Kitabı oxu: «Чужое сердце»

От автора

Обещания окружают нас задолго до того, как мы успеваем понять их вес. Одни произносятся вслух, другие прячутся в простом «я позабочусь», третьи будто бы возникают сами — из родства, любви, долга или чужого ожидания. Но даже самое искреннее обещание может превратиться в клетку, если кто-то получает право истолковывать его вместо нас.

«Чужое сердце» — история о городе, научившемся измерять чувства и слишком быстро решившем, что измеренное можно продать. Здесь нарушенные клятвы дают свет, прогнозы отношений открывают двери, а забота о близком человеке легко становится доказательством его несамостоятельности. Фантастический механизм этой книги вымышлен, но вопросы, которые он ставит, вполне узнаваемы: где заканчивается помощь и начинается контроль, достаточно ли согласиться один раз, чтобы другие распоряжались твоими данными всегда, и остаётся ли выбор свободным, когда тебе заранее объявили его последствия.

Мне хотелось написать роман, в котором любовь не отменяет профессионального опыта героини и не награждает другого человека правом решать за неё. Мира умеет работать с последствиями чужих поступков, но ей ещё предстоит увидеть последствия собственного ремесла. Тален посвятил себя этике, однако именно уверенность в благих намерениях позволяет ему совершить личную несправедливость. Их близость рождается не из безошибочности, а из способности признавать причинённый вред, менять поведение и уважать границы даже тогда, когда это ничего не гарантирует.

У этой истории есть и другие важные связи: между сёстрами, подругами, мастерами и людьми, чьи имена были стёрты удобной системой. Ни одна из них не должна быть принесена в жертву единственной романтической линии. Сердце в названии — не приз, который можно получить, правильно рассчитав вероятность. Это чужая внутренняя жизнь, к которой невозможно приобрести вечный доступ.

Читайте эту книгу как историю о цене предсказуемости и о надежде, которая появляется не после идеального обещания, а после свободно выбранного поступка.

Глава 1. Разрыв в янтаре

Клятва лопнула у меня между пальцами в четыре минуты третьего.

Не со звуком — хорошие обещания умирают тихо. Золотая нить, протянутая от груди клиента к медному кольцу на столе, дёрнулась и осыпалась внутрь стеклянной ампулы. Янтарный свет залил перчатки. На миг мастерская стала похожа на комнату перед рассветом, хотя за ставнями Астэра лежала вечная лиловая ночь.

— Не дышите, — сказала я.

Мужчина в кресле замер. Имени он не назвал, предъявил временный жетон и оплатил срочный тариф наличными. Так поступали люди, которым было стыдно. Или люди, которым стыд уже назначили другие.

Я сомкнула щипцы над горлышком. Сана повернула второй вентиль, и серебристая пыль ушла в вытяжку.

— Теперь можно. Медленно.

Мужчина вдохнул.

— Всё?

Обычно после извлечения спрашивают, сколько получилось: хватит ли на отопление, долг, билет из города. Этот хотел знать только, закончилась ли процедура.

— Разрыв запечатан. Первые сутки не принимайте решений о той связи, которой касалась клятва. Если не сможете назвать адресата — вернитесь немедленно.

Он посмотрел на меня с испугом.

— Адресата?

— Того, кому вы обещали. Назовите сейчас для контрольной записи.

Сана перестала складывать инструменты. Клиент облизнул губы.

— Я обещал… ей.

— Имя.

— Это обязательно?

По закону — нет. По опыту — да. Я сняла рабочие очки. Без фильтра свет оказался слишком ярким для клятвы, обозначенной как «не покидать дом до весны».

— Не для договора. Для вас.

Он долго смотрел на медное кольцо, словно имя могло остаться на металле.

— Я передумал насчёт продажи.

— Извлечение необратимо. Но вы можете запретить передачу и забрать ампулу после охлаждения.

— Мне сказали, она уже принадлежит Обсерватории.

Мне следовало закрыть мастерскую и вызвать инспектора. Вместо этого я спросила:

— Кто сказал?

Мужчина отступил к двери. Его лицо стало пустым от усилия удержать то, для чего больше не находилось слова.

