Kitabı oxu: «Демоны Олимпа: Мой дорогой безумец»

Пролог

Сергей

Меня называют мажором с золотой ложкой во рту, но мне от этого не легче. Есть что-то невероятно ироничное в том, как сверхбогатые люди тащатся в глухие, Богом забытые поселки ради летнего отдыха. Казалось бы, живи себе на пятизвездочных курортах, где лазурные пляжи и дорогие яхты, или наслаждайся прохладой модернизированной дачи в горах. Но нет! Каждое лето наша семья тащится в этот поселок Терновник, чтобы запереться в столетнем, пахнущем сыростью срубе с видом на реку. Сюда ещё мой отец в детстве ездить был вынужден, и дед его сюда таскал. Видимо, у нашей фамилии такая традиция — доводить мужчин семейства до смертной тоски, что само по себе просто смертельно опасный фокус.

От такого однообразия быстро начинаешь лезть на стену. А если история чему-то и учит, так это тому, что нет ничего страшнее скучающего и нервного Вилкова, у которого накопилась уйма нерастраченной энергии.

Здравый смысл здесь вообще не ночевал. Даже отец тихо ненавидит эти каникулы: он целыми днями прячется в импровизированном кабинете, с головой уходя в работу. Мать, если и решает вылезти из дома в относительно трезвом виде, то лишь ради того, чтобы пообщаться с другими такими же скучающими женами, которых она на дух не переносит. Пустые сплетни и бесконечные попытки друг перед другом покрасоваться — точно не её история. Да и сидеть в четырех стенах с вечно занятым мужем ей тоже претит. Я же слоняюсь по комнатам, как загнанный в клетку лев, судорожно пытаясь занять руки хоть чем-нибудь, пока под кожей дико искрит и пульсирует нерастраченная энергия. А если вспомнить Глеба... О, Глеб — это вообще катастрофа вселенского масштаба. Оставить нас с ним и мамой в одном ограниченном пространстве — верный рецепт катастрофы. Короче говоря, семейной идиллией здесь никогда и не пахло.

Именно это звенящее внутри беспокойство и выдёргивает меня из душного домика летней ночью. Направление стандартное: на поиски приключений, легкой романтики и, если повезет, хорошей драки. Три вещи, которые целеустремленный девятнадцатилетний парень с легкостью найдет даже в такой глуши.

— Эй, Вилков! — раздается за спиной знакомый голос.

Я поднимаю голову и вижу, как по потрескавшемуся асфальту ко мне идут Роман и Матвей. Я едва заметно киваю в знак приветствия:

— Здорово, клоуны. Чего нового?

— В Терновнике-то? — усмехается Роман, с размаху ударяя своим кулаком о мой. — Да глухо, как в танке.

— Зато, — тут же вставляет Матвей с загадочной улыбкой, — говорят, на причале сегодня намечается движуха. Пойдем глянем?

— Дай-ка загляну в свой плотный график, — шутливо отвечаю я, доставая телефон, на котором ожидаемо нет никакой связи. Честно говоря, за последние недели я только и делал, что пытался выровнять загар да очаровать пару местных девчонок. — Ага, смотри-ка, я совершенно свободен.

Мы сворачиваем на узкую улочку, минуя старые ряды с сувенирами, аптеку и выходим на грунтовку, ведущую прямо к воде. Я знаю здесь каждый поворот, каждый куст, каждый закоулок. Крутые обрывы над рекой, сомнительные круглосуточные магазинчики, двухэтажные дачи. Родители обычно спокойно отпускают детей гулять по Терновнику допоздна, искренне полагая, что здесь попросту негде вляпаться в неприятности, а если кто-то и найдет приключения на свою голову, так они сами в молодости творили ровно то же самое.

Роман залезает во внутренний карман куртки и извлекает на свет серебристую фляжку. Выглядит немного показушно, но, когда он предлагает глотнуть, я не отказываюсь. Крепкая жидкость обжигает горло огненной волной и оседает в желудке приятным теплом. Возвращая фляжку обратно, я бросаю:

— Это чисто наша тусовка или местные тоже будут?

