Kitabı oxu: «Американские трагедии. Хроники подлинных уголовных расследований. Книга XV»

© Алексей Ракитин, 2026

ISBN 978-5-0071-0037-3 (т. 15)

ISBN 978-5-0053-5460-0

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Автор напоминает, что незаконное потребление наркотических средств, психотропных веществ и их аналогов причиняет вред здоровью, их незаконный оборот запрещён и влечёт установленную законодательством ответственность.

1902 год. Как убивают некрасивые женщины. Унылая история Мэри Роджерс

Тот, кто прочёл вторую книгу «Американских трагедий»¹, наверняка обратил внимание на упоминавшуюся там статью из американской газеты 1895 г. с говорящим названием «Холмс — дегенерат». В текст книги даже иллюстрация вставлена, взятая из этой статьи.

Форма головы Маджета-Холмса, по мнению френологов, носила явные следы вырождения. Во время суда над необычным преступником журналисты весьма пристрастно обсуждали внешний облик подсудимого, его речь и манеры. Открыто высказывались суждения о его вменяемости, врачи самого разного профиля выискивали в подсудимом следы вырождения и сообщали простым обывателям свои умозаключения.

Надо сказать, что в этом не было ничего необычного для тех времён. Идеи Ломброзо о связи вырождения и криминальных наклонностей [говоря шире — деструктивного поведения] были тогда широко известны и чрезвычайно популярны.

Газеты открытым текстом высказывались по данной теме, и она вовсе не считалась «щекотливой». Подобную простоту нравов невозможно представить в нынешние дни, когда явные дегенераты не только попадаются на каждом шагу, но даже сделались в какой-то мере властителями дум значительной части населения. Покопайтесь на youtube-каналах и вы безо всякого затруднения за четверть часа обнаружите целый выводок очевидно дефектных персонажей — косоглазых, с короткой верхней губой, незакрывающимся ртом, не выговаривающих половину букв русского алфавита, с подозрительно влажными губами, некотролируемым слюнотечением и т. д. и т. п. Причём сейчас речь идёт только о явных признаках физического вырождения, если же мы коснёмся нарушений когнитивной сферы, то всё окажется ещё печальнее.

В этом отношении времена первой половины XX столетия были, с одной стороны, намного грубее, а с другой — честнее.

Статья из газеты 1911 г. с говорящим заголовком «Совершённое давным-давно преступление оставляет в сотнях детей зловещие следы ужасающего идиотизма» («Blighting Marks of Idiotic Horror Stamped an Hundreds of Children by a Crime of Long Ago»). Статья посвящена истории семьи некоего Джона Уэста (John West), в роду которого врождённая идиотия отмечалась на протяжении полутора столетий.

История, которой посвящена эта заметка, проста и поучительна) В каком-то смысле она подобна хорошему анекдоту или басне — незатейливый сюжет доносит сложную идею не только доходчиво, но и занимательно.

Описанные ниже события произошли в самом начале XX столетия в лесном районе у самой границы штатов Нью-Йорк и Вермонт. 12 августа 1902 г. жители фермерских хозяйств, расположенных вдоль дороги Валлумсак-роад, обнаружили на дереве возле дороги нечто необычное. Поношенная мужская шляпа была повешена на обломанный сучок, словно на вешалку, к шляпе булавкой крепился клочок бумаги с небрежно накарябанным текстом. Из его содержания можно было заключить, что записка оставлена неким Маркусом Роджерсом (Marcus Rogers), автор сообщал, что устал от жизни, тяжело болен и погряз в долгах, расплатиться с которыми не в силах.

Находка была сделана в весьма живописном местечке, носившем название «Морганс гроув» (Morgan’s Grove). Там обычно местная молодёжь назначала свидания и устраивала пикники, так неужели Маркус Роджерс надумал повеситься в таком милом и всем полюбившимся районе леса? Нашедшие шляпу отнесли её помощнику шерифа, а тот проехал по лесной дороге, поискал труп на деревьях. Помощник шерифа посвистел, покричал, порасспрашивал встреченных в лесу людей, но висельника не нашёл. Точнее говоря, помощник шерифа вообще ничего подозрительного не увидел.

Шляпа с запиской казалась чьей-то дурной шуткой.

В действительности же труп существовал. Только находился он не на дереве, а в воде.