— Она. Та, которой я…

Договорить он не смог.

Сана шагнула между ним и выходом.

— Сядьте. Мы вызовем лекаря.

— Не надо. У меня долг.

Он распахнул дверь. В мастерскую ворвался холодный свет уличных линз. Над крышами вращалось искусственное созвездие Верных Домов — реклама брачного бюро, купившего у Обсерватории особенно ясный участок неба. Мужчина смешался с прохожими прежде, чем Сана сняла фартук.

— Я догоню.

— Нет. Запиши жетон и позови Ноя. Пусть союз ищет без формы артели.

Я повернула ампулу щипцами. В янтаре проступали линии спектра: плотность, возраст, число касаний. По договору мы измеряли только мощность. Но у дна мерцала синяя насечка, похожая на стежок.

— Мира, не открывай слой происхождения, — сказала Сана.

— Я только посмотрю метку.

— Именно это говорят перед потерей лицензии.

Синий стежок был знаком «Тихого шва»: три коротких движения и одно длинное, мой способ закреплять горлышко. Подделать его было нетрудно. Повторить микроскопическую ошибку на третьем движении — почти невозможно.

Эту клятву уже держали мои руки.

Я внесла ампулу в тёмный шкаф и поставила между зеркалами. Сана ругнулась, но включила охлаждение. Мы пятнадцать лет работали вместе: достаточно, чтобы знать разницу между запретом и последним предупреждением.

Я опустила рычаг. Зеркала разложили янтарный свет на полосы и бросили на белую пластину. Большая часть рисунка была ожидаемой: страх, выгода, момент осознанного отступления. Поверх лежал второй узор — слишком ровный, многократно усиленный. Кто-то копировал разрыв, пока он не начал забывать собственный источник.

В центре дрожала бледная зелёная дуга.

Я знала этот цвет.

— Нет, — сказала Сана. — Это совпадение, не родство.

Каждый настройщик линз оставлял в стекле рабочий спектр. Лея в детстве обожгла ладони о первую учебную сферу, и с тех пор её след изгибался характерным полумесяцем. Я различала его так же уверенно, как её шаги на лестнице.

— Она никогда не работала с нашими ампулами.

— Она работает в Обсерватории. След мог попасть туда позже.

— Обсерватория утверждает, что не вскрывает сосуды.

— Обсерватория много чего утверждает.

За стеной щёлкнул городской переключатель. Свет под потолком мигнул. Янтарь вспух, словно услышал приказ, и на пластине появилась строка машинной разметки:

СВЯЗЬ: СЕСТРИНСКАЯ.

Потом зеркало треснуло.

Сана сбила рубильник. Темнота упала сразу, тяжёлая и пахнущая горячей медью. С улицы донёсся общий вздох: погасли фонари всего квартала.

Я нащупала красный вентиль. В трубах загудел запас, приготовленный на зимнюю неделю. Свет вернулся сперва в мастерскую, потом растёкся по внешнему контуру. За ставнями зааплодировали люди, решившие, что авария закончилась сама.

Стрелка резервуара упала на треть.

— Эта штука выпила столько, сколько двадцать обычных разрывов, — сказала Сана.

Ампула лежала целой. Теперь внутри сияла тонкая чёрная звезда — знак подключения к главному вычислительному кругу без нашего разрешения.

В дверь трижды постучали: ровно, с паузой после второго удара. Так стучали инспекторы Обсерватории.

Сана накрыла ампулу свинцовым колпаком.

— Они не могли узнать так быстро.

— Могли, если ждали, когда мы её откроем.

Я посмотрела на расходную книгу. Закон предлагал простой путь: записать аварийное разрушение сосуда, отдать осколки и сохранить лицензию. Но сосуд не разрушился. Человек на моём кресле терял имя близкой женщины. След моей сестры оказался внутри клятвы, которой она не давала. Моя подпись подтверждала, что когда-то я помогла этому случиться.

Я провела в журнале новую строку: «Поставка задержана владельцем артели до выяснения происхождения».

Подписалась полностью: Мира Вей.

