Kitabı oxu: «Ад гонится за мной»

1

Ад гонится за мной. Хватает за ноги. Плюёт мне в спину. Инфернально гогочет. Я затылком ощущаю на себе его зловещий взгляд. Ещё немного, и он схватит меня своими когтистыми конечностями, утащит обратно в пекло, в преисподнюю. Я обречена на вечные страдания, на чудовищные муки, на зверские истязания.

Почему душа бессмертна? Душа требует от меня чувств. Если её не будет во мне, я буду безмерно счастлива. Я желаю ей гибели, я хочу разорвать её на куски! Я больше не вынесу боли, я не смогу успокоить её оглушительный плач.

Мне нет дороги назад. У меня нет ничего. У меня нет никого. У меня нет дома. Нет корней. Нет прошлого и настоящего. У меня есть только путь в будущее, путь к свету, путь к раю. Я ведь даже не знаю, что есть рай, но я его чувствую. Рай — это то, что заставляет трепетать сердце, то, что с радостью поглощает человека целиком; то, что заставляет умиротворённо улыбаться. Рай — это мир, покой и гармония в душе человека, это отсутствие адского зловонного дыхания за спиной. Ад — это вершина безобразного, это горечь и страдания моей искажённой души. Ад, как капля яда, попал в мою когда-то невинную и безмрачную душу и выжег в ней всю мою жизнь до самого основания. И вот ад гонится за мной, а я бегу прочь. Бегу в сторону рая.

Какую боль может вынести человек? Как и чем её можно измерить? И я сейчас не говорю о боли, которую именуют физической, я говорю о боли духовной. С физической всё довольно просто: человек не стерпит пули в лоб, не вынесет прикосновения огня, не выживет, спрыгнув с высокого этажа или если его переедет поезд. От боли в душе человек не может резко умереть. Душевная боль — это медленная смерть, и чтобы вынести её, нужно иметь невероятное терпение.

Я понятия не имею, как мне вытаскивать себя из этого злосчастного места. Это место находится глубоко в моей душе. Я теперь навсегда одинока. Хоть я ищу спасения в любви, бегу к ней, но понимаю, что не смогу никого к себе подпустить. И это совсем не глупые малолетние речи. Я считаю, что юношеские громкие слова содержат в себе неведомую силу. Они заряжены энергией, а где энергия — там магия. Любые юные слова обожания или проклятия вдвойне правдивы и красивы, потому что они чисты, потому что они не замараны нормами и запретами великовозрастных, бессердечных умов.

Да, мне стоит искать спасения в любви. Не важно, где я буду её искать: в себе, в другом человеке или в бескрайней Вселенной. Любовь — это единственное спасение от нескончаемого в жизни кошмара. Это надежда, это свет маяка для тонущего в шторме корабля, это тепло, исходящее от спокойно горящего костра. Любовь там, где человек хочет спрятаться от этого мира.

— Собирайся быстрее, копуша! — злобно и нервно выстрелила Мария Романовна. — И нечего так на меня смотреть! Мне ещё нужно успеть сбегать по своим делам. А ты возишься, как завтра надо! А ну, давай сюда свои ботинки! Давай ногу! Ни черта не слушаешься, говорю же — быстрее!

Мария Романовна стала спешно обувать дочь Ангелину. Нельзя сказать, что она была непослушной или неторопливой, но в данную минуту она как будто специально медлила, смотрела в пол и ухмылялась. По ней видно было одно: она-то точно никуда не торопится.

— Мам, отвали от меня, я не маленькая! Могу собраться сама! Меня бесит, что ты постоянно на меня орёшь! — раздражённо ответила девочка.

— Хочу и ору! Поговори мне еще тут! Не выросла, зараза ты эдакая! А ну, живее, напяливай тогда сама, раз такая взрослая! — Мария Романовна встала, резко поправила чёрную юбку длиной чуть ниже колена и с обидой отвернулась от дочери, пробубнив: — И за что мне такое наказание?

— За всё хорошее, — с горечью в голосе прошептала Ангелина, с силой застёгивая молнию на ботинке.

Она с такой злобой дёрнула бегунок, что застёжка с хрустом слетела с молнии и оказалась в её влажной от волнения ладони.

— Да что же это такое? — мать Ангелины начала краснеть от увиденной картины, — Что за ребёнок! Наказание! У меня слов нет! — Мария Романовна истерично взвизгнула, крутанулась на каблуке и вылетела из школьной раздевалки.