На следующий день — 13 августа — рыболовы, закинувшие удила в воды небольшой речки Валлумсак (Walloomsac) — собственно, по названию этой реки и получила название упомянутая выше лесная дорога — обнаружили, что крючки зацепились за нечто, что поначалу было принято за притопленное бревно. Однако когда рыбаки подошли к нему, чтобы освободить крючки, выяснилось, что обнаружили они вовсе не бревно, а одетый мужской труп. Утопленник являлся тем самым Маркусом Роджерсом, записка от имени которого и шляпа были найдены накануне.

Тело находилось на глубине около 90 см и частично оказалось занесено (или умышленно сокрыто?) песком и илом. Труп располагался лицом вниз.

После осмотра утопленника врачом коронерской службы появились кое-какие подозрения. Во-первых, кожные покровы умершего врач посчитал аномально обесцвеченными (цианозными). Само по себе это ничего не означало — просто такая вот была отмечена странность. Во-вторых, лицо умершего оказалось необычно деформировано, отмечались повреждения бровей, носа, нижняя челюсть была сломана в 3-х местах. Сразу уточним, что само по себе наличие на трупе, найденном в воде, телесных повреждений не свидетельствует о криминальной причине смерти — это азы судебной медицины. Дело в том, что в воде могут плавать различные массивные предметы (брёвна, доски и т.п.), а кроме того, труп может испытывать соударения о дно. Следует помнить и то, что источником различных повреждений могут стать рыбы, раки, а также суда и лодки, особенно сильно трупы могут повреждать корабельные винты. Правда, всё перечисленное вряд ли могло иметь место в мелком лесном ручье, но, тем не менее, сами по себе повреждения лица утопленника ещё не свидетельствуют о побоях. Так что врач в своих первоначальных оценках оказался весьма сдержан.

Маркус проживал в деревне Хузик Корнес (Hoosic Corners), удалённой от «Морганс гроув» примерно на 5 км. Но принципиальным представлялось не расстояние, а то, что Хузик Корнерс находился на территории штата Нью-Йорк, а место обнаружения трупа — в Вермонте. Так что с самого начала, вернее, с момента идентификации тела, правоохранительные органы обоих штатов работали вместе.

Поначалу интриги никакой не было. В течение первых суток со времени обнаружения тела было установлено, что содержание записки полностью соответствовало истине — Маркус действительно находился в депрессии, в январе 1906 г. трагически погибла его 6-месячная дочь, а в апреле от него ушла жена, к которой он был очень привязан. Мужчина не находил себе места и очень переживал, так что нырок на мелководье мог действительно показаться вполне себе логичным способом [с точки зрения погибшего] разом покончить со всеми страданиями.

Однако всё моментально изменилось утром 13 августа после вскрытия трупа, когда выяснилось, что в лёгких «утопленника» нет воды, а стало быть, он не утопленник! Кроме того, от лёгких исходил устойчивый запах хлороформа, что наводило на мысль об усыплении. И, в качестве вишенки на торте, можно упомянуть обнаруженную судебно-медицинским экспертом отёчность кистей обеих рук и следы сдавления предплечий, что свидетельствовало о связывании рук и последующем снятии пут. Данный дефект не был выявлен при первичном осмотре по той причине, что труп тогда был одет; аномальная отёчность стала заметна только после обнажения торса. Налицо было явное убийство, замаскированное под суицид! Непосредственной причиной смерти Маркуса Роджерса явилась механическая асфиксия — западение языка в горло в бессознательном состоянии, последовавшее, по-видимому, ещё на этапе избиения мужчины либо во время его усыпления хлороформом.

Разумеется, в свете этих неожиданных открытий возникла необходимость поговорить с супругой Маркуса — Мэри Роджерс. Женщина проживала в городке Беннингтон (Bennington), штат Вермонт. Кстати, упоминавшееся выше местечко «Морганс гроув» располагалось примерно посередине между посёлком Хузик Корнерс, в котором проживал убитый, и Беннингтоном, где в апреле обосновалась сбежавшая от Маркуса жена.