Только после этого открыла дверь.

На пороге стоял высокий мужчина в сером форменном пальто. На воротнике вместо инспекторской печати был знак этического круга — весы на фоне погасшей звезды. В руке он держал пустой защитный футляр точного размера.

Он посмотрел на свинцовый колпак.

— Госпожа Вей, я Тален Ор. Вы задержали имущество Обсерватории.

— Клиент запретил передачу.

— У нас нет записи запрета.

— Теперь есть у меня.

Его взгляд переместился к книге, затем к треснувшему зеркалу. Он понял слишком много и слишком быстро.

— Вы открыли слой происхождения.

— А вы знали, что там будет.

За его спиной созвездие Верных Домов распалось на две половины. Рекламное сердце над крышами перечеркнула тёмная полоса.

— Нет, — тихо сказал он. — Я надеялся, что оно до вас не доберётся.

Мне не понравилось ни слово «оно», ни то, как он произнёс «до вас».

Я шире открыла дверь.

— Тогда входите. И начинайте с того, откуда знаете моё имя.

Глава 2. Астроном этики

Тален Ор вошёл так, будто переступал не порог мастерской, а границу чужого государства.

Сначала снял перчатки. Потом вынул из внутреннего кармана плоский футляр с печатью Обсерватории и положил его на край стола, не приближаясь к свинцовому колпаку. Последним движением отстегнул от воротника знак этического круга.

— Это должно убедить меня, что вы безоружны? — спросила я.

— Нет. Что я понимаю: здесь распоряжаетесь вы.

Сана заперла дверь и осталась у неё. Тален заметил это, но не попросил её уйти.

— Откуда вы знаете моё имя? — повторила я.

— Из заявки на внеплановый аудит «Тихого шва».

— Я её не подавала.

— Подал я. Двенадцать дней назад.

Он раскрыл футляр. Внутри лежали три прозрачные пластины. На верхней серебрились мои имя, номер лицензии и перечень старых поставок. Последняя строка была пустой, но рядом стояла сегодняшняя дата.

— Вы ждали именно эту ампулу, — сказала Сана.

— Я ждал сосуд с повторной подписью вашей артели. Не знал, к кому его направят.

— Лжёте плохо, — сказала я. — Вы сами признались, что надеялись не допустить его до меня.

Тален не отвёл взгляда.

— Потому что направление изменили после моего запроса. И потому что в расчёте появилась ваша фамилия.

За ставнями снова загудели городские линзы. Свет возвращался по улицам медленными волнами. Каждый такой гул напоминал, сколько запаса мы только что отдали вместо Обсерватории.

— В каком расчёте?

— Сначала мне нужно увидеть сосуд.

— Сначала вам нужно ответить.

— Если я ошибся, раскрытие расчёта причинит вред, которого можно избежать.

Я рассмеялась. Не потому, что было смешно.

— У вас человек вышел отсюда, не способный назвать близкого. Моя сестра каким-то образом вписана в его клятву. А вы всё ещё выбираете, сколько правды мне полезно выдержать.

Тален посмотрел на снятый знак этического круга. Пальцем повернул его весами вниз.

— Справедливое замечание.

— Это не замечание. Это условие разговора.

Он вынул нижнюю пластину. Та оставалась тёмной, пока он не приложил к ней большой палец. По стеклу разбежались точки, соединяясь в созвездие. Две звезды загорелись ярче других. Под одной появилось моё имя. Под второй — только буквы «Т. О.».

Между ними лежала чёрная линия.

— Прогноз совместного влияния, — сказал он. — Закрытый. Вероятность существенного изменения вашей нерушимой клятвы при длительном контакте со мной — восемьдесят один процент.

Сана тихо выругалась.

Я не почувствовала страха. Сначала пришла злость — холодная, почти удобная.

— С каких пор Обсерватория рассчитывает мою личную жизнь?

— Формально это не прогноз отношений. Вы значитесь владельцем опорного шва, влияющего на устойчивость городских моделей.

— Я не передавала им нерушимую клятву.

— Передавать саму клятву не требовалось. Достаточно спектра.

— Откуда он у них?