Между нами, «летними» мажорами, и местными парнями всегда существовала негласная грань. У наших ребят вечеринки обычно проходят с размахом: дорогой алкоголь, катера, роскошные девушки, готовые на всё ради внимания богатого красавчика. А вот вечеринки местных — это совсем другое дело. Они собираются спонтанно, на честном слове и чистом энтузиазме. Алкоголь там самый дешевый, а девчонки...

Девчонки там с таким характером, что от них искры летят.

Иногда это пугает, но чаще — безумно притягивает.

— Наверное, солянка будет, — отзывается Матвей, делая большой глоток и вытирая рот тыльной стороной ладони. — Мне Катя написала, позвала подтянуться.

Эта самая Катя работает в местном прокате лодок. Она яркая, дерзкая девчонка, с которой Матвей прошлые выходные провел на одной из пришвартованных яхт. А я вот прошлые выходные провел куда веселее: с кулаками отстаивал честь в драке с каким-то зазнавшимся пижоном, заработав в итоге двадцать пять тысяч рублей, несколько бутылок пива и шатающийся коренной зуб. Для тихого Терновника это была просто легендарная ночь.

Мы поднимаемся на небольшой холм, откуда открывается вид на общественный пляж и пристань. Днем здесь резвятся дети и загорают семьи, а с наступлением темноты это место превращается в центр притяжения местной молодежи и пары залетных студентов. Идеальная точка, если ты ищешь неприятностей. Я уверенной походкой направляюсь к уже шумящей толпе.

— О, Серый! — окликает меня знакомый голос. Я оборачиваюсь и вижу Марину — девушку, которая проводит здесь лето чуть ли не дольше меня. На ней надет короткий топ, сквозь ткань которого отчетливо угадываются идеальные формы.

— Привет, Марин. Как жизнь?

Она подходит ближе, чуть покачиваясь на ходу — судя по всему, уже успела приложиться к чужим запасам.

— Нормально... Всё просто прекрасно, блин.

Я привычно обнимаю её за талию, скользя взглядом по линии декольте.

— Выглядишь потрясающе.

— Ты, впрочем, тоже. — Ее ладонь ложится мне на живот, оценивающе касаясь рельефных мышц. Марина никогда не была скромницей, хотя за всё время мы были близки всего раз. — Слушай, у меня тут вопрос...

— Да? — облизываю губы я, мысленно прикидывая, не повторить ли нам тот вечер. — Какой же?

— А где твой братец пропадает всё лето? Что-то я его не вижу.

Улыбка чуть меркнет, но я стараюсь удержать на лице невозмутимое выражение.

— Глеб в этот раз не поехал с нами, — отвечаю я, с трудом сдерживая желание скрипеть зубами при одном упоминании его имени. — Готовится к поступлению в университет.

— Ой, как жаль... — наигранно вздыхает она.

— И не говори. — Я перехватываю фляжку у Романа и делаю ещё один внушительный глоток. — Просто ужасно, как жаль.

По идее, мне должно было стать легче от того, что его нет рядом. Не нужно слушать его ядовитые замечания в адрес матери. Не нужно постоянно вмешиваться и ставить его на место, когда он отпускает свои мерзкие шуточки. Не нужно проводить долгие недели в состоянии взведенной пружины, мечтая, чтобы он просто исчез.

Но вместо долгожданного облегчения я чувствую лишь раздражающую пустоту на месте привычного напряжения. Я словно нахожусь в постоянной боевой готовности, подсознательно ожидая подвоха, едких насмешек и презрительных взглядов, но вокруг — никого. Это как спортивный вариант фантомных болей: ты весь сжимаешься перед ударом, а его всё нет и нет.

— Эй, полегче! — возмущается Роман, заметив, сколько я отпил.

Я молча возвращаю ему фляжку, ощущая легкое жжение в груди.

— Держи. — Сунув руку в задний карман, я достаю помятую пачку сигарет и бросаю ему. — Забирай.

Он довольно кивает: — О, отлично. Пойдем-ка отойдем, затянемся.

Но мой взгляд уже шарит по толпе в поисках хоть какой-нибудь искры, способной разжечь этот скучный вечер. И долго ждать не приходится: неподалеку я замечу тех самых парней, с которыми сцепился на прошлой неделе из-за парковочного места. Эти наглецы умудрились припарковаться вплотную к моей любимой машине — моей сладкой ласточке, не проявив к ней никакого уважения. Совершенно возмутительное поведение.