Побеседовать с бывшей женой решил лично шериф Генри Пек (H.H. Peck). Вместе с группой помощников он прибыл к дому некоего Перхама (Perham), в котором Мэри арендовала комнату. Хозяев и квартирантки на месте не оказалось, но с шерифом любезно согласился поговорить старший из сыновей владельца дома — 21-летний Бойд Перхам (Boyd Perham). Едва только молодой человек услышал про смерть мужа миссис Роджерс, как тут же схватился за голову и заявил, что шерифу нужно обязательно поговорить об этом с младшим братом — Леви Перхамом (Levi Perham). И после этого пояснил, что Мэри Роджерс просила его — Бойда — убить мужа, обещая за работу 250$, но он посчитал слова женщины шуткой и посоветовал поговорить на эту тему с младшим братом.

Шериф, разумеется, распорядился отыскать и привести для допроса Леви. Когда молодой человек — а Леви едва исполнилось 19 лет — предстал перед шерифом, первый же вопрос о судьбе Маркуса Роджерса поверг его в состояние, близкое к шоковому. Леви расплакался, и потребовалось некоторое время, чтобы привести его в чувство. Когда же он достаточно пришёл в себя, то рассказал историю, поразительную как по глупости замысла, так и по жестокости реализации.

Мэри Роджерс действительно попросила его, Леви Перхама, помочь с убийством мужа. Для пущей убедительности она привлекла подругу Стеллу Бэйтс (Stella Bates), которая очень нравилась Леви. За участие в убийстве молодому человеку были обещаны 250$, правда, денег у Мэри не было, она предполагала получить страховку за убитого мужа в размере 500$ и уже после этого рассчитаться с киллером. Само преступление должно было развиваться по такой схеме: Мэри приглашает Маркуса на свидание в «Морганс гроув», на которое последний должен явиться с оформленным полисом страхования жизни на 500$. Мэри при этом будет находиться в обществе Леви, которому предстояло сыграть роль ухажёра. По словам Мэри, муж будет предупреждён, что она придёт не одна, так что появление молодого человека не станет для него сюрпризом. Мэри предполагала показать мужчинам — Маркусу и Леви — фокусы с верёвкой, в ходе выполнения фокусов Маркус должен был оказаться со связанными руками. После этого его лицо следовало закрыть платком, на который будет вылит хлороформ — Маркус уснёт, и его тело после этого надо будет отнести в ручей.

Всё так и вышло. Маркус действительно пришёл на встречу и передал Мэри оформленный ранее договор страхования жизни. Оформление такого договора являлось условием возвращения Мэри в семью. После этого вся троица некоторое время спокойно общалась и шутила — обстановка в целом была миролюбивой и даже дружелюбной. Маркус даже не предполагал, какая ловушка ему приготовлена! В какой-то момент Мэри достала заблаговременно приготовленный кусок шпагата и стала демонстрировать фокусы с освобождением связанных рук. Она несколько раз связывала руки Маркуса и Леви, и они успешно освобождались, следуя её советам. Затем Мэри сказала, что есть ещё более необычный приём, благодаря которому можно высвобождать даже очень туго завязанные руки. И предложила его продемонстрировать на Маркусе, тот, не заподозрив подвоха, согласился, и Леви с силой затянул шпагат. Произошедшее далее Леви описал в таких выражениях: «Как только его руки были связаны, она приложила пропитанную [хлороформом] ткань к лицу мужа и придавила его голову к своим коленям. Роджерс отчаянно пытался освободиться, крича, что чувствует запах хлороформа.»²

Когда же он уснул, Леви перенёс и опустил тело в воды Валлумсака. Мэри, увидев, что на траве осталась шляпа её мужа, придумала повесить её на сучок возле дороги и оставить «предсмертную» записку. Записку, как несложно догадаться, написал Леви Перхам. На его вопрос, почему именно он должен этим заниматься? Мэри рассудительно ответила, что мужской почерк отличается от женского, и если записку напишет она, то «законники» сразу заподозрят обман. Эта маленькая деталь хорошо демонстрирует хладнокровие и здравомыслие Мэри в те напряжённые минуты.

История, конечно же, выглядела не то чтобы невозможной, но крайне необычной. Разумеется, она сразу же привлекла внимание к личности Мэри Роджерс.