— Этого я не знаю.

— Но знали, что расчёт связывает нас.

— Да.

— И собирались молчать.

— Да.

Честность, выданная после разоблачения, редко бывает добродетелью. Но полезной она быть может.

Я подошла к пластине. Чёрная линия между нашими метками дрогнула, будто почувствовала близость. Под ней открылась мелкая приписка: «КЛАСС РИСКА: УТРАТА ГАРАНТИИ».

— Что именно вы должны были сделать по протоколу?

— Избежать личного контакта. Передать аудит другому сотруднику. Ограничить вам доступ к данным, способным изменить поведение.

— Вместо этого вы пришли сами.

— Потому что сосуд подключился к главному кругу. Теперь скрывать само существование расчёта опаснее, чем показать его.

Сана оттолкнулась от двери.

— Значит, если бы ампула не погасила квартал, вы позволили бы Мире и дальше отправлять вам такие сосуды?

— Я пытался остановить повторные извлечения внутри Обсерватории.

— Не ответ.

Тален помолчал.

— Да. До получения доказательства.

Сана посмотрела на меня: вот, мол, твой астроном. Я не считала его своим даже в грамматическом смысле, но прогноз на стекле уже пытался решить иначе.

— Вы назвали себя астрономом этики, — сказала я. — Что вы делаете на самом деле?

— Проверяю, не превращает ли наблюдение вероятность в приказ. Когда дом отказывает жильцу из-за прогноза развода, когда мастерская не берёт ученика с низким индексом верности, когда человек нарушает обещание, потому что ему сообщили, что он всё равно нарушит, — это моя работа.

— Судя по сегодняшнему вечеру, работы у вас много.

— Судя по сегодняшнему вечеру, моей должности недостаточно.

Это прозвучало без жалости к себе. Я отметила и это, хотя не хотела собирать доводы в его пользу.

С улицы донёсся звон аварийной бригады. Скоро здесь будут энергетики, а за ними настоящий инспектор. Времени на красивую ложь у нас не оставалось.

Я кивнула Сане. Она сняла колпак, не выпуская рычаг блокировки. Янтарный свет был теперь слабее, зато чёрная звезда внутри стала отчётливее.

Тален не приблизился.

— Разрешаете осмотр с двух шагов?

— Без приборов.

Он наклонился, держа руки за спиной. Его лицо изменилось: не испуг, не удивление — узнавание.

— Вы уже видели такую метку, — сказала я.

— Семь раз.

— В заявке указали одну.

— Остальные исчезли из архива до регистрации.

— А люди?

— Четверых нашли. Все помнили события, но не могли назвать связь, ради которой давали обещание. Один называл жену «женщиной из кухни». Мать — «человеком, который меня вырастил». У двоих изъятие было подтверждено второй раз.

— Повторное извлечение невозможно, — сказала Сана. — После первого клятва становится веществом. Из человека нечего брать.

— Если извлекают клятву, — ответил Тален. — Но можно извлечь её отражение из прогноза, затем заставить владельца пережить предсказанный разрыв как собственный.

Я посмотрела на ампулу. Многократно усиленный узор. Копия, которая забыла источник.

— Прогноз создаёт новую клятву?

— Не совсем. Он создаёт ожидание. Человек начинает охранять его, спорить с ним, подчиняться ему. Этого иногда хватает, чтобы отражение обрело вес.

— А потом вы продаёте его как топливо.

— Энергетическое управление покупает сосуды у сертифицированных артелей.

— Нашу подпись можно перенести.

— Можно перенести запись. Вашу ошибку в третьем стежке — нет. Поэтому мне нужен совместный аудит: вы отличите сосуд, которого касались, от сосуда, которому присвоили вашу запись.

Сана взяла верхнюю пластину и поднесла к свету.

— Совместный — это когда у сторон равный доступ. Что получит Мира?

— Временный допуск в хранилище происхождений. Право присутствовать при вскрытии цепочки поставок. Копии результатов.

— А что получите вы?

— Свидетеля, которого внутренний совет не сможет объявить ошибкой алгоритма.

