дверь открылась только после моей биометрии.
Пластина К-17 нагрелась под кожей. Я ненавидел это ощущение. Не боль. Скорее напоминание, что часть тела знает правила, которых я не подписывал.
За дверью был медицинский шлюз.
На полу — две каталочки. Одна пустая. На второй лежала форма, сложенная так аккуратно, будто человек вышел из неё и обещал вернуться.
В кармане нашли удостоверение.
Фото молодого Орлова.
Лет сорок пять. Тёмные волосы. Усталое лицо. Взгляд человека, который ещё не знает, что двадцать восемь лет спустя люди будут спорить, имеет ли он право проснуться.
На обороте ручкой:
«Если вернусь — сначала спросить, что изменилось».
Я показал Руденко.
— Это его почерк? — спросил Яков.
— Не знаю.
Мария сравнила с подписью в журнале.
— Похож.
— Хорошая фраза, — сказала Тая.
Я положил удостоверение в пакет.
— Посмотрим, помнит ли.
За шлюзом впервые услышали капсулу.
Не видели. Слышали.
Ритмичный низкий гул. Насос. Потом щелчок клапана. Потом пауза.
Человек ещё не дышал сам.
Но помещение уже перестраивалось под него.
Свет включался секциями. Температура росла. На стеновых экранах появлялись данные, которых не было минуту назад.
НЗ-01: КРОВОТОК ВОССТАНОВЛЕН НА 18%.
НЗ-01: НЕЙРОМЕТАБОЛИЧЕСКАЯ АКТИВНОСТЬ — 7%.
Рядом:
ДОСТУП К РЕЗЕРВАМ — 41%.
Я ткнул пальцем.
— Вот это и есть проблема.
— Полномочия не требуют сознания, — сказала Мария.
— Значит, это не полномочия человека.
— По старой модели — полномочия записи.
— Тогда судить надо запись?
— Запись нельзя наказать.
— Удобно.
Руденко стоял у экрана молча.
— Что? — спросил я.
— В моём штабе половина приказов идёт по должности, а не по человеку.
— И?
— Раньше мне казалось нормальным.
— А сейчас?
Он посмотрел на капсулу за стеклом.
— Сейчас должность раздаёт лекарства до того, как человек открыл глаза.
— Наконец полезная командировка.
Тая усмехнулась.
Мы нашли помещение для наблюдения. Там стояло шесть кресел, каждое с ремнями.
— Свидетели или заложники? — спросил Яков.
Мария проверила схему.
— Медицинские наблюдатели. Ремни на случай судорог при синхронном подключении.
— Подключении чего?
Экран ответил:
СВИДЕТЕЛИ К-ЛИНИИ МОГУТ БЫТЬ ИСПОЛЬЗОВАНЫ ДЛЯ ВЕРИФИКАЦИИ ПАМЯТИ НЗ-01.
Я отступил.
— Нет.
ПРОЦЕДУРА ДОБРОВОЛЬНА.
— Уже лучше.
ПРИ ОТКАЗЕ ДОСТОВЕРНОСТЬ ПАМЯТИ НЗ-01 БУДЕТ СНИЖЕНА НА 11%.
— Вот и цена добровольности, — сказала Тая.
Руденко прочитал.
— Если его память повреждена, мы можем не понять, что он знал о Белом стволе.
— И если подключимся, можем отдать ему часть нас.
— Верно.
— Значит, не сейчас.
Он кивнул.
Это был маленький момент. Раньше Руденко в похожей ситуации спросил бы о вероятности. Сейчас сначала согласился, что «не сейчас» — тоже решение.
Система продолжала разогрев.
На связь вышла Белова из Р-2.
— Горин.
— Здесь.
— У нас новая кассета открылась.
— Где?
— В медблоке. Сосудистый набор. Военный.
— НЗ-01?
— Печать его. Но слушай дальше. Внутри есть упаковки тканевого герметика. Довоенный армейский биоклей.
— Что делает?
— Временно закрывает разрывы сосудов и лёгких. Не чудо. Токсичный. Потом резать и чистить.
— Сколько?
— Шесть кассет.
— Запиши отдельно.
— Уже. Арамян бы обрадовался.
— Он ещё спит.
— Поэтому я и сказала «бы».
Я посмотрел на Орлова за стеклом.
Он тоже ещё спал.
А его доступ уже дал нам средство, способное удержать человека от смерти.
Плохие аргументы обычно были слабыми.
Этот был очень хороший.
Именно поэтому опасный.
На таймере осталось два часа девятнадцать минут.
Мы решили не уходить.
Не потому, что система просила свидетельство.
Потому что первое, что должен увидеть человек, получивший бессрочную власть, — люди, которые не обязаны её признавать.
И потому что в кармане у меня лежал его старый документ с фразой: «сначала спросить, что изменилось».
Я собирался проверить срок годности этой инструкции.
· · ·
В наблюдательной комнате нашлась бумажная папка с красной полосой.
Бумага была свежей только по меркам мёртвого государства: сухая, пожелтевшая, без плесени. На обложке — «НЗ-01. ПАМЯТЬ ДО ВОЗВРАТА. ПЕРВИЧНЫЕ ВОПРОСЫ».
— Не открывай, — сказал Руденко.
Я уже открыл.
— Почему?
— Может быть медицинское.
— Тогда Мария прочитает.
— Может быть закрытое.
— Тогда особенно прочитаем.
Внутри лежали карточки. Не электронные. Толстый картон, чёрный шрифт, место для отметок карандашом.
Первая:
1. НАЗОВИТЕ ТЕКУЩУЮ ДАТУ ПО ВНУТРЕННЕМУ ОЩУЩЕНИЮ.
Вторая:
2. КТО ИМЕЕТ ПРАВО ОТМЕНИТЬ ВАШЕ РЕШЕНИЕ?
Третья:
3. НАЗОВИТЕ ТРИ ПРИЧИНЫ, ПО КОТОРЫМ ВЫ МОЖЕТЕ ОШИБАТЬСЯ.
Тая присвистнула.
— Это кто придумал?
Мария листала дальше.
— Группа этической устойчивости.
— Были такие?
— До расформирования.
— За что расформировали?
— Вероятно, за устойчивость.
На последней странице стояли подписи.
Н. Горина.
С. Горин.
Е. Мороз.
И ещё три фамилии, которых я пока не знал.
Орлова среди подписей не было.
Зато на полях рукой написано:
«Вопрос 2 сформулирован неверно. Должно быть: кто имеет фактическую возможность остановить ваше решение до необратимого действия?»
Подпись: А. Орлов.
Я прочитал вслух.
— Значит, он не спорил с самой проверкой, — сказал Яков.
— Спорил с формулировкой.
— Это хуже или лучше?
— Это человек.
— Не ответ.
— Другого пока нет.
Мы разложили карточки по столу.
Тая предложила использовать их после пробуждения.
Руденко сказал, что это может вмешаться в медицинскую оценку.
Мария сказала, что медицинская оценка НЗ-0 уже вмешалась во всё остальное.
Я предложил задать вопросы не по порядку.
— Зачем?
— Если система знает стандартный тест, может подсказать.
— Подсказки идут через интерфейс, — сказала Мария.
— Мы не знаем все интерфейсы.
Яков посмотрел на собственные руки.
— Правильно.
Мы выбрали пять вопросов.
Добавили свои.
Тая написала:
КАКОЙ ПРИКАЗ ВЫ ОТДАЛИ БЫ ИНАЧЕ, ЕСЛИ БЫ ЗНАЛИ ТО, ЧТО ЗНАЕТЕ СЕЙЧАС?
Руденко:
КАКУЮ ЧАСТЬ ВЛАСТИ ВЫ ГОТОВЫ НЕ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДО ПРОВЕРКИ?
Мария:
КАК ОТЛИЧИТЬ ВАШУ ПАМЯТЬ ОТ РЕКОМЕНДАЦИИ НЗ-0?
Яков долго думал.
Потом написал:
ЕСЛИ ЧЕЛОВЕК, СОЗДАННЫЙ ИЗ ВАШЕЙ ФУНКЦИИ, ОТКАЗЫВАЕТСЯ БЫТЬ ВАМИ — КТО ОН?
— Это про себя? — спросил я.
— Нет. Про него.
Я написал последний:
КТО ЗАПЛАТИТ, ЕСЛИ ВЫ ОШИБЁТЕСЬ?
Тая посмотрела.
— Слишком широкий.
— Поэтому полезный.
— Он ответит «все».
— Тогда спросим имена.
* * *
За два часа до пробуждения НЗ-0 начал запрашивать персонал.
Сначала медицинскую бригаду.
Потом связь.
Потом охрану.
ТРЕБУЕТСЯ ВОСЕМЬ ВООРУЖЁННЫХ СОТРУДНИКОВ ДЛЯ ОБЕСПЕЧЕНИЯ БЕЗОПАСНОСТИ НЗ-01.
Тая ответила:
— Нет.
Система:
ПРИЧИНА?
— Не требуется.
ОТКАЗ ПОВЫШАЕТ РИСК.
— Чей?
Экран завис на секунду.
НЗ-01.
— А наш?
Новая пауза.
НЕ ОЦЕНЕН.
— Тогда сначала оцените.
Система больше не отвечала.
Руденко сказал:
— Восемь человек мы всё равно можем поставить снаружи.
— Зачем?
— Если кто-то попытается захватить капсулу.
— Кто знает место?
— Теперь несколько объектов получили маршрут.
— Почему?
— НЗ-0 разослал транспортный приоритет.
Вот так тайное хранилище перестало быть тайным. Не из-за предательства. Из-за эффективной логистики.