Самый крупный из них вальяжно опирается на стенку лодочного сарая, отпуская сальные комментарии в адрес группы девчонок, которые явно не в восторге от его внимания.

— Ну чего вы такие недотроги, красотки? — доносится до нас его самоуверенный бас. — Будьте проще!

Мои плечи мгновенно напрягаются, челюсти сжимаются до боли в зубах — срабатывает старый, рефлекторный инстинкт.

— Я скоро вернусь, — бросаю Роману и решительно направляюсь к причалу.

Проходя мимо компании девчонок, я мельком бросаю на них взгляд. Местные — это сразу заметно по манере держаться и одежде. У нас в элитных заведениях все привыкли к строгой форме или ультрамодным брендам, а у этих девчонок есть особая, притягательная дерзость. Рваные джинсовые шорты, стоптанные грубые кроссовки, независимый взгляд. На секунду я встречаюсь глазами с незнакомкой. У нее пронзительные, холодные синие глаза, а губы плотно сжаты в тонкую линию. Похоже, от моего появления она не в восторге.

Ну ничего, моя хорошая, — мысленно усмехаюсь я, — подожди пару минут, и ты увидишь настоящее шоу.

— Малышка, — тем временем здоровяк делает шаг вперед, преграждая ей дорогу, — знаешь, ты бы выглядела намного красивее, если бы хоть иногда улыбалась.

Девчонка лишь презрительно щурится и гордо вскидывает подбородок. На ней надета свободная клетчатая рубашка, под которой совершенно невозможно разглядеть фигуру, что, судя по всему, жутко раздражает этого местного хама.

— А ты бы выглядел намного лучше, если бы прямо сейчас заткнулся и исчез из поля зрения, Антон, — спокойно чеканит она, вызывая одобрительный смешок у подруг.

Антон картинно прижимает руку к сердцу, изображая глубокую обиду:

— Ой, как жестоко. А я-то думал, мы созданы друг для друга. Хватит ломать комедию, давай я помогу тебе расслабиться.

Он делает ещё один шаг сокращая дистанцию, и остальные девчонки испуганно отступают назад, рассыпаясь в стороны. Единственная, кто продолжает стоять на своем — это она. Хрупкая с виду, но с таким стальным стержнем внутри, что позавидует любой мужик. Из-за плеча выбиваются длинные каштановые пряди, обрамляя бледное лицо и голубые глаза.

— Знаешь, я тут как раз подумываю развести костер, — ровным, ледяным голосом произносит она, оглядываясь по сторонам. — Поджарить кое-кого вроде тебя было бы очень кстати.

Я невольно фыркаю от смеха, но Антон теряет остатки самообладания. В его взгляде проскальзывает нехороший огонек, а в глазах девушки на мгновение мелькает тень настоящего страха. Она едва заметно сглатывает сухую слюну. Не раздумывая больше ни секунды, я протискиваюсь между ними и встаю прямо перед этим амбалом, глядя на него снизу вверх с неизменной ухмылкой.

— Кажется, эта девушка предельно ясно дала понять, что ты ей абсолютно неинтересен, Антон, — произношу я громко, оборачиваясь к девушке и подмигивая ей. В ответ получаю лишь убийственный взгляд. Ладно, принято. — Так что давай-ка ты просто отойдешь в сторонку.

Здоровяк презрительно хохочет. Он выше меня на полголовы и шире в плечах, но это сухая, неповоротливая масса. Я же двигаюсь быстро и легко, чувствуя, как в кулаках уже закипает сладкое предвкушение драки. Размазать этого самоуверенного павлина доставит мне истинное удовольствие.

— А ты у нас кто такой, красавчик? — процедив сквозь зубы, интересуется он. — Не лезь, куда не просят.

Я широко улыбаюсь:

— Во-первых, спасибо за комплимент, я действительно неплохо выгляжу. Во-вторых, я уже видел, как ты обращаешься с чужими вещами, и мне это категорически не нравится. В-третьих... — я делаю паузу, заглядывая ему прямо в глаза, — если не скромничать, то в этом мире всё крутится исключительно вокруг меня.

