Kitabı oxu: «Баба Дуся говорила»

Предисловие

Эту книгу не стоило писать. Но раз вы держите её в руках, значит, кто-то из нас не удержал язык за зубами.

Все истории, что здесь собраны, рассказаны одной женщиной. Зовут её баба Дуся. Живёт она в деревне Глухово, что спряталась между лесом, рекой и старым трактом. Места там тихие, но не добрые. И люди там не злые, но знающие. А знание это — особого рода. Его не в школе дают и не в церкви. Его передают шёпотом, на завалинке, когда стемнеет.

Однажды в Глухово приехали двое — Сергей и Оля. Молодая пара из города. Снимали дом на краю деревни, думали отдохнуть от суеты. А получилось — наслушались такого, что теперь и в город не хочется возвращаться. Не потому что страшно там. А потому что здесь страшно так, что уже не отличить, где ты, а где оно.

Баба Дуся их не пугала. Она просто отвечала на вопросы. А вопросы они задавали правильные. Или неправильные — это смотря с какой стороны посмотреть.

Все истории, что вы прочитаете, рассказаны ею. Сергей и Оля слушали, записывали, а потом передали мне. Я же просто собрал всё в одно место, ничего не добавляя. Ну, почти ничего.

Если после прочтения вам покажется, что в вашем доме кто-то ходит, — не спешите открывать. Возможно, это просто ветер. А возможно, баба Дуся уже рассказала о вас кому-то ещё.

1. Глухой

Сергей и Оля приехали в Глухово под вечер. Пока выгружали вещи, стемнело. Дом им сдали на окраине, у самого леса. Хозяйка, тётка с бегающими глазами, быстро показала, где вода, где печка, и ушла, не оглядываясь.

Вечером молодые вышли на улицу. На завалинке у соседнего дома сидела старуха. Платок, тёмная юбка, руки как корни. Это и была баба Дуся.

— Добрый вечер, — сказала Оля. — А вы местная?

— Местная, — кивнула старуха. — А вы, стало быть, отдохнуть приехали?

— Да, — сказал Сергей. — Хотим тишину послушать.

Баба Дуся усмехнулась.

— Тишина у нас разная бывает. Особенно ночью. Вы вот ложитесь сегодня спать и слушайте. Только на голос не отзывайтесь.

— В смысле? — не понял Сергей.

— Про Глухого слыхали? — спросила баба Дуся и прищурилась. — Нет. Ну дак слушайте.

Есть у нас, в Глухове, тварь одна. Названия ей не давали, а кто и называл, тот недолго жил. Приходит оно на звук имени. Не на своё — на человеческое. Вот зовёт мать ребёнка с улицы: «Ванька, домой!» или бабка внучку: «Олька, неси воду!» — а оно слышит. Запоминает. И с той поры имя это как приманка. Сначала тихо, издалека, из-за кустов: «Ванька-а-а…» — голос точь-в-точь материн, только как сквозь вату. Будто кто в уши тебе дышит.

Тот, кто откликнется, — пропал. Может, идёт на голос, как телёнок на верёвке. А может, на месте остаётся, но голос свой ему уже не принадлежит. Глухой — оно потому и глухой, что чужие голоса крадёт. Не слышит ничего, кроме имён.

Баба Дуся замолчала, пожевала губу, словно проверяя, готовы ли они слушать дальше. Потом подняла палец — кривой, как сучок.

— Вот у нас соседка, Марья, жила через три двора. Сын у неё был, Витька, годов шесть. Шустрый такой, всё по оврагам лазил. Мать его, бывало, как стемнеет, выйдет на крыльцо и кричит: «Витька-а, домой!» А он из крапивы вылезает, лохматый, грязный, смеётся. Вот и докричалась.

Однажды вечером зовёт его — не идёт. Она громче: «Витька!» Молчок. Пошла искать по деревне. Нету. У реки, у колодца, у старой межи — нигде. К ночи всем селом искали. Не нашли.