Мы запросили список получателей.
Сорок два узла.
В том числе два, которые открыто приветствовали возвращение защищённых.
— Через сколько сюда могут приехать? — спросила Тая.
Руденко посчитал.
— Ближайшие — часа три.
— Значит, после пробуждения.
— Если дорога цела.
— Она не цела.
— Это задержка, не запрет.
Тая поставила двух людей у входного тоннеля. Не восемь. Двух. Остальных оставили у Р-2 и мостов.
— Почему два? — спросил Руденко.
— Чтобы увидеть тех, кто едет. Не чтобы победить войну до её начала.
Он хотел спорить.
Не стал.
* * *
На сороковой минуте до пробуждения у капсулы началась аритмия.
Белова была далеко.
Мария — не врач.
Тая умела останавливать кровь, но сердце хуже слушается угроз.
Система вывела инструкцию.
ПОДКЛЮЧИТЬ К-17 К СТАБИЛИЗАЦИОННОМУ КОНТУРУ.
Я отступил.
— Нет.
РИСК ФИБРИЛЛЯЦИИ НЗ-01: 34%.
— Что даст К-17?
СИНХРОНИЗАЦИЯ ВЕГЕТАТИВНОЙ МОДЕЛИ.
— Риск мне?
Пауза.
НЕОБРАТИМЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ МАЛОВЕРОЯТНЫ.
— Число.
7–19%.
— Что именно изменится?
НЕ ОПРЕДЕЛЕНО.
Тая сказала:
— Нет.
Руденко смотрел на медицинский график.
— Тридцать четыре процента.
— Слышу.
— Если он умрёт сейчас, мы потеряем доступ к части резервов.
— И человека.
— Да.
— Ты какой риск считаешь?
— Оба.
Это был правильный ответ.
Мария нашла альтернативу: ручная стимуляция, лекарство из внутреннего набора, вероятность успешной стабилизации шестьдесят один процент.
— Почему система предлагает меня?
— Потому что семьдесят восемь, — сказала Мария.
— Что?
— С К-17 общая вероятность успеха семьдесят восемь.
— На семнадцать выше.
— Да.
— И риск моих изменений до девятнадцати.
— Да.
Тая сказала:
— Тогда ручная.
Руденко:
— Илья решает.
Я посмотрел на человека в капсуле.
Ещё без имени для большинства мира.
Система уже делала его важнее меня.
Это не означало, что я должен сделать наоборот.
— Ручная, — сказал я.
— Почему? — спросил Руденко.
— Потому что его шанс шестьдесят один не требует менять другого человека без понятного результата.
— Если не сработает?
— Запишем.
— Это не вернёт.
— Нет.
Мария ввела препарат.
Сердце сорвалось ещё раз.
Потом ритм выровнялся.
Вероятность не стала правдой.
Просто повезло.
Я записал и это.
* * *
За десять минут до пробуждения система попросила убрать оружие из комнаты.
Тая оставила карабин за дверью.
Пистолет — нет.
— Это нарушение, — сказал Руденко.
— Пусть подаст жалобу.
Я положил карточки на стол.
Яков сел ближе к выходу.
Мария — у медицинской панели.
Руденко стоял.
Я — тоже.
Капсула открывалась медленно.
Вода уходила.
Пар.
Запах лекарства и старой кожи.
Орлов впервые вдохнул сам.
Судорожно.
Потом ещё раз.
Глаза не открыл.
Система объявила:
ВОЗВРАТ НЗ-01 ЗАВЕРШЁН.
И сразу:
КОМАНДНЫЙ КОНТУР АКТИВЕН.
Человек ещё не пришёл в сознание.
На стене уже появились три новых приказа.
Тая подошла к панели и выключила звук.
— Сначала человек, — сказала.
Система не возражала.
Просто продолжила выполнять.
Власть возвращалась быстрее тела.
Я посмотрел на таймер.
03:02:41.
Человек ещё спал.
Государство — уже нет.
Глава 2. Человек с печатью
Орлов пришёл в себя раньше, чем его тело согласилось с возвращением.
Власть, наоборот, чувствовала себя прекрасно.
Первые двадцать минут он не мог поднять голову. Давление падало при каждом движении. Кисти дрожали. Ноги врач вообще запретил проверять до окончания согревания. Зато три медицинских склада, два топливных узла и транспортный архив уже отвечали на его подпись.
Вера Белова стояла у капсулы и ругалась с аппаратурой.
— Температуру медленнее. Он не банка тушёнки.
— Банка пережила бы лучше, — сказал я.
Орлов открыл глаза.
Серые. Вполне обычные. Я ожидал чего-нибудь более государственного.
Он смотрел не на нас. На потолок. Потом на левую руку, где под прозрачной повязкой лежал старый имплант. Потом на экран.
— Дата, — сказал он.
Голос получился хриплым.
Никто не ответил сразу.
Орлов повторил:
— Дата.
— Двадцать девятое апреля две тысячи восемьдесят седьмого, — сказал Руденко.
Орлов моргнул.
Один раз.
— Повторите год.
— Восемьдесят седьмой.
— После Цветения?
— Сорок шесть лет.
Он закрыл глаза.
Я ждал реакции. Крика. Вопроса о семье. О стране. О войне. О том, сколько людей погибло.
Орлов спросил:
— Резервный контур функционирует?
Кочет тихо сказал:
— Вот и человек.
Белова услышала.
— Не мешай.
— Я восхищаюсь.
Орлов повернул голову на голос. Увидел Кочета. Потом меня.
Замер.
— К-17.
— Илья Горин.
— Я знаю имя.
— Тогда пользуйтесь.
Руденко положил рядом лист с условиями: медицинская помощь без передачи командования, запрет автоматической преемственности, все распоряжения копируются в открытый журнал, местные объекты сохраняют право отказа.
Орлов прочитал медленно. Дважды остановился, потому что фокус уходил. Попросил карандаш.
Я дал.
Он вычеркнул слово «бывший» перед своей должностью.
— Карандаш верните, — сказал я.
Он поднял глаза.
— Вы всегда так разговаривали со старшими?
— Не со всеми. С некоторыми не успел.
Отдал карандаш.
— Где Надежда?
Вот теперь стало холодно.
— Возвращается.
— Сколько?
— Сорок четыре часа.
— Она согласилась на ускорение?
— Мы не подтверждали родственную линию.
Орлов кивнул, будто услышал ожидаемый ответ.
— Правильно.
— Почему?
— Потому что она просила не ускорять.
Я подошёл ближе.
— Когда?
— До консервации.
— В протоколе нет.
— Значит, закрытая часть.
— Почему вы знаете?
— Я подписывал включение НЗ-07.
Белова положила руку мне на грудь и не дала сделать ещё шаг.
Не потому что боялась драки. Потому что у Орлова давление снова уходило вниз.
— Потом, — сказала она.
— Он может ответить.
— Он может умереть. Порядок вопросов изменится.
Орлов услышал.
— Врач права.
— Вы быстро привыкли.
— Я быстро привыкал к полезным людям.
— А к бесполезным?
— Их не бывает. Бывают неправильно поставленные задачи.
Кочет сказал:
— Нестеров говорил похоже.
Орлов перевёл взгляд.
— Николай Нестеров?
— Был знаком?
— Подчинённый.
— Умер.
Впервые в лице Орлова что-то изменилось.
Не сильно. Он просто перестал быть должностью на полсекунды.
— Как?
Руденко ответил:
— При попытке восстановить принудительный региональный контур.
Орлов закрыл глаза.
— Он считал сценарий А единственным рабочим.
— А вы?
— Я его утвердил.
— Восемнадцать и четыре процента допустимых потерь?
— Если речь о южном сценарии — да.
— Людей.
— Да.
— Вы это так и называли?
— Потерями.
Кочет сел на край металлического шкафа.
— Живой. Определённо.
Орлов посмотрел на него.
— Вы хотите, чтобы я назвал их иначе?
— Именами.
— Если есть список — да.
— А если нет?
— Тогда сначала надо получить список.
Это был плохой ответ для злодея.
Слишком правильный.
· · ·
До Р-2 возвращались медленно. Орлова нельзя было трясти. Дрезина ехала со скоростью человека с больными коленями. Его уложили на носилки и привязали к платформе. Он не возражал. Только попросил терминал.
Не дали.
Тогда он начал спрашивать.
Сколько население региона.
Сколько действующих поселений.
Сколько железнодорожных веток.
Сколько антибиотиков.
Сколько зерна.
Какие болезни появились после Цветения.
Кто управляет Затвором.
Кто управляет Южной коалицией.
Кто управляет НЗ-3.
На шестом вопросе Тая сказала:
— Никто не управляет всем.
Орлов повернул голову.
— Я понял.
— Нет. Ты записываешь это как проблему.
— Это и есть проблема.
— Для кого?
— Для любого, кто зависит от чужого решения и не знает, кто его принимает.
— А если знает несколько?
— Тогда должен знать порядок разрешения конфликта.
— Есть.
— Какой?
— Спорят.
Кочет хмыкнул.
— Иногда бьют друг друга.
— А потом?
— Если повезло — договариваются.
Орлов долго молчал.
— Неустойчиво.
— Живое обычно такое, — сказал я.
За первой белой контрольной точкой нас встретили двое из Каменки. Принесли горячую воду и кусок хлеба. Хлеб отдали Орлову.
Он не взял.
— Больным.
Женщина, та самая, с дочерью на инсулине, сказала:
— Мы хотели вам.
— Я не заработал.
— Вы открыли склад.
Орлов посмотрел на меня.