Ангелина положила бегунок в карман, покачала головой, чувствуя, как защипал нос от накатывающих слёз, вздохнула и пошла следом.

С вахты раздавались голоса.

— Я не понимаю, почему она такая! Моя дочь для меня — загадка! Можно же быть послушной и милой девочкой. Я что, много требую?

— Ох, у детей постоянные кризисы. Себя вспомните: всегда ли вы слушались родителей? — иронично и мягко спросила вахтерша, тучная женщина лет пятидесяти, имени которой никто не знал.

— Да я в её годы картошку на огороде садила, грядки поливала, уроки успевала делать, и за братом следила — всё успевала! А потом я в комсомолки пошла! Сколько же раньше отрядов было, у-у-у, всё в радость! Юные ленинцы! Юные техники и натуралисты! Строительные отряды! Патриотическое воспитание было! А сейчас большинство родителей не знают, чем занимаются их дети после школы! Травят других! Что и делать-то нужно, не понимаю... Не уследишь за ними, вот как их воспитывать? — Мария Романовна, размахивая руками, лихорадочно рассказывала о тяготах своего детства, не заметив, что дочь давно стоит за её спиной.

— Мам, ты же торопилась…

— Точно! Ну всё, до свидания, мы побежали!

— До свидания! — отозвалась вахтёрша. — До завтра, Ангелина, не грусти, — тихо подбодрила она девочку.

Она промолчала, но кивнула и смущённо улыбнулась женщине.

Улица встретила их легкой изморосью и сумерками. Приближался октябрь. Мария Романовна распахнула зонт. Ангелина нарочито отмахнулась от предложения матери идти вместе, шагая позади, хлюпая ботинком. В уме она наивно сравнила промозглую погоду со своим хмурым настроением, подумав, что учительница по литературе одобрила бы такой эпитет.

Ангелина росла девочкой гуманитарного склада ума. Хоть она и успевала по всем предметам, литературу и книги она любила больше всего. Книжные друзья давно заменили ей реальных, а вымышленный мир шелестящих страниц заполнил настоящий. Уходя в фантазии с головой, девчушка начинала то громко смеяться, то скакать по квартире, то шмыгать носом над судьбой бедной девочки, которую не спасло тепло спичек морозной ночью. Ответы на все свои вопросы она находила привычным путём — на полках библиотек, среди святой тишины, среди древесных запахов. От них она испытывала самые возвышенные чувства и смешанные с тоской мысли, что ей не хватит целой жизни, чтобы прочитать все эти книги и узнать всё на свете.

Мария Романовна остановилась у какого-то здания. Ангелину не особо волновало, у какого именно, она задумчиво осталась ждать мать на улице. В осени девчушка находила особое вдохновение. Она была рада родиться в сентябре, когда желтеют клёны и берёзы: по её мнению, даже книги осенью читаются лучше. Погрузившись в свои мысли, она и не заметила, как насквозь промокла, окончательно позабыв про хлюпающий ботинок.

— Господи, ты вся сырущая! Не хватало мне ещё, чтобы ты заболела! Живо пошли домой! — посреди спокойствия как гром прогремел голос матери.

Материнская твёрдая рука вытащила её из светлых мыслей в реальность. Но размышления не отпускали. Ангелине скоро исполнится тринадцать лет. Она шла и смаковала образы, находясь в предчувствии радости: представляя, какие подарки её ждут и кто придёт в гости на праздник.

Путь домой был спокойным. Мария Романовна шла молча, но Ангелина, привыкшая к окрикам и одёргиваниям, чуяла что-то неладное. Улица окончательно погрузилась во мрак и тоску. Они шли по асфальтовой тропе в глубине дворов, вдоль старых железных заборов с острыми прутьями. Вокруг — никого. Ангелина слегка отстала, подобрала длинную ветку и стала стучать по ограде. Стук равнялся шагу.

— Один, два, три, четыре… — шептала она.

Желаемого звонкого, яркого металлического звука, который бы раздражал округу и в особенности мать, не раздавалось — от стуков слышалось только недовольное бряканье.