— Вот теперь похоже на правду, — сказала я.

На пластине с прогнозом наши звёзды медленно смещались. Восемьдесят один процент стал восьмьюдесятью тремя.

Я повернула стекло к Талену.

— Почему число изменилось?

— Вы узнали о прогнозе и продолжили разговор. Модель учитывает это как выбор в пользу контакта.

— Значит, показав прогноз, вы увеличили вероятность его исполнения.

— Да.

— А скрыв, пытались уменьшить.

— Да.

— И называете это этикой.

Впервые за весь разговор он потерял спокойствие. Совсем немного: сжал челюсть, вдохнул раньше, чем собирался.

— Я называл это предотвращением ущерба.

— За мой счёт.

— За ваш счёт.

Он не добавил оправдания. От этого злость не исчезла, но обрела форму.

Я взяла чистый лист договора.

— Совместный аудит состоится при трёх условиях. Первое: ампула остаётся здесь до независимого осмотра. Второе: Сана получает те же права доступа, что и я. Третье: мы ищем клиента, и его запрет на передачу важнее вашего имущественного реестра.

— На второй пункт совет не согласится.

— Тогда разговора не было.

— Я могу провести госпожу Рит как технического консультанта.

— С правом копировать результаты.

— С правом заверять копии, — уточнил он. — Это сильнее.

Сана приподняла бровь.

— Учитесь, Мира. Так торгуются люди, которым запрещено говорить «да».

Я записала формулировку.

— И ещё одно. Любые расчёты, где есть моё имя, имя Леи или подпись артели, открываются полностью.

Тален посмотрел на тёмную часть пластины.

— Я показал всё, к чему имею доступ.

— Это не то же самое, что «всё».

— Нет.

— Значит, добудете доступ.

Тишину прорезал новый стук — быстрый, раздражённый. Аварийная бригада.

Тален застегнул пальто, но знак этического круга оставил на столе.

— Если инспектор увидит сосуд, его изымут.

— Клиент запретил передачу.

— У вас нет его подписи.

— У меня есть свидетель.

Сана усмехнулась:

— Два, если астроном вспомнит, что этика существует не только в названии должности.

Тален подошёл к двери и приложил служебный ключ к внутренней пластине замка. Металл вспыхнул синим. На моём столе ожил пустой футляр: внутри развернулась официальная строка карантинного предписания.

«Сосуд представляет риск обратного влияния на главный круг. До окончания совместного аудита перемещение запрещено».

Под строкой стояла его личная печать.

— Это защитит ампулу до полудня, — сказал он. — Потом мне придётся предъявить первичные данные.

— Которые исчезли из архива семь раз.

— Поэтому в десять утра я приду за вами. Войдём вместе.

— В девять, — сказала Сана. — В десять там уже успеют навести порядок.

— В девять хранилище закрыто.

— Значит, меньше свидетелей.

Он почти улыбнулся. Почти — потому что увидел пластину прогноза. Число поднялось до восьмидесяти четырёх.

Я накрыла её ладонью.

— Эту вещь вы оставите здесь.

— Она является закрытым документом.

— В котором без согласия использованы мои данные. Вы хотите равный аудит — начните с равного риска.

За дверью снова постучали. Тален протянул мне служебный ключ.

— Пластина откроется только рядом с ним. Ключ даёт доступ в служебный коридор и к журналу перемещений. Не к самим прогнозам.

Я не взяла.

— Почему я должна верить, что это не метка слежения?

— Не должны. Госпожа Рит может разобрать корпус.

Сана приняла ключ щипцами и сразу понесла к спектральному столу.

— В девять, — сказала она.

— В девять, — согласился Тален.

Перед тем как открыть дверь, он вернул знак этического круга на воротник. Я поняла: не ради аварийщиков. Ради тех, кто мог прийти вместе с ними.

На пороге он обернулся.

— Госпожа Вей, до утра не прикасайтесь к нерушимой клятве.

— Вы решили завершить разговор приказом?

— Предупреждением. Чёрная метка означает, что главный круг уже ищет совпадение.

— С чем?

— С тем обещанием, которое вы не нарушали.