Родилась Мэри в городке Хузик Фоллс (Hoosick Falls), расположенном менее чем в 5 км от Хузик Корнерс. Полные имя и фамилия при рождении — Мэри Мэйбл Каллахан (Mary Mabel Callahan). Девочка родилась вне брака, её мать — Джоанна Каллахан (Joanna Callahan) — являлась женщиной дурного нрава и, мягко говоря, не очень умной. Никто никогда не исследовал её психическое здоровье и уровень умственного развития, но знавшие семью люди рассказали на допросах в офисе окружного прокурора о явных проблемах с мышлением Джоанны. Известно было, что Чарльз Беннетт (Charles Bennett), родной дядя Мэри, лечился в психиатрической больнице. Также в «психушку» заезжала и родная тётя, правда имя и фамилию этой женщины правоохранительные органы не раскрыли, дабы не позорить женщину.

Один из свидетелей, допрошенных при расследовании этого дела, владелец магазина Уилльям Брант (William Brant), хорошо знавший не только Джоанну, но и её родителей (т.е. деда и бабку Мэри), сообщил, что «тугодумие» Джоанны унаследовано от её матери — та тоже была «тупенькой». Тереза Спитц (Teresa Spith), росшая вместе с Мэри и хорошо знавшая её семью, рассказала на допросе о том, что «проблемы с пониманием» наблюдались у Мэри с самого раннего детства. Она явно отставала от своих сверстников. То же самое сообщил на допросе и первый работодатель Мэри — некий Уилльям Стинтон (William Stinton). Девочка занималась в его доме уборкой, фактически выполняла обязанности горничной, и Стинтон быстро понял, что пытаться разговаривать с ней на отвлечЁнные темы — занятие бесполезное и бессмысленное, Мэри просто не понимала, о чём же с ней толкуют.

Ещё один ценный свидетель — Чарльз Кохран (Charles Cocheran), учившийся с Мэри в одном классе, а затем работавший с её матерью — сообщил, что мать и дочь были в равной степени ненормальными. Он их описал как женщин с «очень нервным темпераментом и психически неустойчивых» (дословно: «very nervous temperament and her mentally was weak»).

Хотя Джоанна родила Мэри вне брака, имя отца было известно. Местный алкоголик Чарльз Беннет (Charles Bennett) открыто сожительствовал с Джоанной, страшно её третируя и унижая. Он запретил Джоанне рожать, но поскольку та ослушалась, воспринял неповиновение как личное оскорбление. Чарльз грозился убить младенца и однажды едва не задушил маленькую Мэри. То есть дурная наследственность по материнской линии оказалась органично дополнена алкоголизмом папаши и возможными травмами головы в младенческом и раннем детском возрасте.

Впрочем, как это часто бывает с подростками, демонстрирующими задержку в развитии, проблемы в интеллектуальной и когнитивной сферах никак не отразились на физическом здоровье в целом и половом влечении в частности. Скорее наоборот, девочка довольно рано созрела во всех отношениях и уже в возрасте 13—14 лет демонстрировала недопустимый интерес к лицам противоположного пола. В сентябре 1898 г., т.е. в возрасте 15 с половиной лет, Мэри Каллахан вышла замуж за Маркуса Роджерса.

Последний, по-видимому, был очень увлечён женою. Мэри, судя по всему, несмотря на свою интеллектуальную ограниченность, умела доставить удовольствие мужчине — про таких говорят: «Тупая, но техничная», — и супруг был готов за плотские удовольствия простить жене всё. Но, как это часто бывает в супружеских отношениях, жена не ценила любовь мужа и в какой-то момент стала отчётливо тяготиться обществом Маркуса. Семейная жизнь сильно осложнилась после рождения в августе 1901 г. ребёнка, Мэри не хотела тратить время на малышку и не раз заявляла, что дочь ей не нужна. После того, как в январе 1902 г. дочка погибла, якобы сломав шею при падении из кроватки, родители Маркуса обвинили Мэри в убийстве. Дело могло закончиться формальным выдвижением обвинения, но Мэри спас Маркус, уговоривший своих родителей воздержаться от обращения к «законникам».

Дальше стало только хуже. В апреле 1902 г. Мэри напоила муженька чаем, от которого тому стало очень плохо. Маркус тяжело заболел и едва оправился. Родители заявили ему, что чай был отравлен его женой, но Маркус не хотел им верить. Желая спасти сына, родители выгнали Мэри из дома [она проживала в их доме в Хузик Корнерс] — именно после этого Мэри и переехала в Беннингтон, где, в конечном счёте, сняла комнату в доме Перхамов. Она рассказывала всем, что оставила ленивого и тупого мужа, но на самом деле картина была иной — это её изгнали из дома, заподозрив попытку отравления.