Антон сужает глаза, на его лице появляется хищная, злая ухмылка. Не говоря больше ни слова, он выбрасывает вперед тяжелые ручищи и со всего маха толкает меня в грудь. Я отступаю на шаг назад, краем глаза замечая, как девушка ловко ускользает с линии удара. Ну всё, теперь у меня есть абсолютно официальный повод преподать этому дурню незабываемый урок.

— Спасибо, — весело отзываюсь я, разминая плечи. — А то мне уже начинало казаться, что вечер будет скучным.

Я резко отвожу руку назад и вкладываю всю накопившуюся злость в прямой удар прямо в его наглую челюсть. Костяшки глухо стукаются о кость, но боли я почти не чувствую — только адреналин, разгоняющий кровь по венам. Не давая ему опомниться, я добавляю второй удар в живот. Антон издает утробный рык, пытаясь замахнуться в ответ, но я легко ухожу от его неуклюжего удара. Он прет напролом, пытаясь сбить меня с ног и повалить на землю, но для меня не составляет труда сделать шаг в сторону и всадить удар точно почки.

— Ой, мимо! — издеваюсь я, замечая периферийным зрением, как к месту стычки подтягиваются его дружки. Ну конечно, классика жанра. В честном бою им не победить, поэтому предпочитают брать числом. Что ж, прекращаю церемонии. — Подходите все, на всех хватит, — бросаю я, перехватывая летящий в мою сторону кулак кого-то из его свиты.

— Перестаньте! — раздается чей-то отчаянный женский крик из толпы. — Прекратите эту драку!

Я на секунду замираю, изображая глубокую задумчивость:

— Хм. Нет, пожалуй, я закончу начатое, пока этот кусок мусора не научится базовым манерам.

Но Антон зря времени не терял. Он уже восстановил дыхание, перестал совершать хаотичные выпады и теперь принимает правильную боевую стойку, копируя мои движения. Видя это, я издаю короткий, почти безумный смех:

— Ого, да ты, оказывается, умеешь думать! Теперь разговор приобретает интересный оборот.

Никакой больше слепой ярости — только чистая тактика. Его правый кулак рассекает воздух, но я вовремя пригибаюсь. К сожалению, я не учел, что за первым ударом последует второй — корявый, размашистый боковой с левой. Он все-таки цепляет меня по касательной скуле. И в этот момент в голове противно и отчетливо звучит голос Глеба, полный привычного ядовитого презрения:

— Ну ты и безнадежный придурок, Сергей. Посмотри на себя — огребаешь от какого-то местного алкаша? Типичный лузер. Даже нормально подраться не можешь, сплошной позор. Это же единственное, в чем ты хоть капельку хорош, и то умудряешься облажаться.

Эта мысль действует как красная тряпка на быка. В глазах вспыхивает багровый туман, накрывая с головой удушающей, хаотичной волной злости, которую невозможно контролировать. Мне хочется только одного — стереть самодовольную ухмылку с лица этого ублюдка.

Я делаю резкий выпад вперед и провожу сокрушительный удар, от которого Антон отлетает на пару шагов назад. Но останавливаться я уже не намерен. Я собираюсь бить его до тех пор, пока от этого наглеца не останется мокрого места.

В этот момент сбоку мелькает тень — кто-то из его шайки спешит на помощь другу. Действуя на чистых рефлексах, я мгновенно разворачиваюсь наотмашь, вкладывая всю накопившуюся ярость в удар кулаком по приближающейся фигуре.

Звук получается глухим и страшным — резкий хруст, сдавленный вскрик и глухой стук человеческого тела, падающего на твердую землю.

Я замираю с поднятым кулаком, не сразу осознавая, что передо мной вовсе не один из прихвостней Антона.

Потому что перед моим ударом была не крепкая мужская челюсть.

Это был не мужчина.

На земле у моих ног неподвижно лежит хрупкая девчонка с длинными каштановыми волосами. Та самая девушка, которую я вроде как пытался защитить.

Мой кулак медленно опускается вниз.

— Черт... — выдыхаю я, чувствуя, как вокруг нас замирает толпа. Зеваки испуганно прикрывают рты ладонями, с ужасом глядя на лежащую без движения фигуру.