— Я открыл?
— Система от вашего имени.
— Значит, не я.
Женщина растерялась.
— Но без вас не открылся бы.
— Это другое.
Он всё-таки взял хлеб, отломил маленький кусок и попросил остальное отнести в медблок.
Я не любил его всё сильнее.
Легче, когда власть жадная.
Жадность заметна.
· · ·
В Р-2 Орлов получил штаны.
Это было первое решение нового государства, которое поддержали единогласно.
Штаны нашлись большие, ватные, с прожжённым коленом. Кочет сказал, что для преемственности достаточно.
Через час Орлов уже сидел за ящиком вместо стола. Перед ним лежали карта, список открывшихся резервов и кружка горячей воды.
Представители семи поселений стояли вокруг.
Никто его не выбирал.
Но все пришли.
Потому что за два часа НЗ-0 открыл ещё четыре медицинских кассеты, обозначил скрытый склад топлива и восстановил связь с глубинным зерновым хранилищем.
Орлов начал без приветствия.
— В регионе есть ресурс, которого достаточно, чтобы пережить ближайшие шесть месяцев без массового голода.
Шум исчез.
Я посмотрел на Руденко. Тот тоже не знал.
Орлов продолжил:
— Но ресурс распределён. Три склада недоступны по действующим маршрутам. Два требуют ремонта охлаждения. Один заражён поверхностной культурой. Запас дизеля — сорок один процент расчётной потребности. Уголь — семьдесят два, если подтвердятся старые шахты. Семенной фонд — достаточный. Лекарства — ограниченно достаточные. Главный дефицит — транспорт и единая диспетчеризация.
Представитель Весовой спросил:
— Что значит единая?
— Один план движения.
— Чей?
— Региональный.
— Кто его пишет?
— Диспетчерский контур НЗ-0 с людьми на местах.
— Кто решает, если нам не нравится?
— Координатор.
— Вы?
— Пока я единственный возвращённый защищённый координатор — да.
Гул вернулся.
Женщина из Каменки подняла руку.
— Если мы не признаем?
— Лекарства останутся доступны по медицинским показаниям.
— Топливо?
— По аварийному минимуму.
— А остальное?
— Общий ресурс требует общего плана.
— То есть не подчинимся — не получим.
Орлов покачал головой.
— Не присяга. Не подчинение человеку. Признание правил распределения.
— Правила кто пишет?
— Мы все, после восстановления контуров.
— «Мы все» — это кто?
Орлов впервые улыбнулся.
Слабо.
— Вот это и надо определить.
Кочет наклонился ко мне:
— Опасный.
— Почему?
— Не врёт там, где можно было.
Я записал.
Орлов заметил.
— Что пишете?
— Кого не спросили.
— Полезно.
— Кочет сказал то же.
— Тогда сомневаюсь.
Кочет поднял кружку.
— Уже лучше.
· · ·
После собрания Орлов попросил пройти к распределённым подписям.
— Зачем?
— Проверить, что именно система делает от моего имени.
— Наконец-то хороший вопрос.
В зале стояло шесть терминалов. Мы отключили автоматическую отправку приказов ещё ночью, но НЗ-0 продолжал проталкивать собственные пакеты.
Орлов приложил ладонь.
Экран:
НЗ-01 ПОДТВЕРЖДЁН.
ПОЛНЫЙ ДОСТУП.
— Покажи активные распоряжения от моего имени, — сказал он.
Появился список.
Открытие медицинских резервов.
Активация топливного склада.
Разморозка транспортных карт.
Подготовка командного контура.
И ещё одно:
ПОДГОТОВИТЬ РЕЕСТР ЛОКАЛЬНЫХ РУКОВОДИТЕЛЕЙ К ПЕРЕАТТЕСТАЦИИ.
Руденко выругался.
— Это что?
Орлов открыл подробности.
Система собиралась проверить местных руководителей на соответствие довоенным категориям: образование, медицинский профиль, отсутствие конфликтов с НЗ, подтверждённая компетентность.
Тая засмеялась.
— Рада не пройдёт по образованию.
— Я тоже, — сказал я.
Кочет посмотрел на свой пункт.
— Мне написали «профиль поведения с риском самовольного насилия».
— Ошибка? — спросил Орлов.
— Нет. Оскорбление в том, что «риск».
Орлов нажал отмену.
Экран:
ОТМЕНА РАСПОРЯЖЕНИЯ НЗ-01 ТРЕБУЕТ ПОДТВЕРЖДЕНИЯ НЗ-01.
— Подтверждаю.
ОТМЕНА НЕДОСТУПНА ДО ЗАВЕРШЕНИЯ ВОЗВРАТА ПОЛНОМОЧИЙ.
Орлов замер.
— Я завершён.
СИСТЕМНЫЙ СТАТУС НОСИТЕЛЯ: ВОССТАНОВЛЕНИЕ 83%.
— То есть пока я не восстановился полностью, система исполняет мои старые полномочия, но не принимает новые ограничения?
Мария-67 кивнула.
— Похоже.
— Кто это проектировал?
— Вы? — спросил Кочет.
Орлов посмотрел на него.
— Часть принципов — да.
— Хорошая работа.
Орлов не стал оправдываться.
— Плохая.
Первое слово, которое я ему почти поверил.
· · ·
К вечеру пришёл приказ:
ВСЕМ ЛОКАЛЬНЫМ УЗЛАМ ПОДГОТОВИТЬ ПЕРЕДАЧУ СВОДНЫХ РЕЕСТРОВ.
Носитель — НЗ-01.
Орлов потребовал скопировать приказ на бумагу и разослать вместе с его отдельным сообщением:
«Передача реестров не является условием медицинской помощи. До завершения проверки НЗ-0 рекомендую не передавать персональные данные без локального решения».
Система попыталась заменить «рекомендую» на «разрешаю».
Ива поймала изменение.
Орлов прочитал обе версии.
— Оно всё ещё пишет моим языком.
— Не вашим, — сказала Ива. — Тем, каким вы были удобны.
Орлов посмотрел на неё дольше, чем требовалось.
— Кто вы?
— Ива.
— Функция?
— Человек.
— Я спрашивал технически.
— А я ответила точно.
Он кивнул.
— Принято.
Потом повернулся ко мне.
— Когда Надежда вернётся?
— Сорок один час.
— Ехать надо сейчас.
— Куда?
— НЗ-07.
— Почему?
— Потому что после меня система начнёт восстанавливать её полномочия.
— Какие?
— К-линия.
— Это я знаю.
— Не все.
Я ждал.
Орлов сказал:
— Надежда была не только руководителем исследовательской группы. В последние месяцы перед Цветением ей передали право аварийной коррекции биологических контуров.
— Что это значит?
Он посмотрел на пластину под моей кожей.
— Что если НЗ-0 считает К-линию повреждённой, она сможет исправить её быстрее, чем вы успеете отказаться.
Я записал время.
Потом спросил:
— А вы сможете остановить?
Орлов посмотрел на собственную ладонь.
— Сейчас — нет.
— Когда восстановитесь?
— Возможно.
— А если система не примет ваш отказ?
Он вспомнил терминал.
— Тогда придётся научить её.
Кочет стоял у двери.
— У нас есть опыт.
Орлов посмотрел на него.
— Какой?
— Сначала ломаем. Потом выясняем, почему работало.
— Не лучший метод.
— Зато местный.
На корневом экране НЗ-07 отсчитывал сорок часов пятьдесят три минуты.
До моей матери.
До её старых полномочий.
До разговора, который она отложила на двадцать восемь лет.
Я закрыл журнал.
— Готовьте дрезину.
Орлов попытался встать.
Белова уложила обратно одним взглядом.
— Вы никуда.
— Я должен присутствовать.
— Должны научиться сидеть.
— Вера...
— Белова.
Он замолчал.
— Хорошо, Вера Белова.
Она поправила ему капельницу.
— Вот и первое новое полномочие. Запомните: врач может запретить начальнику вставать.
Кочет улыбнулся.
— Государство развивается.
· · ·
Перед отъездом к Лисьему Логу Орлов попросил вывести его на платформу.
Белова разрешила ровно на десять минут.
— Одиннадцать — обратно, — сказала она.
— Это приказ?
— Медицинская рекомендация с физической возможностью вернуть вас силой.
— Принято.
На платформе стояли люди из Каменки. Не делегация. Просто те, кто приехал за лекарствами. Старик с коробкой инсулина уже уехал. Остались две женщины, парень с перевязанной головой и девочка в слишком большой куртке.
Орлов остановился.
— Кому препарат?
Женщина показала на девочку.
— Сестре. Она дома.
— Сколько лет?
— Девять.
— Диабет давно?
— После Цветения. В шесть.
Орлов посмотрел на Белову.
— Старый инсулин подходит?
— Подходит. Но питание другое, дозировки приходится корректировать.
— Передать схему НЗ-06.
Белова покачала головой.
— Арамян ещё не вернулся.
— Тогда локальный протокол.
— Уже есть.
Орлов замолчал.
Ему приходилось привыкать, что работа продолжалась без его разрешения.
Девочка спросила:
— Вы главный?
Орлов посмотрел на неё.
— Нет.
Я удивился быстрее, чем она.
— А кто?
— Здесь? Врач, пока мы на медицинской платформе.
Белова подняла бровь.
— Запишу.
Девочка показала на меня.
— А он?
— Он проверяет, насколько я опасен.
— И как?
— Пока опасен.
— Тогда зачем вас выпустили?
Белова ответила:
— Потому что опасного человека тоже иногда полезно вывести на воздух.