А через год пошёл мужик в лес за дровами, подальше, где осинник густой. Смотрит — стоит человек. Одежда целая, руки-ноги на месте, а лица нет. Не в смысле что нет, а пустое, как у куклы. Рот открыт — и беззвучно так хватает воздух, будто рыба. Глаза белые, навыкате. А из горла у него мох растёт. Не снаружи прилип — изнутри, из самой глотки, зелёный, мшистый, как из сырого дупла. Подошёл мужик ближе, окликнул — а тот не слышит. Только голову повернул и рот открывает, будто спеть хочет. А изо рта — ни звука, только мох шевелится, как от ветра, хотя ветра-то и не было.

Это и был Витька. Марья потом его признала. По родинке на шее. А он её не признал. И не слышал, как она выла у него над ухом. Только стоял и рот открывал. Говорят, до сих пор там стоит, у осинника. Только теперь уже и мох из глазниц лезет.

Баба Дуся повернулась к ним, и в сумерках её лицо стало похоже на кору старой липы.

— Вы вот смеяться будете, а я вам так скажу: коли услышите, как зовёт кто по имени, а голос как сквозь вату, — не отзывайтесь. Даже если мать. Даже если я. Особенно если я, — она усмехнулась, но глаза её не смеялись. — Потому что я-то, может, уже и не я вовсе.

2. Мокрая межа

На следующий вечер Сергей и Оля снова пришли к бабе Дусе. Оля долго не решалась спросить, но наконец сказала:

— Баба Дуся, а ещё что-нибудь страшное знаете? Ну, чтобы прям…

Старуха глянула на неё и кивнула на поле за оврагом.

— Вон туда не ходите. Там межа есть, старая. Мокрая межа. Не наступайте на неё, а уж спать там и подавно не вздумайте.

Земля там живая. Не в том смысле, что дышит, а в том, что помнит. Через ту межу раньше покойников носили, когда кладбище за рекой топло. Не всех, правда. Только тех, кто сам не своей смертью ушёл: утопленников, висельников, замёрзших в лесу. Их прямо по меже тащили, чтобы живой дорогой не мешать. Вот земля и пропиталась.

Она замолчала, закуталась в платок. Ветер прошёл по траве, и звук был такой, будто кто-то длинными пальцами провёл по холке огромного спящего зверя.

— Был у нас парень, — продолжила баба Дуся. — Коля, кузнецов сын. Здоровый, шея как у быка, и гонору много. Поспорил с дружками, что переночует на той меже. Один, до утра. Дружки его отговаривали, а он смеялся: «Да что там, трава как трава». Взял тулуп, бутылку, ушёл.

Утром не вернулся. И на следующее утро тоже. Мать его, тётка Лукерья, с ума сходила, мужики искать ходили. Нашли только бутылку на меже, пустую, и тулуп — разорванный, будто изнутри когтями драли.

А на третье утро он сам пришёл. Стоит у калитки, улыбается. Мать к нему кинулась, плачет, обнимает. А он стоит — и не моргает. Глаза сухие, как у пыли. Она его: «Коленька, сыночек, что с тобой?» А он молчит. Только улыбается. И шея у него набок свёрнута, будто кто-то держит голову и поворачивает, чтобы лучше её разглядеть.

Решили — тронулся умом. Посадили в доме, заперли. Думали, отойдёт. А он ночью встал и пошёл. Двери с петель снёс, как щепку сдул. Идёт по деревне босиком, улыбается, и пальцы у него все в земле, а под ногтями — мокрое, чёрное.

Шёл к реке. Мужики догнать не могли, он как будто не идёт, а скользит. Утоп? Нет. Встал у воды и начал заходить. Тихо так, по колено, по грудь, а потом обернулся. И тут все, кто рядом был, отшатнулись. Лицо у него было не его. Не то чтобы чужое, а как будто под кожей что-то жило и теперь смотрело его глазами. Улыбка шире стала, как трещина в глине, и он сказал — голосом не своим, а тонким, словно из-под земли: «Идите ко мне. Тут тепло».

Больше его не видели. А межа та на следующий год ещё шире стала. Трава на ней не растёт, только мох, и тот мокрый всегда, даже в сушь. Люди туда не ходят. А если кто с поля припозднится, слышит, как с той стороны зовут по имени. Тихо, ласково, как мать. Но это не мать.

Баба Дуся помолчала и вдруг посмотрела на Сергея.

— А ты чего побледнел? Или у тебя имя лёгкое?