Мэри не очень-то и грустила. Она довольно быстро утешилась с неким Моррисом Кнэппом (Morris Knapp), который крепко привязался к дамочке и был готов жениться на ней, но… Правильно, этому мешал живой муж!

Маркус сожалел об изгнании жены, вынашивал планы вернуть её в лоно семьи и разводиться с нею не собирался. Может показаться удивительным, но Мэри Роджерс, несмотря на свой, мягко говоря, короткий ум, умела нравиться мужчинам, ну, или, выражаясь корректнее, некоторой части мужчин — этот момент представляется, пожалуй, самой парадоксальной частью этого в целом несложного криминального сюжета.

По мере ведения следствия становились известны всё новые детали. Так, например, психиатр Лерой МакКвин (Leroy B.McQuain) рассказал на допросе в прокуратуре о том, что 7 августа — т.е. менее чем за неделю до совершения преступления — к нему на приём явилась Мэри Роджерс. Она попросила выписать ей противозачаточные и снотворные препараты, причём заявленное женщиной количество выглядело совершенно несуразным. Поведение женщины в целом выглядело неадекватным, и психиатр отказался сделать какие-либо назначения, предложив пройти полноценное освидетельствование. Его слова вызвали неожиданную вспышку ярости Мэри — та мало того, что обругала врача, так ещё и пригрозила ему убийством! МакКвин признался, что никогда ранее ему не доводилось выслушивать подобных угроз в свой адрес.

Другая интересная деталь касалась того, кто и как сломал челюсть Маркусу Роджерсу. Леви Перхам клялся, что не бил связанного мужчину да и возможности такой не имел, поскольку сидел на его ногах [не позволяя Маркусу подняться]. Мужчину со связанными за спиной руками била жена, используя довольно большой камень, заблаговременно найденный ею на поляне.

В целом дело представлялось довольно очевидным, Мэри Роджерс была обвинена в убийстве первой степени, а Стелла Бэйтс — второй. Мэри отказалась от дачи показаний по совету назначенных ей адвокатов Флинна (E. B. Flinn) и МакКарти (C. A. McCarthy). Последние принялись активно продвигать тему дегенерации их подзащитной и её безумии. В какой-то момент их пропаганда оказалась настолько удачной, что обе обвиняемые были выпущены из тюрьмы и направлены до суда в т.н. «женский работный дом», где содержались женщины, задержанные за незначительные правонарушения (приставания к прохожим, непристойное поведение в общественном месте, бродяжничество и т.п.). Там Мэри Роджерс и Стелла Бэйтс вели довольно свободный образ жизни, принимали посетителей, имели возможность выходить за пределы охраняемого периметра и т. п. Когда стало известно, что дамочки содержатся в «работном доме», разгорелся скандал — история и впрямь выглядела возмутительно! — в результате обе обвиняемые были возвращены в окружную тюрьму.

На этом скандалы, связанные с именем Мэри Роджерс, отнюдь не закончились. В тюрьме дамочка умудрилась забеременеть! Навскидку можно было подумать, что Мэри сделалась жертвой грубого сексуального насилия или принуждения — но нет! — всё оказалось вполне себе по обоюдному согласию. И даже, по-видимому, с огромным желанием соскучившейся по мужской ласке дамочки. Особую пикантность ситуации придало то обстоятельство, что Мэри не знала, от кого же именно она забеременела — она назвала двух предполагаемых отцов из состава охраны тюрьмы.

В 1904 г. она родила мёртвого ребёнка, но даже и тут не обошлось без скандала. Доктор Эдгар Холл (E.G.Hall), гинеколог из больницы в городе Рутланде, был обвинён в факте сокрытия якобы живого ребёнка, который был похищен и тайно усыновлён. Уважаемому врачу, не имевшему ни малейшего отношения к пенитенциарной системе, пришлось столкнуться с оскорбительными подозрениями и даже давать суду разъяснения по связанным с ними деталям.

Но, как известно, сколько верёвочке ни виться, а конец настанет!