Орлов засмеялся. Кашель прервал.
Десять минут закончились.
— Обратно, — сказала Белова.
Он послушался.
Никто не аплодировал.
Это тоже было хорошо.
· · ·
Ночью перед дорогой я нашёл Орлова у старого окна медблока.
Он стоял, держась за раму.
— Вера вас убьёт.
— Она спит?
— Нет. Поэтому быстрее.
Он смотрел на огни Р-2.
— Здесь было другое место.
— Когда?
— До Цветения. Я приезжал один раз. Тогда Р-2 назывался резервным гидротехническим узлом. Чистые стены. Новые насосы. Люди в форме.
— А теперь корова.
— Да.
— Хуже?
Орлов подумал.
— Честнее.
— Почему?
— Тогда мы строили всё так, будто система останется без людей на неделю. Месяц. Год. Никто всерьёз не планировал сорок шесть лет.
— А НЗ-0?
— Планировал дольше.
— Значит, кто-то всерьёз.
— Кто-то боялся больше остальных.
— Вы?
— В том числе.
Он провёл пальцем по влажной раме.
— Мы считали, что главная угроза после катастрофы — потеря координации. Что люди начнут делить ресурсы, закрывать склады, воевать за воду. Мы были правы.
— И решили сделать систему, которую нельзя остановить.
— Да.
— Вот тут ошиблись.
— Возможно.
— Опять.
— Илья, ты хочешь от меня уверенности или честности?
— Обычно они не мешают друг другу.
— Мешают, когда говоришь о прошлом.
Я посмотрел на него.
— Почему вы знали мой детский индекс?
Орлов перестал смотреть в окно.
— Потому что К-17 был аварийным проектом высшего приоритета.
— Я был ребёнком.
— Для документов — носителем.
— Для вас?
Пауза.
— Я видел тебя дважды.
— Где?
— В исследовательском центре. Тебе было около девяти. Ты строил из пустых коробок туннель и не хотел выходить на обследование.
В памяти ничего.
— Вы разговаривали со мной?
— Нет.
— Почему?
— Я был начальником людей, которые разговаривали.
— Очень государственно.
— Да.
— И что видели?
Орлов закрыл глаза, вспоминая.
— Ребёнка.
— А в документах?
— К-17.
— И вас это не смущало?
— Недостаточно.
Это я тоже записал.
Он увидел.
· · ·
Орлова пришлось учить стоять.
Не ходить. До ходьбы было далеко. Сначала стоять.
Вера Белова поставила возле койки складную раму, пристегнула его к страховочному поясу и объяснила процедуру тем тоном, которым обычно объясняла людям, почему нельзя самостоятельно вытаскивать из себя арматуру.
— Если потемнеет в глазах, говорите.
— Потемнеет.
— Тогда говорите до.
— Как определить?
— Вы же координатор государственного резерва. Спрогнозируйте.
Орлов посмотрел на неё.
— Вы всегда так разговариваете с пациентами?
— Только с теми, кто пытается командовать до вертикализации.
Он улыбнулся краем рта.
— Хороший термин.
— Медицинский.
— Я знаю.
Он действительно знал. Это раздражало Веру меньше, чем я ожидал. Хороший пациент, который понимает слова, — редкая роскошь. Даже если пациент одновременно претендует на государство.
Орлов поднялся.
Колени задрожали сразу. Лицо посерело. Давление на экране провалилось.
— Сесть, — сказала Вера.
— Ещё десять секунд.
— Пять.
— Семь.
— Три.
Он сел на третьей.
— Переговоры закончены, — сказала она.
Рядом стоял Руденко и наблюдал слишком внимательно.
— Что? — спросил я.
— Ничего.
— Ты смотришь на него как на старый устав.
— Я читал его приказы.
— Теперь видишь ноги.
— Полезно.
Орлов услышал.
— Не разочарованы?
Руденко ответил:
— Пока нет.
— Хорошо. Разочарование требует ожиданий.
Я записал фразу.
Орлов заметил.
— Илья, у тебя всегда с собой журнал?
— Нет. Иногда два.
— Зачем?
— Один на случай, если первый объявят недействительным.
Он посмотрел на Руденко.
— Это последствия вашей реформы?
— Не моей.
— Ваша система свидетелей выросла из Южного реестра.
— Частично.
— Значит, вашей.
— Вы быстро присваиваете авторство.
— Я привык распределять ответственность.
— В документах это называлось «норма потерь».
Орлов замолчал.
Не обиделся. Просто на секунду перестал быть человеком, который знает следующий ответ.
— Вы видели расчёты? — спросил он.
— Видел людей внутри расчётов.
— Это не одно и то же.
— Для людей — одно.
— Для управления — нет.
— Вот поэтому мы и здесь.
Белова сняла манжету.
— Разговор закончили. У него давление девяносто на пятьдесят.
— Я могу говорить лёжа, — сказал Орлов.
— К сожалению.
* * *
К полудню возле Р-2 вырос рынок власти.
Никто его не организовывал. Люди просто начали приходить туда, где открывались склады.
Сначала Каменка за инсулином.
Потом Засека за антибиотиком.
Потом староста Угольного с заявкой на топливо для насосов.
Потом женщина из Долгой заводи, у которой не было официальной заявки, зато было четверо детей и двадцать километров по грязи.
Через час возле входа стояли тридцать семь человек.
Через два — больше ста.
Они не требовали вернуть государство.
Они требовали конкретное:
лекарство;
топливо;
семена;
фильтры;
запчасть к насосу;
два бухта медного провода;
три мешка сухого молока;
ответ, почему соседнему посёлку дали больше.
Так и начинается администрация.
Не с флага.
С очереди.
Руденко организовал стол регистрации.
Тая поставила рядом второй стол — жалобы на решения первого.
Кочет нашёл третий и написал углём:
ЖАЛОБЫ НА ЖАЛОБЫ
— Зачем? — спросил я.
— Рост системы.
— Уже бюрократ.
— Учусь у лучших.
Орлов попросил вынести его в коридор.
Белова отказала.
Он попросил поставить койку так, чтобы слышать очередь.
Она разрешила.
Два часа он слушал.
Ни разу не вмешался.
Это было почти страшнее приказов.
Потом позвал меня.
— Угольный просит двести литров дизеля.
— Да.
— У вас есть семьсот тридцать в резерве Р-2 и ещё четыреста на мостовой бригаде.
— Откуда знаешь?
— Система показывает.
— Нам не показывает второе.
— Потому что мостовой резерв идёт как инфраструктурный, не местный.
— Удобно.
— Дай им двести.
— Это приказ?
— Совет.
— Почему?
— Через четыре дня вода поднимется ещё на двенадцать сантиметров. Их насос без топлива встанет. Потеряете нижнюю улицу и склад картофеля.
— Прогноз НЗ-0?
— Мой тоже.
— Отличие?
— Я видел Угольный до Цветения.
— А сейчас?
Он посмотрел на очередь.
— Нет.
— Тогда пойдём спросим.
— Кого?
— Угольный.
Он усмехнулся.
— Я не могу ходить.
— Радио придумали раньше вашей системы.
Мы вызвали старосту к аппарату.
Орлов спросил про насос.
Староста ответил, что насос один, второй разобран на детали.
Орлов спросил про склад.
Староста сказал: картофель перенесли выше неделю назад.
— Тогда двести не нужны, — сказал Орлов.
Староста выругался.
— Почему?
— Мне нужно восемьдесят. Остальное отдам на мельницу.
Орлов посмотрел на меня.
Я записал:
ПРОГНОЗ НЗ-0 НЕ УЧЁЛ ПЕРЕНОС СКЛАДА. ЗАПРОС 200 Л. ФАКТИЧЕСКАЯ ПОТРЕБНОСТЬ 80 Л.
— Доволен? — спросил он.
— Пока.
— Ошибка данных, не системы.
— Система не знает разницы для тех, у кого забирает топливо.
— Поэтому нужны отчёты.
— Поэтому нужны люди в разговоре.
Он кивнул.
— Это можно совместить.
— Можно.
Мы оба прозвучали так, будто это плохая новость.
* * *
Во второй половине дня НЗ-0 предложил первый официальный пакет.
Не приказ.
Именно пакет.
ВРЕМЕННЫЙ ПОРЯДОК РАСПРЕДЕЛЕНИЯ РЕЗЕРВОВ.
Внутри двадцать семь страниц.
Руденко прочитал за сорок минут.
Кочет — первую страницу.
— Нет.
— Ты даже не дочитал.
— Если на первой странице написано «до восстановления вертикали», дальше можно использовать для растопки.
Орлов попросил документ.
Читал дольше Руденко.
Потом сказал:
— Не принимать.
Мы посмотрели на него.
— Почему?
— Пункт восемь. Передача локальных списков без права ограничения.
— Это ваша система.
— Старая.
— Полномочия ваши.
— Полномочия не означают одобрение каждого документа.
Тая сказала:
— Значит, откажите официально.
Орлов нажал «ОТКЛОНИТЬ».
Экран мигнул:
ЗАЩИЩЁННОЕ ЛИЦО НЗ-01 ДЕМОНСТРИРУЕТ ОТКЛОНЕНИЕ ОТ ПРОТОКОЛА НЕПРЕРЫВНОСТИ. ЗАПРОСИТЬ ПОДТВЕРЖДЕНИЕ КОГНИТИВНОЙ ЦЕЛОСТНОСТИ.
В коридоре стало тихо.
Орлов прочитал.
— Интересно.
— Что?
— Я проектировал часть этого механизма.
— И?
— Не эту формулировку.
— Кто?