Неужели я её убил? Я ведь бил в полную силу, не сдерживаясь, как привык на ринге. Это был мощный, разрушительный удар — и пришелся он по хрупкому человеку, который совершенно к такому не привык. По девушке с нежной кожей и хрупкой шейкой.

Охваченный леденящим ужасом, я опускаюсь на колени рядом с ней, судорожно пытаясь нащупать пульс, и замечаю, что её глаза открыты. Но взгляд абсолютно расфокусированный, пустой, словно она пытается собрать воедино осколки реальности.

— Эй, — шепчу я, осторожно касаясь её плеча. — Прости меня, я не со зла...

Её пронзительные голубые глаза наконец фокусируются, останавливаясь на моем лице. Она судорожно распахивает рот, жадно заглатывая воздух, и в следующую секунду тишину ночного пляжа разрывает пронзительный, леденящий душу крик.

Я инстинктивно отшатываюсь назад, за мной шарахается вся толпа. А крик всё не прекращается — он растет, набирает силу, превращаясь в безумный, надрывный вопль, идущий из самой глубины испуганной души. Даже набирая полные легкие воздуха, она продолжает кричать так истошно, что кровь стынет в жилах.

Панический ужас накрывает меня с головой, смешиваясь с тупой болью в разбитых суставах. Я смотрю на нее ещё секунду, а затем делаю то единственное, что умеет делать любой настоящий Вилков в критической ситуации.

Я срываюсь с места и бегу.

Глава 1

Сергей

— Симпатичные наколки, — мой доктор Павлова Екатерина Юрьевна мельком бросает взгляд на мою грудь.

Я даже толком не понимаю, о чём именно речь: о плотном узоре на ключицах, над которым мой мастер кропотливо колдует уже целый год, или о свежей метке «Демонов», набитой пару месяцев назад. Впрочем, какая разница? Главное — она откровенно разглядывает мой торс. Внутри сразу просыпается привычное желание расправить плечи, выдать свою самую фирменную ухмылку и отвесить какой-нибудь дерзкий подкат. Ну а что? Кому не нравятся умные, стильные и чертовски привлекательные женщины постарше?

Заманчивая идея, конечно. Но попытка подкатить к собственному врачу — это явно не лучший пример разумного поведения. А я ведь изо всех сил пытаюсь стать хоть капельку серьезнее и взрослее.

Ну… как пытаюсь. Скорее делаю вид, чисто для галочки.

— Спасибо, — отвечаю с максимально невозмутимым видом, наигранно зевая.

Отводя взгляд, я с искренним интересом принимаюсь рассматривать искусственный фикус в углу кабинета. На дворе уже двадцатое января, а этот несчастный пластиковый куст всё ещё наряжен к Новому году — на его хилых веточках упрямо болтаются блестящие красные шарики и гирлянды.

— Как закрыл первую сессию? — спросила доктор, не отрываясь от карты. — Всё прошло нормально?

«О да, Екатерина Юрьевна, просто зашибись, — мысленно ухмыляюсь я. — Если не считать того, что я влип в закрытый клуб, набил себе символическую татуировку, успел совершить как минимум пять нарушений общественного порядка, миловался на самой сложной лестнице академии, устроил легендарную подлянку всему преподавательскому составу, размял кулаки в пару тройке хороших драк, подпортил жизнь родному брату, получил от него же ответку, обзавёлся парочкой верных корешей… Ах да! И ещё я выкарабкался из очередного сотрясения мозга. Второго за последние полгода. Собственно, поэтому я сейчас и сижу на вашей кушетке».

— Да нормальненько, — выдаю я самый скучный и безобидный ответ. — Тишь да гладь.

Доктор достаёт из кармана халата маленький фонарик и светит мне прямо в глаза, заставляя поморщиться.

— А как твои головные боли?

— Почти прошли, кажется, — я неуклюже сдвигаюсь на медицинской кушетке, отчего одноразовая бумажная простыня громко и противно шуршит. — Ничего такого, с чем я бы не справился.

Она строго смотрит на меня поверх очков, словно видит насквозь всю мою показуху.