Настал конец и для Мэри Роджерс. Ещё 10 июня 1903 г. Большое жюри постановило, что обвинительных материалов собрано достаточно для предания суду всей троицы — Мэри Роджерс, Стеллы Бэйтс и Леви Перхама. Причём всех троих предполагалось судить по обвинению в убийстве 1-й степени. В декабре 1903 г. в Беннингтоне состоялся суд, обвинение представляли прокурор Шексхубер (Shakshober) и Дэниел Гилтман (Daniel A. Guiltman). Леви Перхам заключил судебную сделку, согласившись свидетельствовать против обеих женщин в обмен на пожизненное заключение в тюрьме. Защита Мэри Роджерс была пассивна и полностью скомпрометирована. Упор делался на безумие Мэри Роджерс, но из материалов дела становилось совершенно ясно, что действовала она обдуманно, рационально, цинично и крайне жестоко. Стремясь спасти положение, адвокаты даже допустили дачу обвиняемой показаний в собственную защиту, что следует признать жестом отчаяния и полной безысходности.

Допрос Мэри Роджерс обоими обвинителями стал своего рода кульминацией процесса. Мэри ничего не могла сказать в своё оправдание, вообще ничего! На протяжении 1,5 часов она сидела в свидетельском кресле, пускала слёзы и хлюпала носом. Если уж сам обвиняемый ничего не может сказать в собственную защиту, то чего же следует ожидать от адвокатов?!

Мэри была ожидаемо приговорена к смертной казни через повешение. Приговор показался многим бесчеловечным и не отвечающим стандартам американской цивилизации — довольно странное суждение, особенно в контексте того, что в те годы [и даже десятилетия спустя] на просторах США вовсю линчевали людей, вообще не судимых! Тот, кто читал «Все грехи мира»³, прекрасно поймёт подтекст сказанного… Тем не менее, факт остаётся фактом — в США появилось движение в поддержку Мэри Роджерс и её спасения от виселицы. Довольно известный адвокат Тимоти Молони (T.W.Moloney) взялся бесплатно представлять интересы осуждённой. Он заказал новую судебно-медицинскую экспертизу, основываясь на которой стал доказывать, что вина за смерть Маркуса Роджерса всецело лежит на Леви Перхаме. Последний выполнил всю «чёрную работу», а Мэри никого не убивала, а всего лишь поливала платок хлороформом.

Исходя из этой логики, адвокат Молони подал прошение в Верховный суд штата с просьбой полностью отменить приговор и назначить новое рассмотрение дела. Два члена суда — Джон Роувелл (John W. Rowell) и Лавленд Мансон (Loveland Munson), ознакомившись с аргументацией Молони, 28 апреля 1905 г. заявили, что поддержат адвоката. Одновременно с этим Мэри Роджерс — разумеется, с подачи Молони — направила апелляцию, требуя отмены приговора по формальному признаку, поскольку квалификация её деяний как «убийство 1-й степени» юридически неверно.

Началось явное давление на губернатора штата Вермонт Чарльза Белла с целью добиться помилования для преступницы. Надо отдать должное Беллу — тот не понял, почему следует помиловать женщину, коварно заманившую мужа в заблаговременно подготовленную ловушку, сумевшую привести его в беспомощное состояние, затем жестоко его убившую и предпринявшую меры по сокрытию преступления. Несмотря на отчаянные юридические меры, предпринятые Молони, отмены приговора он не добился.

28 ноября 1905 г. Мэри Роджерс — и до того содержавшаяся в камере смертников — была переведена в особую камеру, в которой содержались приговорённые, приговор в отношении которых подлежал исполнению в течение 1—2 недель. По сути своей это была одиночная камера, разделённая на 2 половины решёткой — в одной её части находился узник, а в другой — сотрудник конвоя, не спускавший глаз со смертника на протяжении 24 часов в сутки. Подобные меры чрезвычайного контроля были призваны не допустить самоубийства смертника в последние дни и часы жизни.

Доступ к Мэри Роджерс с этого времени был ограничен. С ней виделись только начальник тюрьмы суперинтендант Лоувелл (Lovell), два конвоира — сменявшие друг друга каждые 12 часов Уорден Палмер (Warden Palmer) и Сара Дарки (S.J.Durkee) — а также католические священники Уилльям Хейс (Wm. H. Hayes) и Кристофер Дилэйни (C.C.Delaney). В порядке исключения к смертнице были допущены её приятели — семейная пара по фамилии Лук (Louk), пришедшие на встречу с 4-летней дочерью Маргарет. Мэри в своё время часто нянчилась с маленькой Маргарет и теперь попросила привести её в тюрьму, чтобы она могла её увидеть. Трудно отделаться от ощущения, что эта девочка была единственным существом, к которому Мэри Роджерс испытывала искреннюю симпатию.