— Двенадцать, тринадцать, четырнадцать, пятнадцать…

Она взглянула на шедшую впереди мать. Её поступь была тверда и спокойна. Её образ ничего не выражал. Когда мать злится и кричит, ребёнок в порыве ненависти хочет сбежать, и противопоставить себя обрушившемуся на него гневу. Он как зеркало отражает всё, что попадает в поле его зрения. Детская реакция на негатив незамутнённая, она ещё не задушена правилами и моралью. Реакция взрослых отличается: они — утонувшие в манипуляциях, беспомощные и дрожащие души.

Игнорирующий родитель — главный страх ребенка. Ему кажется, что взрослый всем своим видом показывает: тебя не существует, ты ненужный и никчёмный. Ребёнку, который не прочувствовал родительскую любовь, тяжело находиться в мире и здраво принимать его — он ощущает жизнь беспросветной бездной.

Спокойный путь прекратился со словами:

— Лина, больше никакой школы. Теперь обучать тебя будем мы с отцом. Я договорилась, ты теперь переходишь на домашнее обучение, завтра понесу документы. Никаких возражений, марш в подъезд!

В тот чёртов день я возненавидела свою семью. Они стали мне заклятыми врагами. Я буду вести вечную войну с ними. Я спрашивала себя ежедневно о том, почему на меня это свалилось, почему в мире нет ничего светлого и божественного, почему я родилась в этой прокажённой семье? Даже больше! Семья — это слишком громкое слово для этого изуродованного изнутри рода, лучше б я не рождалась вовсе!

Мои слова звучат примитивно, но не позавидуешь тому, кого гладят перед сном не тёплые и ласковые руки, а мясистые ледяные конечности. Прикосновение рук моей матери не лечебно — оно ощущается как прикосновение когтистой смерти. Мне омерзителен её выпученный и тягостный взгляд, её переваливающаяся походка, её отвратительный гогот — мне в ней всё ненавистно. Её голос и смех заполняли не только всю квартиру, но и всю мою сущность. Даже если все люди в мире резко замолчат, я всё равно буду слышать это ужасающее ржание в своей голове. Моя мать меня полностью заполнила, она с издёвкой смеётся надо мной. Даже после её смерти, это гоготанье будет эхом раздаваться во мне. Куда бы я ни пришла, какой бы путь я ни выбрала — оно уже будет там.

Почему это случилось со мной? Почему это случилось со мной? Почему это случилось со мной?

— Мы дома! — протяжный вопль матери был слышен во всём подъезде. —Раздевайся сама и не строй такую рожу! Застёжка у тебя? Славно, попроси отца, чтобы сделал тебе ботинки, новые покупать я тебе не собираюсь. — Мать повесила куртку и направилась на кухню.

Зачем эти ботинки мне вообще нужны? В школу ходить не надо, никуда не надо... Буду гнить в этой вонючей квартире до конца времён. Запах из квартиры донёсся знакомый — запах перегара. Вопль продолжился:

— Ты какого хрена в магазин не сходил? Я же тебе говорила! Сходи после работы и купи продуктов! Или для тебя купить продукты означает закупиться водярой? Да что ж вы за мрази-то такие оба? Что ты, что дочь твоя! Сволочи! Сиди давай, сама схожу.

Мама вылетела из квартиры, бубня что-то гневное себе под нос. Я прошла в комнату. Отец лежал на диване в полубреду, лицо его исказилось от недовольства. Крепкий запах развеивался по квартире из битого стакана. О чём можно просить пьяного отца, мам? Про какую застёжку ты там говорила? Да я лучше буду босиком ходить, чем попрошу помощи у этого отребья!

— О-ой! Ангелиночка! Ангелочек мой! Мой котёночек! Иди обними папу!

Папа, почему в тебе нет ни капли уважения? Почему пьяные, провинившиеся люди всегда говорят так слащаво-мерзко, приторно растягивая слова? Когда слышишь этот противный тон, единственное, чего хочется — сделать всё наоборот. Когда зовут к себе — хочется убежать. Когда проклинают и выгоняют — в слезах упасть на колени и просить прощения за все грехи.

Я молча подошла к дивану, взяла тазик, в котором плавала неописуемая вонючая масса, и пошла выливать её в унитаз. Маленькие замкнутые пространства меня очень успокаивают, особенно туалет. Ведь сейчас там не было ни матери, ни отца. Закрыв дверь, я прислонилась спиной к холодной стене и очень долго смотрела в темноту. Я выпала из этой жизни. Просто душевно отключилась. У меня не было никаких мыслей, сердце не чувствовало ни злобы, ни отвращения. Сплошная пустота и чернота — они стали моими любимыми и настоящими родственниками. На свой день рождения я бы хотела, чтобы вся моя родня сдохла!