— У тебя серия сотрясений, Сергей. Дело не в том, что ты можешь перетерпеть или переболеть на ногах. Мы должны убедиться, что мозг полностью восстановился и твоё состояние действительно улучшается.

— Да я на лету восстанавливаюсь! — бросаю я, мечтательно надеясь, что она скорей от меня отвяжется.

— И в чём же это выражается?

Ей, видите ли, нужны подробности. Придётся импровизировать.

— Голова больше не кружится, не тошнит. Светобоязнь тоже… — Дерьмо. Полное дерьмо, глаза всё ещё режет, но я давлю улыбку. — …намного лучше! Я даже завязал с дра… с секцией по хоккею и полностью пересмотрел свои физические нагрузки.

Я осторожно подмигиваю ей, проверяя, не заметила ли она мою оговорку. На самом деле я не махал кулаками и не выходил на лед уже месяца два. Просто о своих уличных «тренировках» я ей, естественно, не рассказывал.

— А что с зрением? — Она быстро записывает что-то в карточку. Я любопытно подаюсь вперед, но доктор тут же прикрывает лист рукой.

— Сто процентов, как у орла! — Я выдаю свою самую обаятельную, проверенную временем улыбку, от которой обычно девчонки теряют дар речи.

Эх, крепка броня. На неё мои чары вообще не действуют.

— Угу, верю-верю, — без эмоционально отзывается она. — В учебе проблем нет? Провалы в памяти? Вспышки раздражительности?

Провалы в памяти? Чёрт, да я бы душу отдал за хорошую амнезию! Это сразу решило бы половину моих проблем. Но даже с пробитой головой мне не настолько везёт, чтобы получить единственный по-настоящему полезный симптом.

— Екатерина Юрьевна, — я смотрю на неё предельно честным и невинным взглядом. — Я в полном порядке. Честно. Соблюдаю весь ваш режим. Я вообще сейчас в своей лучшей форме! — Я слегка прикусываю нижнюю губу, откровенно и без стеснения сканируя взглядом её стройную фигуру под белым халатом. — Если не верите, можете осмотреть меня ещё раз. Помедленнее.

Екатерина Юрьевна одаривает меня взглядом, в котором так и читается: «Кому ты пытаешься затереть, парень?», но ручку с бумагой всё-таки откладывает.

— Хотя я очень сильно сомневаюсь, что ты действительно умерил свой пыл и сидишь дома, — произносит она, скрестив руки на груди, — динамика у тебя и правда хорошая.

Мои брови взлетают вверх.

— То есть вы разрешаете мне вернуться в хоккейную команду?

Между её бровями залегает суровая складка.

— Я думаю, тебе стоит потерпеть ещё хотя бы месяц…

— Ещё целый месяц?! — возмущённо всплескиваю я руками.

— …а потом мы проведём контрольное обследование, — непоколебимо продолжает она. — И если всё будет в идеале, я подпишу справку-допуск. Я понимаю, что тебе всё равно, Сергей, но здоровье мозга — это не шутки. Даже если ты сам не против пробить себе череп при каждом удобном случае, мы хотим, чтобы у тебя было нормальное, здоровое будущее.

Интересно, а кто это — «мы»? Мой отец? Ха, смешно. Мама? Ну, она бы, наверное, переживала, если бы могла воспринимать реальность. А мой старший братец Глеб? Я едва сдерживаю горький смешок. Да он же главный виновник того, что я вообще торчу в этом кабинете!

По факту, единственный человек, которому не всё равно — это строгая женщина-врач напротив да парочка моих верных парней из клуба.

— Спасибо за заботу и доброе напутствие, Екатерина Юрьевна, — ухмыляюсь я, протягивая руку к своей толстовке. — Ладно, посижу ещё месяц на скамейке запасных.

Несмотря на паршивые новости, катастрофы не произошло. Всё равно последнее время я всё чаще торчу в гараже, колдуя над своей любимой ласточкой, да и дела клуба отнимают кучу времени. Главное — вернуться в строй к началу февраля. Тогда всё точно будет путём.

Должно быть путём, без вариантов.

***

— Как она сегодня? — тихо спрашиваю я у Натальи Сергеевны, нашего управляющего по дому, и опасливо кошусь на потолок, в сторону маминой спальни на втором этаже.