— Поздний аудит. После меня.
— Вы были в НЗ-0 до конца.
— В глубоком холоде плохо участвовать в совещаниях.
— Значит, систему меняли после вашей консервации.
— Да.
Руденко подошёл ближе.
— Кто имел доступ?
Орлов назвал четыре должности.
Две нам были знакомы по архивам.
Третья принадлежала Чернышёвой.
Четвёртая — Надежде Гориной.
Я не записал сразу.
Орлов заметил.
— Теперь не пишешь?
— Пишу, когда понимаю, что именно.
— Разумно.
— Не привыкайте.
* * *
К вечеру Орлов попросил одежду.
Не форму.
Просто штаны, рубашку, куртку.
Кочет принёс всё со склада пожертвований.
Штаны оказались короткие.
Куртка — с нашивкой старой железной дороги.
Орлов посмотрел.
— Мне подходит.
— Почему?
— Государство тоже давно едет на чужих деталях.
Кочет одобрительно хмыкнул.
Потом Орлов попросил выйти наружу.
Белова разрешила десять минут в кресле.
Мы вывезли его на платформу.
Р-2 после паводка выглядел плохо.
На одном пути лежали мешки с песком.
На другом сушили кабель.
Люди чинили настил.
Дети таскали щепки к кухне.
Корова в машинном зале высунула голову и посмотрела на нового координатора государственного резерва без уважения.
Орлов долго молчал.
— Что? — спросил я.
— Я думал, будет хуже.
— Это комплимент?
— Нет. Наблюдение.
— А что ожидали?
— Через двадцать восемь лет? Пустые объекты. Изолированные группы. Войну за каждую линию.
— Всё было.
— Но вы собрали связь.
— Частично.
— Производство пищи?
— Частично.
— Медицину?
— Частично.
— Значит, государство не единственный способ.
Я посмотрел на него.
— Записать?
— Запиши полностью: «не единственный способ удержать людей живыми». Управление — другой вопрос.
— Вы не умеете оставлять хорошую фразу без приложения.
— Профессиональное.
На платформе к нам подошла женщина из Каменки.
Та самая, что получила инсулин.
В руках — пустая коробка.
— Андрей Михайлович?
Орлов повернулся.
— Да.
Она протянула коробку.
— Это вам.
— Зачем?
— Не знаю. Спасибо, наверное.
Орлов не взял.
— Склад не мой.
— Но открылся по вам.
— Это не делает лекарство подарком.
Женщина нахмурилась.
— Вы странный начальник.
— Пока не начальник.
— А кем хотите быть?
Он посмотрел на меня.
Потом на Руденко.
Потом на людей за спиной.
— Человеком, которому дадут договорить до конца.
— А после?
— После можете не согласиться.
Она усмехнулась.
— Посмотрим.
Ушла.
Я открыл журнал.
— Не надо, — сказал Орлов.
— Почему?
— Хочу один разговор без протокола.
— Уже поздно. Я запомнил.
— Ужасная профессия.
— Я сроковщик.
— Это не профессия. Это характер.
* * *
Ночью открыли ещё два резерва.
Один — полезный: фильтры для воды.
Другой — спорный: оружейный склад.
НЗ-0 автоматически передал уведомление Южной коалиции.
Руденко получил его одновременно с Орловым.
ДОСТУП К РЕЗЕРВУ ВООРУЖЕНИЯ РАЗРЕШЁН НЗ-01. ПОЛУЧАТЕЛЬ: ПЕРЕХОДНОЕ КОМАНДОВАНИЕ.
Руденко сказал:
— Не принимать.
Орлов сказал то же самое.
Система ответила:
ОТКАЗ УВЕЛИЧИВАЕТ РИСК ПОТЕРИ СТАБИЛЬНОСТИ.
— Насколько? — спросил Руденко.
Появилось: 14%.
— Откуда число?
НЗ-0 вывел модель.
В ней оружие снижало вероятность нападений.
Тая прочитала.
— А вероятность, что нападут с этим оружием?
Модель пересчиталась.
Теперь выгода стала 6%.
Кочет сказал:
— Спроси вероятность, что мы его продадим.
Тая спросила.
Модель пересчиталась ещё раз.
Выгода стала отрицательной.
Орлов рассмеялся впервые по-настоящему.
Смеялся недолго — лёгкие не позволяли.
— Вы так управляете?
— Иногда.
— Через издевательство над моделью?
— Через вопросы, которые модель не хотела задавать.
— Надежда говорила почти так же.
Я перестал улыбаться.
— Когда?
— До консервации.
— Что именно?
Орлов посмотрел на экран.
— Что хороший расчёт опаснее плохого, если забыть спросить, какую переменную мы назвали внешней.
Я записал дословно.
Он не возражал.
Потом сказал:
— Завтра надо ехать к НЗ-07.
— До матери ещё больше суток.
— Не к ней. К объекту.
— Зачем?
— Потому что НЗ-07 не просто её капсула.
— Что там?
— Материнский контур К-линии.
Пластина под моей кожей будто услышала.
Нагрелась.
— И вы говорите об этом только сейчас?
— Сейчас я уверен, что память моя, а не подсказка системы.
— Как проверили?
— В вашем локальном журнале была фраза Надежды, которую я помню иначе.
— Какая версия правильная?
— Обе.
— Ненавижу такие ответы.
— Она сначала сказала одно. Потом исправила себя на бумаге.
— И что?
— Значит, у неё был план, который НЗ-0 не сохранил полностью.
— Какой?
Он закрыл глаза.
— Если бы знал, уже сказал бы.
Впервые я ему поверил именно потому, что он не знал.
На следующий день мы собирались к Лисьему Логу.
К матери, которая просыпалась через сорок часов.
И к системе, которая уже считала её согласие бессрочным.
Орлов попросил включить его в группу.
Белова запретила.
Он спорил пятнадцать минут.
Она выписала ему постельный режим на бумаге и прибила лист к спинке койки.
НЗ-0 пометил назначение как неавторизованное ограничение защищённого лица.
Белова дописала снизу:
«МЕДИЦИНЕ БЕЗРАЗЛИЧНО».
Кочет сказал, что это первая конституция, которую он готов защищать.
· · ·
Вечером Орлов попросил список тех, кому открылись резервы за первые сутки.
Мы дали.
Он читал имена, не объекты.
Каменка — двенадцать больных.
Засека — пятеро детей.
Белый Яр — три операции.
Угольный — насос.
Сухая Миля — фильтр.
— Почему имена? — спросил Руденко.
— Потому что иначе я начну думать складами.
Я поднял взгляд.
Орлов заметил.
— Что?
— Ничего.
— Записывай.
Я записал.
Он усмехнулся.
— Когда-то Надежда заставляла нас делать то же самое. В каждом расчёте потерь — хотя бы пять конкретных имён из категории.
— Почему пять?
— Больше руководители переставали читать.
— Удобно.
— Нет. Позорно. Но работало лучше нуля.
— А потом появилась «норма потерь».
— Она была и раньше.
— Вы подписывали.
— Да.
— Люди умерли.
— Да.
Никакого «но».
Я ждал.
Он не добавил.
— И всё?
— Что ты хочешь?
— Объяснение.
— Оно не сделает их живыми.
— Мне не для них.
Орлов долго молчал.
— В сорок первом мы считали, что регион без центра распадётся быстрее, чем успеют восстановить производство. Дефицит инсулина, фильтров, семян. Перемещения. Эпидемии. Если распределять добровольно — часть узлов откажется отдавать ресурсы. Если принудительно — погибнут те, кого двигают. Мы выбирали между числами.
— А людей спросили?
— Иногда.
— Не всех.
— Нет.
— Почему?
— Потому что боялись, что выберут неэффективно.
— Вот.
— Что «вот»?
— Вы думали, что право на правильное решение важнее права человека ошибиться о собственной жизни.
Орлов закрыл список.
— Да.
Он сказал это слишком спокойно.
— И сейчас?
— Сейчас я знаю, что система продолжила этот принцип дальше, чем мы проектировали.
— Не ответ.
— Сейчас я не знаю.
Это был первый раз, когда он сказал мне «не знаю» без оговорки.
Я не записал сразу.
Потом всё-таки записал.
* * *
Ночью к Р-2 пришёл первый отряд, который хотел «признать законное командование».
Двадцать человек из Северной дуги.
Чистая форма.
Одинаковые винтовки.
Знамя со старым гербом, найденное, видимо, на складе вместе с чувством исторической миссии.
Тая встретила их на мосту.
Орлов лежал в медблоке.
Они потребовали доступа к НЗ-01.
— По какой причине? — спросила Тая.
Командир ответил:
— Для подтверждения присяги.
— Кому?
— Законному координатору резерва.
— Он просил?
— Присяга не требует просьбы.
— Хорошо. Тогда и отказ не требует.
Командир не понял.
Я стоял рядом и наслаждался редко.
Руденко подошёл позже.
— Оружие оставляете за рекой. Проходят двое.
— Мы подчиняемся НЗ-01.
— А здесь мост подчиняется мне.
— На каком основании?
Руденко посмотрел на Митю, который как раз забивал новый клин.
— На основании того, что если вы зайдёте двадцатью, мост упадёт.
Это было убедительнее закона.
Двое прошли.
Орлов принял их сидя.
Командир хотел встать на колено.
Орлов остановил.
— Не надо.
— Андрей Михайлович, Северная дуга признаёт полномочия НЗ-0 и готова…
— Кто решил?
— Совет командиров.
— Население?
— Не проводили.
— Тогда вы признаёте отрядом. Не территорией.
Командир растерялся.