Он открыл дверь. В мастерскую вошли двое энергетиков, за ними инспектор в белом пальто и трое замёрзших соседей, требующих объяснить, почему им достался только половинный свет.

Тален заговорил первым. Он назвал аварию сбоем Обсерватории и предъявил личную печать. Ни разу не упомянул мою попытку прочесть запрещённый слой.

Это не делало его достойным доверия.

Но впервые за вечер он заплатил за своё решение не моим молчанием, а собственной подписью.

Пока инспектор сверял предписание, Сана вернулась от стола и незаметно показала мне разобранный ключ. Внутри не было передатчика. Только тонкая игла доступа и выгравированный номер этика.

Я посмотрела на Талена. Он отвечал за погасший квартал так спокойно, словно давно готовился потерять должность из-за чужой ампулы.

Под моей ладонью закрытая пластина нагрелась.

Я убрала руку и увидела, как восемьдесят четыре превращается в восемьдесят шесть.

Тогда я перевернула прогноз стеклом вниз.

Не из страха перед тем, что он обещал.

Из нежелания позволять числу присутствовать при следующем моём выборе.

Глава 3. Сестра без созвездия

Лея жила на улице, где свет включали не по часам, а по убедительности чужих обещаний.

У домов с высоким индексом устойчивости фонари горели до рассвета. Над подъездами мерцали маленькие созвездия: супружеская верность, семейная забота, деловое доверие. Чем ровнее линии, тем дешевле обходились жильцам тепло и вода. На нашей стороне улицы знаки были тусклыми. В двух местах вместо них чернели пустые крепления.

Созвездие над домом Леи сняли совсем.

Я остановилась у двери, чувствуя в кармане тяжесть служебного ключа Талена. Сана разобрала его, проверила каждую пластину и собрала заново. Передатчика не нашла. Зато обнаружила на игле семь затёртых отметин — ключ уже открывал то самое хранилище, куда нам предстояло войти утром.

До девяти оставалось шесть часов.

Я постучала условным ритмом: два коротких, один длинный. В детстве так мать звала нас домой со двора, когда световая пыль становилась густой.

За дверью что-то упало.

— Если ты принесла еду, оставь у порога, — сказала Лея. — Если совет — забери обратно.

— Я принесла плохую новость.

— Тогда входи. Их у меня коллекция.

Дверь открылась на ширину ладони. Лея была босиком, в рабочем фартуке поверх ночной рубашки. На щеке блестела медная стружка. За её спиной чадила единственная лампа, соединённая с тремя самодельными отражателями. Комната походила на внутренность линзы: проволочные кольца висели под потолком, стеклянные диски занимали подоконник, на столе лежала разобранная модель городского неба.

— Ты опять не спишь, — сказала я.

— Ты опять начинаешь не с того.

Я сняла пальто и повесила его на сломанный рычаг у двери. Лея заметила свинцовую коробочку в моих руках.

— Что там?

— Не ампула. Копия спектра.

— Чьего?

— Твоего.

Она не отступила. Только большим пальцем стёрла стружку со щеки и посмотрела на медный след, будто он принадлежал кому-то другому.

— Садись, — сказала она.

На единственном свободном стуле лежала стопка отказов. Я подняла её, чтобы освободить место. На верхнем листе стояла печать мастерской точных линз и знакомая формулировка: «Недостаточная прогнозная устойчивость для доступа к долговременному оборудованию».

— Сколько их?

— Теперь двенадцать.

— Ты говорила о четырёх.

— Когда их было четыре.

— Лея.

— Мира.

Она произнесла моё имя тем же тоном, каким я произнесла её: как предупреждение не превращать имя в повод распоряжаться.

Я положила отказы обратно.

— Я не буду звонить владельцам мастерских.

— Уже звонила?

— Нет.

— Хорошо. Потому что после твоих звонков они либо делают одолжение, либо боятся артели. В обоих случаях я остаюсь сестрой Миры Вей, а не мастером.

Я могла возразить, что она была моей сестрой задолго до того, как стала мастером. Но именно поэтому промолчала.