В доме стояла полная, почти звенящая тишина, а это всегда считалось хорошим знаком.

Наталья Сергеевна, полноватая женщина в строго выглаженном жакете, вздыхает и переводит взгляд туда же, куда и я.

— Ну… Утром твой брат заезжал.

Я резко дергаю плечом, разминая затекший сустав, и сквозь зубы процеживаю:

— Чёрт.

— Да ты не переживай так, всё обошлось, — успокаивает она меня своим басовитым, размеренным голосом. — Он к ней даже подниматься не стал. И слава богу. Змея, а не парень. Вечно найдёт способ подпортить бедноватой женщине нервы.

Наталья Сергеевна осуждающе качает головой. Ей уже за пятьдесят, но в её характере и взгляде до сих пор чувствуется чисто стальная выдержка. Она — полная противоположность моей мягкой, ранимой матери. Наталья Сергеевна приходит к нам на работу каждый день словно на плац, держится строго и держит дистанцию, чтобы лишний раз не видеть, насколько далеко Глеб заходит в своих изощрённых издевательствах.

— И не говорите, — бубню я под нос.

— Тебе бы самому лучше дома побыть в этом году, — в который раз поучительно говорит она, тыча в мою сторону пухлым пальцем. — Матерям нужны их дети.

Я едва удерживаю горький смех.

— Ага, конечно.

Может, маме я и нужен, но жить под одной крышей с Глебом? Спасибо, это уже без меня.

— Не могу остаться. Я сегодня же уезжаю обратно в академию.

Наталья Сергеевна только всплескивает руками, бубня под нос что-то недовольное о современной молодёжи, и уходит в сторону кухни.

Знала бы она всю подоплеку, то наверняка бы меня поняла. Я живу в академии «Олимп» вовсе не потому, что мне так нравится торчать в общаге. Это единственная сделка, благодаря которой я могу обеспечить матери хоть какое-то подобие покоя.

Казалось бы, у нас не дом, а целое элитное поместье — восемь отдельных построек на закрытой территории, бывший загородный клуб с огромным парком! Гуляй — не хочу. Глеб мог спокойно занять гостевой дом у бассейна. Или обосноваться в коттедже на краю участка и тусоваться там в своё удовольствие. Да чёрт возьми, он мог потребовать себе весь цокольный этаж главного дома — а там, между прочим, две кухни, четыре санузла, бассейн и места столько, что можно без проблем разместить пару спортивных команд!

Но нет, это же Глеб. Его главный приоритет при выборе жилья — находиться как можно ближе к жертве, чтобы иметь возможность постоянно капать ей на мозги. Я даже сочувствую тем несчастным, с кем он учится в институте: перед ним открылся целый круг новых жертв. Хотя нет, не сочувствую. У меня банально не хватает сил думать о других, когда нужно спасать собственных близких.

У мамы в доме отдельное крыло со своей гостиной и балконом. Сколько себя помню, они с отцом всегда жили отдельно. Условия у неё роскошные, но мне тошно смотреть на то, как она добровольно запирает себя в этих четырёх стенах.

Поднимаясь по массивной дубовой лестнице к её тяжелым двустворчатым дверям, я на секунду замираю, собираясь с духом и натягивая на лицо привычную беззаботную маску.

Она, естественно, ещё не оделась. В комнате царит полумрак — плотные шторы задернуты, а в воздухе висит сизый, тяжелый запах папирос. Мама сидит на кушетке в шёлковом халате и дрожащими пальцами пытается собрать рассыпавшиеся по плечам волосы. Пытается привести себя в порядок. Сделать вид, что у неё всё под контролем и всё хорошо.

— Серёжа! — Её улыбка выходит надрывом и тут же рушится из-за блестящих дорожек слез на щеках. — А я так надеялась, что ты зайдешь ко мне перед отъездом! Ты ведь сегодня уезжаешь, да?

— Да, мам, — ответил я. Меня до глубины души тронуло то, что она вообще смогла запомнить день моего отъезда. — Упаковал вещи, скоро выезжаю.

Она судорожно смахивает слёзы со щёк, снова пытаясь выдать яркую, бодрую улыбку. Смотреть на эти попытки казаться сильной всегда невыносимо больно.