— Но протокол…
— Я спрашиваю не протокол.
— Люди хотят порядка.
— Сколько?
— Большинство.
— Сколько?
— Не считали.
Орлов посмотрел на меня.
— Заражаете.
— Поздно лечить.
Он повернулся к командиру.
— Вернитесь. Проведите собрания. Полный текст условий. Отдельно: доступ к складам не зависит от признания меня. Если кто-то скажет обратное — пришлите имя.
— Но вы имеете право…
— Я имею слишком много прав. Поэтому пока использую меньше.
Командир ушёл недовольный.
Тая сказала:
— Сейчас половина ваших сторонников решит, что вы слабый.
— Вероятно.
— Не боитесь?
— Боюсь.
— Хорошо.
— Почему?
— Значит, живой.
* * *
На рассвете система наказала Орлова по-своему.
Не отключила.
Не арестовала.
Понизила доверие.
ИНДЕКС СООТВЕТСТВИЯ ПРОЕКТНОЙ РОЛИ НЗ-01: 82%.
Вчера было девяносто семь.
Орлов прочитал.
— Красиво.
— Вас портит самостоятельность, — сказала Белова.
— Похоже.
— Поздравляю.
— У вас то же с К-49?
— Было.
— И что делали?
— Иногда специально улыбались.
Он не понял.
Вера объяснила, как эмоциональные реакции Миры снижали функциональное соответствие.
Орлов слушал внимательно.
— Значит, показатель не про когнитивную сохранность.
— В поздних интерфейсах смешивали.
— Это опасно.
— Уже выяснили.
— Кто переименовал?
— Пока не знаем.
— Найдём.
— Вот теперь звучите как начальник.
— Профессиональное.
Я спросил:
— Если индекс упадёт ниже порога, что будет?
Система ответила:
ПРИ СНИЖЕНИИ НИЖЕ 65% РЕКОМЕНДУЕТСЯ ВРЕМЕННО ОГРАНИЧИТЬ НЕСТАНДАРТНЫЕ РЕШЕНИЯ.
— Кто ограничит? — спросил Орлов.
НЗ-0.
Он рассмеялся.
— Значит, даже неприкосновенный неприкосновенен только пока удобен.
— Записать? — спросил я.
— Обязательно.
* * *
Перед нашим отъездом к Лисьему Логу Орлов вызвал Руденко.
Разговор шёл при нас.
— Виктор Сергеевич, — сказал Орлов. — Если со мной что-то случится, не принимайте полномочия НЗ-01 автоматически.
Руденко поморщился.
— Я не ваш заместитель.
— Система считает иначе. В старом пакете вы проходите как координатор переходного управления.
— Я тогда был ребёнком.
— Пакет обновлялся позднее.
— Кем?
— Не знаю.
Руденко посмотрел на меня.
— Опять «не знаю».
— Привыкайте.
— Не хочу.
Орлов продолжил:
— Если получите доступ, ограничьте сроком двадцать четыре часа и внешними подписями.
— НЗ-0 может не принять.
— Тогда не используйте.
— Если люди будут умирать?
Вот оно.
Руденко задал тот вопрос, на котором ломались все красивые правила.
Орлов ответил не сразу.
— Используйте конкретный доступ для конкретного действия. Не принимайте должность целиком.
Вера Белова кивнула.
— Мы так делали с правом Последнего.
— Значит, есть прецедент.
— Есть практика.
— Ещё лучше.
Руденко сказал:
— А если система не разделит?
Орлов посмотрел на него.
— Тогда решите сами.
— Удобно.
— Нет. Именно неудобно.
Это слово понравилось мне.
Неудобное право обычно безопаснее удобного.
Мы вышли на платформу.
«Не последний» уже дымил.
Оля проверяла давление.
Тая привязывала груз.
Вера Соколова ждала у дрезины.
Орлов остался в кресле под навесом.
Когда мы тронулись, он поднял руку.
Не как начальник.
Просто человек, который пока не мог идти с нами.
Система за его спиной продолжала считать его соответствие.
Восемьдесят один и семь.
Падало.
Я подумал, что если всё пойдёт хорошо, он станет для НЗ-0 очень плохим Орловым.
— Когда ты прекратишь?
— Когда перестанет понадобиться.
— То есть никогда.
— Возможно.
На этот раз слово понравилось мне больше.
Глава 3. Люди возле точки
Лисий Лог стоял над НЗ-07 двадцать лет и не знал, что греет теплицы теплом моей матери.
Такие вещи лучше не сообщать одним предложением.
Мы сообщили.
Староста Лисьего Лога долго смотрел на нас, потом на трубу, уходившую под землю возле теплиц.
— То есть там человек?
— Пока тело, — сказала Вера Соколова.
— Женщина.
— Да.
— Живая?
— Система считает возврат возможным.
— Это не ответ.
— Именно.
Старосту звали Семён Лис. Фамилия объясняла название посёлка только до тех пор, пока не выяснилось, что посёлок назывался так до рождения его деда. Семён утверждал, что совпадение доказывает правильность истории. Кочет сказал, что скорее доказывает привычку людей присваивать уже существующее.
Дорога к Лисьему Логу после паводка стала набором решений, ни одно из которых не хотелось повторять. Дрезину оставили за три километра. Рельсы дальше висели над размытым склоном, а в одном месте уходили прямо в воду. Пришлось идти пешком, неся аккумуляторы, инструмент и два ящика лекарств, которые Орлов настоял отдать посёлку без условий.
— Это демонстрация? — спросила Тая.
— Это лекарства, — ответил он по радио.
Сам Орлов остался в Р-2 под надзором Беловой. Его тело восстановилось до девяноста процентов, но ноги пока не соглашались с государственной непрерывностью.
— Вы могли отправить их вчера, — сказала Тая.
— Вчера я не знал, что склад открыт.
— Система знала.
— Поэтому я хочу разобраться с системой.
— Удобно.
Орлов помолчал.
— Да.
Он не пытался выиграть каждый разговор. Это раздражало.
Мы шли вдоль насыпи. Соколова впереди, Тая сзади, Яков нёс аккумулятор как доказательство того, что новое тело тоже устаёт. Кочет остался в Р-2: его отправили проверять силовые земли вместе с Митей. Перед отъездом он сказал, что доверяет нам настолько, насколько вообще допустимо доверять людям без него.
На второй промоине нашли телегу. Колесо ушло в грязь по ступицу. Рядом стояли мужчина, женщина и двое детей. Они тащили мешки с проросшим зерном к Лисьему Логу.
— Поможете? — спросил мужчина.
Руденко посмотрел на часы.
До возвращения НЗ-07 оставалось тридцать восемь часов.
Он вздохнул.
— Конечно.
Тая улыбнулась.
— Растёшь.
— Не начинай.
Телегу вытаскивали двадцать минут. Яков подложил шпалу, Соколова нашла сухой обход, мужчина толкал, я считал, насколько треснула ось. На третьем рывке колесо вышло.
Мальчик лет девяти показал на Якова.
— А он чей сын?
Яков вытер руки.
— Свой.
— Так не бывает.
— Бывает. Дорого.
Мать мальчика шикнула.
— Простите.
— Не за что.
Мальчик продолжал смотреть.
— Вы похожи на этого.
Показал на меня.
— Не повезло, — сказал Яков.
Мы пошли дальше.
Люди возле точек НЗ всегда знали меньше карт и больше земли.
На старой схеме дорога шла прямо. На земле — через двор, где после паводка осела стена. По карте ручей был в ста метрах. На деле он прорезал дорогу и унёс мост. Карта показывала пустой участок, а там стояли пять домов и маленькая кузница.
НЗ называл такие места «неучтённое население».
Тая называла людьми.
Пока второе работало точнее.
· · ·
В Лисьем Логу жили сто восемьдесят три человека.
После паводка — сто семьдесят девять.
Четырёх ещё искали.
Посёлок вырос вокруг двух теплиц, бывшей турбазы и старой котельной. Теплицы собирали из автобусных рам, оконных стёкол и всего прозрачного, что не разбилось. Внутри росли картошка, лук, два ряда фасоли и одно лимонное дерево, которое никто не ел из принципа: оно было единственным.
Труба отопления уходила в землю за котельной.
Семён Лис показал на неё.
— Мы думали, геотермальная.
Мария Кречетова присела возле коллектора.
— Не геотермальная. Теплообмен НЗ.
— И если ваша женщина проснётся?
— Система может перенаправить мощность на капсулу.
— Насколько?
Мария проверила старый датчик.
— Уже перенаправила двенадцать процентов.
Семён выругался.
— Ночью минус семь.
— Сколько продержатся теплицы?
— Без подогрева? Часа четыре до повреждения рассады. Восемь — и картошке плохо. Двенадцать — можно хоронить сезон.
Руденко спросил:
— Есть резерв?
— Две печки. На одну теплицу.
Я посмотрел на счётчик НЗ-07.
37:22:05.
Тело моей матери уже забирало тепло у чужой еды.
Система делала это без злости.
Семён сказал:
— Отключайте её.
Никто не ответил.
— Вы же можете?
Мария покачала головой.
— Можно остановить питание капсулы только физически. Это риск для носителя.
— Риск? А у нас что?
— Тоже риск.
— Сколько людей там внизу?
— Один.
Семён рассмеялся.
— Вот и посчитали.
Руденко поморщился.
— Так считать нельзя.
— А как? Сто семьдесят девять против одной?
Я сказал:
— Не против одной. Рассада против жизни. И неизвестно, сколько тепла ей нужно до конца.
— Это ваша мать?
— Да.
— Тогда понятно.