Лея погасила паяльное жало, села напротив и протянула руку к коробочке.

— Показывай.

— Сначала скажи, почему над домом сняли знак.

Она отдёрнула руку.

— Нет.

— Это связано с отказами?

— Ты пришла спросить о спектре или провести дознание?

— Я пытаюсь понять, в какой опасности ты находишься.

— А я пытаюсь понять, покажешь ли ты мне мои данные без платы за послушание.

Слова легли точно. Неприятно точно.

Я открыла коробочку. Внутри лежало матовое стекло, на которое Сана перенесла только безопасный слой ампулы: след Леи, помету о сестринской связи и номер, под которым в городском реестре значилась наша артель. Я подвинула стекло к ней.

— Это всё, что я могу вынести из мастерской, не нарушив запрет клиента. Оригинал там. Ты можешь смотреть одна. Можешь разбить копию. Можешь ничего мне не объяснять.

Лея изучала моё лицо дольше, чем пластину.

— Вот так сразу?

— Я учусь.

— В три часа ночи?

— Хорошее время. Свидетелей мало.

Она фыркнула и поднесла стекло к лампе.

Золотой узор проступил не весь. В середине дрожал тонкий голубой изгиб — спектр Леи. Я знала этот цвет с её ученических лет: редкая чувствительность к боковому свету, способность замечать искажение там, где остальные видели ровный луч. Под изгибом темнела строка: «СВЯЗЬ: СЕСТРИНСКАЯ».

Лея перевернула пластину.

— Я этого не давала.

— Уверена?

— Ты спрашиваешь, не забыла ли я клятву, из-за которой другой человек потерял имя близкого?

— Я спрашиваю, могла ли какая-то формулировка звучать иначе. Ученический договор, обязательство перед мастерской, согласие на прогноз.

Она положила стекло на стол так осторожно, словно хотела доказать: злость не лишает её точности.

— Я не давала тебе права проверять мою память.

— Не давала.

— И права спасать меня без вопроса тоже.

— Не давала.

— Тогда почему ты уже решила, что утром войдёшь в Обсерваторию из-за меня?

Я посмотрела на разобранное небо у неё на столе. В центре модели не хватало одной линзы. Без неё созвездия отношений не соединялись, зато отдельные звёзды выглядели ярче.

— Не только из-за тебя. В ампуле моя подпись. Человек после извлечения не смог назвать адресата. Погас целый квартал. Кто-то копирует клятвы через прогнозы и ставит на них знак «Тихого шва».

— А астроном?

— Какой астроном?

— Тот, чей ключ оттягивает тебе карман.

Я вынула ключ и положила рядом со стеклом.

— Тален Ор. Этик Обсерватории.

— Ты ему веришь?

— Нет.

— Поэтому носишь его ключ.

— Поэтому Сана его разобрала.

Лея улыбнулась одним углом рта.

— Это уже больше похоже на тебя.

Я рассказала о семи исчезнувших ампулах и четырёх найденных владельцах. О повторном извлечении из отражения клятвы. О том, как прогноз способен превратить ожидание в новое обещание, а потом — в новый разрыв. Не рассказала только о пластине с нашими с Таленом именами. Не потому, что это касалось лишь меня. Наоборот: я слишком хорошо почувствовала, как легко назвать личным то, что может изменить решения другого человека.

Лея выслушала, не перебивая. Потом собрала отказы и разложила их по датам.

— Первый пришёл через два дня после того, как меня внесли в карту нестабильных связей, — сказала она. — Последний — вчера.

— За что тебя внесли?

— За отсутствие.

— Отсутствие чего?

— Созвездия.

Она подала мне лист, который лежал внизу стопки. Это был не отказ, а уведомление жилищного управления.

«Индекс подтверждённых отношений: недостаточно данных. Прогноз взаимной поддержки: не определён. Категория надёжности: серая».

— У тебя есть я, — сказала я. — Есть Сана. Друзья в школе линз.

— У меня есть люди. У них нет права считать этих людей.

— Ты не подавала данные?