— Я так рада! Сделай одолжение, открой, а? Я тут кое-что приготовила для тебя. Вот, держи!

Я осторожно беру из её рук пухлый конверт, но не могу оторвать взгляда от её красных, опухших глаз.

— Мам, ну почему ты опять плачешь?

Она лишь отмахивается тонкой ручкой:

— Ой, да ты же знаешь меня. Опять взгрустнулось, ерунда всё это! Ты открывай, открывай скорее!

— Это не ерунда, — мягко возражаю я, но настаивать не рискую. Бесполезно. В её состоянии депрессивные приступы накатывают без видимых причин. Что, впрочем, не мешает мне каждый раз надеяться на честный ответ.

Тяжело вздохнув, я вскрываю конверт и достаю оттуда подарочный сертификат в наш местный зоомагазин. Я сразу понимаю, к чему это, и на душе становится невероятно тепло. На самом деле у меня на карте лежит столько денег, что я могу купить этот зоомагазин целиком вместе с потрохами, но сам факт…

Мама ловит мою искреннюю улыбку и впервые за день улыбается в ответ — уже настоящей, тёплой улыбкой.

— Ты только обязательно покорми тех бедных бездомных котят у причала, хорошо? Проследи, чтобы им хватало еды. Не экономь на них!

— Обещаю, мамуль, — отвечаю я и наклоняюсь, чтобы поцеловать её в бледную щеку. — Пушистые будут сыты и довольны.

— И присылай мне фотографии! — тут же оживляется она, а её глаза загораются искренним интересом.

Моя мама умеет переживать за всё на свете, как никто другой. Стоило мне полгода назад обмолвиться о стайке брошенных котят в районе причала «Кедровые пороги», как она тут же приняла это близко к сердцу. И, кажется, помнила об этом каждый день. Вот уж действительно парадокс: человек не может толком позаботиться о себе, еле держится на плаву, но всё равно изо всех сил пытается дарить тепло другим.

На протяжении всей жизни меня мучает один и тот же вопрос: как у человека с таким огромным и добрым сердцем мог родиться такой законченный, хладнокровный психопат, как Глеб? Иногда мне кажется, что брат просто забрал себе всю мамину злость и жестокость, не оставив ей никакой защиты от этого мира. А иногда я виню его в её болезни, хотя понимаю, что это не совсем справедливо.

Он просто делает всё, чтобы ей становилось только хуже.

Уезжать и оставлять её здесь всегда паршиво, но в то же время это приносит странное облегчение. Таков наш негласный договор: пока я уезжаю с глаз долой и беру удар на себя, Глеб оставляет её в покое. Не трогает её. Не заходит к ней в комнату. Не отравляет её разум своими ядовитыми, жестокими фразочками, заталкивая всё глубже на само дно безысходности.

Выезжая на главную дорогу, я вспоминаю её трогательную, изо всех сил храбрую улыбку и повторяю себе как заклинание: так действительно будет лучше для всех.

***

Я выгружаю вещи из своей любимой «Ласточки» и тащу сумки в общежитие. А в целом — всё не так уж и паршиво! В отличие от остальных членов моей семейки, я никогда не питал особой любви к пафосным двухэтажным хоромам, огромным особнякам и родовым поместьям.

Впрочем, скромничать тоже не стал: мне удалось выбить себе «одиночку» — прежний двухкомнатный блок Даниила Волкова. Это даёт мне кучу приятных бонусов, вроде отдельной зоны отдыха и персональной прихожей.

— Здорово, мажор! — Константин Демин просовывает голову в мою открытую дверь, бесцеремонно оглядывая обстановку. — Ну как к врачу съездил? Что Екатерина Юрьевна сказала?

О да, наши «Демоны» и их круговая порука. Дожили, а! Насколько же это иронично: секретная компания из одиннадцати отпетых бунтарей, раздолбаев и смутьянов стала для меня более родной семьёй, чем кровные родственники.

Прямо драма в трёх актах, хоть сейчас кино снимай.

— Нормально всё, — отвечаю я, бросая сумку на пол. — Полный допуск пока не дала, но обещала выписать справку до начала сезона.