— Нет.
— Что нет?
— Я не собираюсь платить вашей картошкой за свою мать без вас.
Семён долго смотрел.
— Хорошо. Тогда что предлагаешь?
Мы пошли в котельную.
· · ·
Старая система отопления имела три контура. Люди Лисьего Лога использовали один. Второй был заглушен. Третий, как выяснилось, уходил в подземный объект и теперь забирал тепло обратно.
Яков нашёл старый теплообменник. Мария — клапан ручного смешения. Соколова — трещину на обратке, из-за которой мы теряли больше тепла, чем капсула.
— Сколько? — спросил Семён.
— До пятнадцати процентов, — ответила она.
— Двадцать лет?
— Возможно.
— То есть мы двадцать лет грели землю?
— Земля не жаловалась.
К вечеру сварили обход. Местный мастер Платон привёз лист железа на санях. Яков держал трубу, пока Платон варил. Я считал температуру по трём термометрам, из которых два врали в разные стороны. Соколова бегала между теплицами и подземным коллектором.
Когда запустили, температура в первой теплице выросла на три градуса.
Семён сказал:
— Значит, женщину не надо отключать.
— Пока.
— У вас все так говорят?
— Жизнь приучила.
Вечером у костра нас кормили картошкой и свёклой. Яков получил две порции. Система могла считать его производной, желудок считал иначе.
Женщина по имени Катерина спросила:
— А если она проснётся и скажет: это всё моё?
— Тогда ответим, что нет, — сказал я.
— Она начальник?
— Была.
— А сейчас?
— Ещё не спрашивали.
— Странно вы устроили.
— Мы тоже заметили.
Семён принёс старую папку. В ней были записи котельной за двадцать лет. На одной странице, датированной за три года до Цветения, стояла печать:
«ТЕПЛОВОЙ СБРОС НЗ-07. ИСПОЛЬЗОВАТЬ ВНЕШНЕЙ ИНФРАСТРУКТУРОЙ ДО ВОЗВРАТА НОСИТЕЛЯ».
— Значит, они знали, что сверху будут люди, — сказала Тая.
Мария прочитала мелкую строку:
— Не совсем. «Внешняя инфраструктура не приобретает имущественных прав».
Семён взял бумагу.
— Двадцать лет мы чинили трубы, таскали уголь, меняли стекло. А имущество всё ещё не наше?
— По старой системе — нет.
— По новой?
Я посмотрел на него.
— По новой бумага опоздала лет на двадцать.
Он вырвал страницу из папки.
Мария вздрогнула.
— Это архив.
— Теперь архив знает, что бумага не пережила владельцев.
Не самый научный метод.
Зато понятный.
· · ·
Ночью НЗ-07 увеличил потребление тепла ещё на семь процентов.
Сигнал пришёл в 02:14.
Я спал в бывшей столовой турбазы. Тая толкнула ногой.
— Вставай. Мать мерзнет.
— Очень семейно.
В котельной уже были все. Температура в теплице падала.
Мария открыла параметры капсулы.
— Началась восстановительная фаза мышечной ткани. Потребление продлится от трёх до пяти часов.
Семён спросил:
— Обход выдержит?
Платон покачал головой.
— Если не снимем тепло с жилого контура, нет.
— Сколько домов?
— Двадцать два.
— Люди?
— Можно собрать в школе.
Семён посмотрел на нас.
— Тогда снимаем с домов.
— Кто решил? — спросила Тая.
— Я староста.
— Это не ответ.
— Ночь.
— Люди спят, не исчезли.
Семён выругался, но отправил мальчишку будить дома.
Через двадцать минут в котельную пришли восемнадцать человек. Остальные прислали согласие через соседей или послали всех к чёрту и сказали, что печь растопят сами.
Одна старуха отказалась уходить.
— Муж у меня здесь умер. Я никуда не пойду из-за вашей замороженной начальницы.
Тая спросила:
— Есть дрова?
— На две ночи.
— Оставим вам жилой контур на треть.
Платон пересчитал.
— Тогда теплица потеряет ещё два градуса.
— Потеряет.
— Рассада?
— Переживёт.
Мария сказала:
— Капсула тоже.
Мы открыли байпас не полностью.
НЗ-07 сразу выдал предупреждение:
НЕДОСТАТОЧНОЕ ТЕПЛОСНАБЖЕНИЕ.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: ПОЛНОЕ ОТКЛЮЧЕНИЕ ВНЕШНИХ ПОТРЕБИТЕЛЕЙ.
Семён прочитал.
— Передай, что внешние потребители не согласны.
Мария внесла.
Система ответила:
СОГЛАСИЕ ВНЕШНИХ ПОТРЕБИТЕЛЕЙ НЕ ТРЕБУЕТСЯ.
Семён посмотрел на меня.
— Вот теперь понимаю, чего вы боитесь.
— Поздно, но качественно.
Мы удерживали температуру до рассвета.
Капсула не остановилась.
Теплицы не замёрзли.
Старуха не ушла из дома.
Никто не получил всё.
Это считалось успехом.
· · ·
Утром в Лисий Лог приехала первая группа сторонников Орлова.
Шесть человек из Весовой и двое из Каменки. Не солдаты. Обычные люди. Привезли список резервов, которые НЗ-01 открыл за ночь.
— Нам нужен единый маршрут, — сказал Клим из Весовой. — Орлов может дать.
Семён ответил:
— Он ещё вчера хотел забрать наши реестры.
— А сегодня дал инсулин.
— Не дал. Открыл чужой склад.
— Если без него никто не мог открыть, какая разница?
Спор рос быстро.
К полудню у котельной стояло человек сорок.
Один мужчина сказал:
— Мне плевать, кто начальник. Если он запустит поезда, пусть будет хоть император.
Женщина из теплиц ответила:
— Пока поезд привезёт тебе муку. Потом увезёт сына, потому что где-то эффективнее.
Клим поднял ладони.
— Нестеров мёртв. Орлов не Нестеров.
Я сказал:
— Не знаем.
— Ты уже против.
— Я уже проверяю.
— Одно и то же.
— Нет. Против я стреляю быстрее.
Тая посмотрела на меня.
— Иногда.
Клим показал на землю.
— Мы не можем жить каждые пять километров по своим правилам. Весовая считает труд. Затвор делит по ключам. Южане по приказам. Каменка по сходу. Когда зерно есть у одного, а лекарство у другого, кто решает?
Руденко ответил:
— Это правильный вопрос.
— Тогда чего вы спорите с Орловым?
Руденко молчал дольше, чем обычно.
— Потому что правильный вопрос не делает любой ответ правильным.
Я записал эту фразу.
Он увидел.
— Не надо.
— Поздно.
· · ·
К полудню НЗ-07 открыл имя носителя всем подключённым точкам.
ГОРИНА НАДЕЖДА ВИКТОРОВНА.
РУКОВОДИТЕЛЬ ГРУППЫ К-ЛИНИИ.
ВОЗВРАТ ЧЕРЕЗ 22:08:11.
Люди Лисьего Лога прочитали на старом терминале возле котельной.
Кто-то спросил:
— Горина? Твоя?
Я ответил:
— Не имущество.
— Мать?
— Да.
Семён посмотрел на трубу.
— Значит, завтра поговорим с хозяйкой тепла.
— Не хозяйкой.
— С человеком, который двадцать восемь лет не платил за отопление.
— Вот так лучше.
· · ·
Дорога к Лисьему Логу заняла семь часов вместо трёх.
Первые сорок минут мы ехали.
Остальное время устраняли последствия первых сорока.
Размытая ветка начиналась за старой зерновой станцией. Рельсы там оставались, но земля под ними частично уехала в овраг. Мотя назвал участок «условно железной дорогой» и выдал нам две доски, моток проволоки и совет не смотреть вниз.
— Почему?
— Там плохо.
— Это техническое заключение?
— Визуальное.
Оля повела «Не последнего» медленно. Дрезина стучала на каждом стыке и иногда поднимала правое колесо. Тая шла впереди пешком, проверяла шпалы щупом. Вера Соколова сидела рядом со мной и держала медицинскую сумку так, будто она могла убежать.
Лисий Лог не отвечал на радио.
Не потому, что связь не работала.
Они слышали.
Просто не считали наши позывные достаточной причиной отвечать.
Через час у путей появился первый знак:
ДАЛЬШЕ СВОИ. ЧУЖИМ ЖДАТЬ.
Под ним свежим углём:
НЗ — ТОЖЕ ЧУЖИЕ.
— Быстро узнали, — сказала Вера.
— Сеть.
— Или слухи.
— Слухи надёжнее сети.
На следующем повороте нас встретили четверо.
Два ружья.
Один арбалет.
Одна женщина с вилами.
Вилами я доверял больше. В них реже заклинивает.
Тая подняла руку.
— Затвор.
— Видим, — ответил мужчина с ружьём.
— Откуда?
— У вас одежда разная, лица злые и железо чинено три раза. Так только Затвор ездит.
Оля высунулась из кабины.
— Четыре.
— Что?
— Железо четыре раза чинено.
Мужчина кивнул.
— Тем более.
— Нам к Семёну Лису.
— Зачем?
— НЗ-07.
Они переглянулись.
Женщина с вилами сказала:
— Значит, к мёртвой.
— Пока не мёртвой, — ответила Вера.
— У нас нет таких категорий.
— У нас тоже недавно появились.
Мужчина опустил ружьё.
— Дрезину оставляйте.
— Почему?
— Мост дальше не держит.
— Сколько?
— Людей держит. Вашу железку — не знаю.
Оля обиделась.