— Отказалась обновлять карту после выпуска. Тогда ученический контракт ещё давал мне временный индекс. Через месяц он исчез, и дом повысил плату за свет. Ещё через месяц первая мастерская отозвала место.

Я перечитала уведомление. Внизу мелко указывалось: решение принято по лицензированному прогнозу Обсерватории и обжалованию не подлежит, потому что прогноз не является фактом.

— Они наказывают тебя документом, который сами не считают фактом.

— Нет, Мира. Они предлагают мне стать удобной. Достаточно зарегистрировать постоянного партнёра, семейную опеку или трудовую клятву на семь лет. Тогда у неба появятся линии.

— Трудовую клятву можно расторгнуть.

— С потерей допуска. А партнёра мне предлагается завести ради тарифа на горячую воду.

Она сняла с крючка кружку и налила туда воду из холодного чайника. На дне плавала световая пыль.

— Почему ты мне не сказала?

— Потому что ты предложила бы деньги.

— Я могу оплатить разницу без условий.

— Можешь. А через год? Через пять? Когда тебе надоест? Когда твоя артель потеряет лицензию? Когда ты решишь, что я неправильно трачу твою помощь?

— Я бы так не решила.

Лея кивнула на золотую строку между нами.

— Обсерватория, похоже, решила за тебя.

Я снова посмотрела на помету «СВЯЗЬ: СЕСТРИНСКАЯ». В мастерской она казалась указанием на преступление. Здесь — инструкцией к моей привычке. Если я называла заботу нерушимой, это ещё не делало всякий мой поступок заботой.

— Чего ты хочешь от меня сейчас? — спросила я.

Лея ответила не сразу.

— Чтобы ты не забирала оригинал в Обсерваторию.

— Он останется в «Тихом шве» до независимого осмотра.

— Чтобы не подписывала ничего от моего имени.

— Не подпишу.

— Чтобы добыла копию моего ученического договора и все расчёты, где он использован.

— Это я могу обещать.

— Не надо обещать.

Я осеклась.

Она постучала ногтем по стеклу.

— Скажи, что собираешься сделать. Этого достаточно.

— Я собираюсь получить документы. Передам их тебе. Решение о том, как ими распорядиться, будет твоим.

— Лучше.

— И ещё я собираюсь выяснить, почему твой спектр оказался в чужой клятве.

— Вместе со мной.

— Утром в хранилище опасно.

— Вот оно.

— Что?

— Место, где «вместе» у тебя превращается в «жди дома».

Я сжала пальцы под столом. Хотелось перечислить всё, что могло случиться: изъятие данных, арест за доступ, обратный удар линзы. Хотелось напомнить, что я старше, опытнее, знаю устройство хранилищ. Все доводы были разумными. Ни один не давал мне власти решить за неё.

— Тален оформил допуск на меня и Сану, — сказала я. — Тебя стража не пропустит.

— Значит, я не войду. Но буду рядом.

— Зачем?

Лея повернула модель неба и установила на пустое место прозрачный диск. По комнате разбежались линии — но не между звёздами, а вокруг них. Каждая точка оказалась окружена собственным тонким кольцом.

— Я строю слепую линзу. Она видит спектр клятвы, но не видит владельца и не складывает людей в пары. Если принести её к стене хранилища, я смогу отличить настоящий след от навязанной связи.

— На каком расстоянии?

— Пока на двух шагах.

— Стена Обсерватории толщиной в три ладони свинцового стекла.

— Поэтому до утра мне нужна не сестра-спасительница, а сборщица с опытом экранирования.

Вот чего она хотела. Не места за моей спиной. Места рядом с работой.

Я взяла диск. По краю шли насечки, слишком частые для обычной фокусировки. Каждая принимала часть света, не позволяя ему собраться в изображение человека.

— Здесь будет перегрев, — сказала я. — На шестой насечке.

— На пятой.

— Если поток городской.

— А в хранилище поток сильнее. Значит, на четвёртой.

Я вынула из волос медную шпильку и провела концом между кольцами.

— Сделай отвод сюда. Не к заземлению дома — оно связано с индексом. В отдельную ампулу.

— Пустую?

— С соляным раствором. Он примет жар, но не спектр.