— Хоть бы кто догадался кастрюлю с водой поставить на плиту! — раздался вопль с кухни.

Но он меня больше не трогал. Крики стали обыденностью и нормой. Я вышла из темноты, поставила тазик у дивана, прослушала стонущее пьяное мычание и ушла в свою комнату делать уроки.

Этот кошмар продолжался очень долго. Я оказалась взаперти, но не унывала. Единственной моей радостью оставалась библиотека. На тринадцатилетие мне ничего не подарили, гостей не было, зато мать с отцом провели этот день исключительно прекрасно — они оба напились.

Училась я сама по учебникам, мне это даже нравилось: у меня не было контрольных, диктантов и тестов. Мама иногда проверяла мои тетради, но делала она это просто ради галочки. Иногда душу мою щемило. Я хотела снова открыть школьные двери, почувствовать запах свежеокрашенных коридоров, ощутить мел на пальцах…

— Лина, в каком смысле ты хочешь обратно в школу? Ты в своём уме? — накинулась на меня мать. — Это всё ради твоего блага! Девка умная, всё выучишь сама. Анастасия Александровна из комиссии на днях придёт и проверит, всё ли у тебя хорошо. Если уж так тебе напряжно дома, то шуруй обратно! Толку-то от этого школьного образования? Ничему там не учат. Будешь вон после выпуска как твой отец, бутылки с ним собирать. Окстись, в себя приди, оно тебе надо? Да и сама говорила, что устала от травли…

Чувствую себя отвратительно. В словах матери, возможно, и было здравое зерно, но она говорила с такой напускной, тупоумной важностью, будто неописуемую вонючую массу из тазика выплеснули мне прямо в душу. На разборки с родителями уходило слишком много времени и сил — это как борьба с ветряными мельницами. Крутить негативные мысли в голове очень изматывающе.

— Ангелиночка! — протяжный зов не спутает она ни с чем. — Что делаем?

Голос Юрия Семёновича выдавал его характер: скользкий, хитрый, надоедливый. Грубо и невнятно ответив отцу, Ангелина продолжала делать уроки. Отец, вальяжно устроившись в кресле, засвистел какую-то мелодию из кино, которое крутили по выходным. Он намеренно игнорировал гнев дочери и желал, чтобы она побесилась.

— Ну что ты такая злющая-то, а, сладкая моя? — отец резко вскочил, подбежал со спины и начал щекотать, целовать её шею, укутываясь лицом в длинные волосы.

Ангелина истошно завизжала, унеслась в прихожую и, спешно одевшись, выбежала из дома. Раньше такие отцовские «игры» вводили её в ступор: сердце колотилось, дышать становилось невозможно. Она пришла в себя лишь у проезжей части, у мигающих светофоров. Сознание вышло из тумана. Она была слишком маленькой, чтобы куда-либо бежать.

Я пришла на берег реки и без сил опустилась на скамейку. Мне нужно что-то со всем этим делать, нужно как-то бороться с этой грязью, нужно вскрыть этот гнойник. Я полна всепоглощающей ненависти и отвращения ко всему белому свету. Я ведь ничего не смогу сделать... Только утонуть в своих слезах. Да я ведь даже дома-то учусь лишь потому, что все меня ненавидят, а я ненавижу всех. Мать просто устала от моего нытья и вечных жалоб. Надо мною все насмехаются в школе. Ненавижу!

Я кинула камень в воду, и что-то жуткое померещилось мне. Это не могло быть мое отражение. Я присмотрелась получше, зацепилась рукой за гибкую ветку ивы, прищурилась. Отражение посмотрело на меня внимательным и слегка отрешённым взглядом. Леденящий ужас унёс мои ноги с берега. Я даже не поняла, чего я испугалась: отражение в реке не пыталось меня напугать, да и вид у него был совсем не ужасающий. Но что-то холодное почувствовала я, что сковало мою душу. Запыхавшись, я прибежала домой. Мысли и туман в голове поглотили меня. Мне было всё равно на окрики матери, и на отца, который опять в каком-то пьяном бреду лежал на диване. Мне на них всё равно. Единственное, что меня тревожило — загадочный образ в глубине воды.