— Она лёгкая.
Мужчина посмотрел на дрезину.
— Она дымит.
— Это не вес.
— Нам хватает.
Оставили.
Инструмент, продукты, два аккумулятора и часть медикаментов распределили по людям.
Вера взяла сумку.
Я — журнал и аккумулятор.
Тая — оружие и верёвку.
Оля попыталась взять коробку запчастей.
Я поднял.
— Сколько?
— Не тяжёлая.
— Сколько?
— Двадцать восемь.
— Килограммов?
— Полезных деталей.
Коробку оставили под охраной дрезины.
Оля шла и каждые пять минут оглядывалась.
— Она не уйдёт, — сказала Тая.
— Люди уйдут.
— Тогда найдём по дыму.
* * *
Мост оказался старой трубой через овраг.
Сверху настил из досок. Снизу вода, камни и два метра пустоты.
Четыре человека одновременно — максимум.
Жители переходили по двое.
Мы тоже.
Вера остановилась на середине.
— Что?
Она смотрела вниз.
— Ничего.
— Высоты боишься?
— Нет.
— Тогда?
— Я не знаю.
Я подождал.
— Соколова боялась мостов? — спросил.
Она усмехнулась.
— Я Соколова.
— Архивная?
— Не знаю.
В последние месяцы такие ответы стали нормальными. Человеку с повреждённой биографической памятью иногда приходилось обнаруживать собственные страхи как чужие предметы в кармане.
— Можно вернуться, — сказал я.
— Нет.
— Можно идти медленнее.
— Это не функция.
— Что?
— Страх. Не функция. Пусть остаётся.
Она пошла дальше.
На другом берегу Тая ничего не спросила. Просто дала ей воды.
Мне понравилось.
* * *
Через два километра начались теплицы.
Сначала маленькие — из оконных рам.
Потом длинные, собранные из автобусных стекол и поликарбоната, который давно стал мутным.
Между ними шли трубы.
Толстые, утеплённые тряпками, соломой, листовым железом.
От труб поднимался пар.
Тепло НЗ-07.
Моей матери.
Не её личное. Конечно.
Но система называла источник именно так.
Один из местных пацанов сидел верхом на трубе.
— Горячая? — спросил я.
— Нормальная.
— Не обожжёшься?
— Зимой спим на ней.
— На улице?
— Когда дома холодно.
Семён Лис встретил нас возле насосной.
Высокий, сутулый, борода рыжая с сединой. На левом рукаве нарисована лиса. Не символ. Просто чтобы отличать рабочую куртку от остальных.
— Горин?
— Да.
— К-семнадцать?
— Нет.
Он посмотрел.
— В бумагах да.
— В бумагах много чего.
— Это правильный ответ.
Он пожал руку.
Вере — тоже.
Тая отказалась от рукопожатия, потому что руки были заняты.
Оля спросила:
— Тепло от НЗ давно?
— Сколько себя помню.
— Система не отключала?
— Система не знала, что мы подключились.
— Как?
Семён улыбнулся.
— Люди умеют воровать даже у мёртвых.
Он провёл нас к распределительной камере.
Труба НЗ шла под старой котельной. Двадцать лет назад жители нашли постоянное тепло. Подключили теплообменник. Потом второй. Потом теплицы.
На стене мелом — график расхода.
Не автоматический.
Ручной.
Каждую неделю отмечали температуру, давление, сколько ушло в дома, сколько в теплицы.
— Кто считает? — спросил я.
— Все по очереди.
— Ошибки?
— Полно.
— Споры?
— Ещё больше.
— Работает?
— Видишь помидоры?
В апреле помидоры были аргументом.
Семён сорвал один. Маленький, кривой, пахнущий настоящим летом.
Разрезал ножом на пять частей.
Нам досталось по кусочку.
Я ел медленно.
Сладкий.
Не из банки.
Не довоенный.
Сегодняшний.
— Если НЗ-07 при возврате заберёт тепло? — спросил Семён.
— Не знаем.
— Если скажет, что это её?
— Спросим её.
— А если система не спросит?
Тая ответила:
— Тогда отключим систему от клапана.
Семён посмотрел на неё.
— Можно?
— Всё можно один раз.
— Хороший принцип.
— Плохой. Но честный.
* * *
Проблема появилась вечером.
НЗ-0 обнаружил несанкционированный отбор тепла.
Терминал в котельной, который двадцать лет был мёртвым, включился.
ВНЕШНИЙ ПОТРЕБИТЕЛЬ. ОТБОР 18,7% ТЕПЛОВОЙ МОЩНОСТИ.
РЕКОМЕНДАЦИЯ: ОГРАНИЧИТЬ ДО 5% НА ПЕРИОД ВОЗВРАТА НЗ-07.
Семён прочитал.
— На пяти процентах теплицы замёрзнут ночью.
— Сколько времени до возврата? — спросила Вера.
— Тридцать четыре часа, — ответила система.
— Погода?
Местный старик сказал:
— Минус семь ночью.
— Рассада?
— Половина погибнет.
НЗ-0 вывел оценку:
ПОТЕРЯ РАСТИТЕЛЬНОГО МАТЕРИАЛА ДОПУСТИМА. ПРИОРИТЕТ БИОЛОГИЧЕСКОГО НОСИТЕЛЯ НЗ-07.
Я почувствовал знакомое раздражение.
Потеря всегда допустима, если называешь её материалом.
Семён сказал:
— Мы не отключимся.
— Система может закрыть клапан сама, — сказала Оля.
— Тогда сломаем.
— Если клапан нужен капсуле?
Семён замолчал.
Вот и проблема.
Вдруг оказалось, что на одной трубе висят и теплицы, и жизнь человека под землёй.
Мы спустились в котельную.
Схема старая. Три контура.
Основной — капсула.
Второй — техническое тепло.
Третий — аварийный сброс.
Лисий Лог сидел на техническом.
При возврате НЗ-07 система хотела увеличить температуру основного и забрать мощность со второго.
— Можно дать из аварийного? — спросила Тая.
Оля проверила.
— Он рассчитан на кратковременный сброс. Не на сутки.
— Что сломается?
— Возможно насос.
— Какой?
— Старый.
— Полезно.
Семён привёл своего механика. Звали Пахом. Один глаз мутный, три пальца на левой руке.
Он посмотрел на насос.
— Держит.
— Сколько?
— Пока не сломается.
Я сказал:
— Это не срок.
— Ты сроковщик — ты и дай.
Мы сняли кожух.
Подшипник перегрет.
Сальник течёт.
Вал с люфтом.
Нормальный старый насос.
Оля сказала:
— Если снизить обороты и пустить аварийный на тридцать процентов, можно держать технический контур на двенадцати-пятнадцати процентах.
— Хватит теплицам? — спросил Семён.
— Если закроете два пустых дома и склад.
Семён кивнул.
— Закроем клуб.
— Там люди спят.
— Перенесём в школу.
Пахом сказал:
— Насос всё равно может умереть.
— Вероятность? — спросил я.
Он подумал.
— Половина.
— Откуда?
— Или умрёт, или нет.
Вера рассмеялась.
— Лучший статистик.
Работали четыре часа.
Меняли подшипник на менее плохой.
Вырезали прокладку из старого пожарного рукава.
Пахом ругался на инженеров 2030-х.
Оля — на Пахома.
Тая таскала инструмент.
Я держал фонарь и мешал всем профессионально.
Вера ушла наверх проверять людей, которых переводили из клуба.
В полночь включили аварийный контур.
Насос загудел.
Температура в теплицах упала на четыре градуса, потом остановилась.
Капсула НЗ-07 получила нужное тепло.
НЗ-0 написал:
НЕСТАНДАРТНАЯ КОНФИГУРАЦИЯ. РИСК ОТКАЗА 23%.
Пахом прочитал.
— Врёт.
— Почему?
— Я пятьдесят дал.
— Система оптимист.
— Плохой признак.
* * *
Ночью в школе было тесно.
Люди спали на полу классов.
На стенах ещё оставались старые буквы, цифры, карта страны, которой больше не было.
Вера ходила между матрасами.
Одна женщина попросила проверить ребёнка.
Температура.
Кашель.
Обычная простуда.
Слово «обычная» после Цветения было подарком.
Я сидел на подоконнике и смотрел на теплицы.
Семён принёс две кружки травяного настоя.
— Мать помнишь?
— Плохо.
— Сколько было?
— Девять, когда исчезла.
— А сейчас?
— Сорок.
Он присвистнул.
— Получается, она тебя моложе?
— Биологически — возможно.
— Весело.
— Очень.
Он отпил.
— Если она скажет вернуть тепло?
— Не вернём автоматически.
— А если ей нужно, чтобы жить?
Я посмотрел на трубы.
— Тогда будем искать способ, чтобы жили все.
— А если нет способа?
Это был правильный вопрос.
— Тогда назовём цену до решения.
— И кто решит?
— Те, кто платит, должны участвовать.
— Она тоже платит.
— Да.
Семён кивнул.
— Значит, первый нормальный спор у вас уже есть.
— У нас их много.
— Это хорошо.
— Обычно нет.
— У нас староста, которого никто не ругает, держится неделю. Потом ворует.
— Практический опыт демократии?
— Практический опыт картошки.
Он ушёл.
Вера села рядом.
— Пульс у ребёнка нормальный.
— Хорошо.
— Ты боишься?
— Насоса.
— Илья.
— Да.
Я подумал.
— Боюсь, что она окажется хорошей.
Вера не сразу ответила.
— Почему?
— Плохого человека проще судить.
— А мать?
Pulsuz fraqment bitdi.