Наблюдавшие за осуждённой контролёры впоследствии рассказали, что после помещения в особую камеру Мэри Роджерс сохранила прекрасный аппетит и сон. Кстати, подобная «толстокожесть» характерна для людей неразвитых и не склонных задумываться над серьёзными вопросами. Предстоящая казнь их обычно беспокоит не очень сильно и не очень долго, ибо перспективно мыслить эти люди не умеют, и способность сосредоточиться на каком-либо вопросе — это не их конёк. Даже расстроившись из-за мыслей о скорой собственной смерти, они обычно быстро приходят в хорошее расположение духа, если с ними заговорить на излюбленные темы, например, о вкусной еде, красивой одежде или весёлом отдыхе.

7 декабря в тюремном коридоре начался монтаж виселицы, на которой предстояло принять смерть Мэри Роджерс. Роль палача принял на себя помощник шерифа Ангас МакОлей (Angus McAulay), этнический шотландец из городка Уайлдер, расположенного в 30 км к северу от Виндзора. МакОлей не был профессиональным палачом, но он видел, как вешают, и считал, что прекрасно справится с заданием, дескать, не тот это бином Ньютона, что запутает Ньютона! Предстоящая казнь была обставлена как театральное представление — поперёк тюремного коридора был натянут чёрный полог, наподобие занавеса, при отбрасывании которого открывался вид на виселицу.

МакОлею в его работе помогали 3 помощника шерифа, а также сам окружной шериф Пекк и тюремный суперинтендант Лоувелл.

Более 30 газет просили допустить репортёров на казнь, но суперинтендант заявил, что газетчиков в тюрьме не будет. Менее чем за сутки до приведения приговора в исполнение — 7 декабря 1905 г. — выяснилось, что 2 журналиста будут допущены на казнь. И эта новость вызвала понятное возмущение газетчиков, не попавших в их число. Сразу появились предположения о подкупе начальника тюрьмы [наверняка, не беспочвенные!], и чтобы утихомирить пишущую братию, Лоувелл собрал журналистов перед тюрьмой и не без патриотического пафоса объявил о том, что допущены 2 репортёра небольшой вермонтской газеты «Vermont papers». А стало быть, не нужно здесь фантазировать о коррупции и подкупе должностных лиц. Однако уже через 2 часа выяснилось, что суперинтендант банально наврал — пропуск на казнь получил журналист лондонской «The times», крупнейшей газеты тогдашнего цивилизованного мира. Понятно, что газета такого уровня могла предоставить любую сумму, потребную для подкупа!

Эта новость вызвала очередное клокотание репортёрского негодования и уязвлённого самолюбия, что сулило скорый скандал. Суперинтенданту имело бы смысл допустить в тюрьму всех газетчиков — всё-таки, 30 или 40 человек — это совсем немного! — но сия простая мысль не посетила закоулки его разума.

В 3 часа ночи 8 декабря адвокаты Флинн и МакКарти добились встречи с губернатором штата и попытались убедить его в необходимости если не помиловать Мэри Роджерс, то хотя бы перенести казнь на несколько месяцев. Они обещали, что за это время сумеют провести новую психиатрическую экспертизу смертницы. Губернатор Белл стоически выслушал адвокатов и заявил, что не услышал ничего нового, а потому не может гарантировать сохранения жизни Мэри Роджерс.

Предпринимались и иные попытки давления на губернатора. В частности, его политический противник Персиваль Клемент в открытом письме предложил Беллу отложить исполнение приговора до новых выборов, дабы вопрос о целесообразности помилования решал новый губернатор. Выборы были запланированы на осень 1906 г., так что ждать следовало ещё порядка 9—10 месяцев — так себе предложение, скажем прямо!

В штате Огайо осенью 1905 г. проводился сбор подписей под петицией в адрес губернатора Вермонта с просьбой помиловать Мэри Роджерс. 7 декабря было объявлено, что собрано уже более 30 тыс. подписей и подписные листы находятся в редакции газеты «Цинциннати пост», они готовятся к скорейшей отправке в канцелярию губернатора Белла.