Kitabı oxu: «Десять лет на востоке, или Записки русской в Афганистане»

Юлия Митенкова

Десять лет на Востоке, или Записки русской в Афганистане

История москвички, вышедшей замуж в начале 90-х за сына афганского политика и прожившей в Афганистане и Иране десять лет, даёт возможность взглянуть на внутреннюю жизнь афганского общества 1994-2004 гг. глазами простой русской девчонки, волею судьбы ставшей свидетельницей исторических событий, последовавших за выводом советских войск из Афганистана.

Север Афганистана, провинция Баглан, лето 1997 года. Кабул захвачен талибами, которые более шести месяцев назад зверски замучили сорокадевятилетнего доктора Наджибуллу и его брата Шахпура Ахмадзая прямо в миссии ООН. Их изуродованные тела висели целую неделю на фонарных столбах в центре Кабула перед главными воротами Королевского дворца. Укрепившиеся в Кандагаре и Кабуле талибы усиливают военную экспансию на севере страны. Они уничтожают всё на своём пути, вырезают и расстреливают целые семьи, большинство из них находятся под воздействием наркотиков. Атака талибов в узких горных ущельях ужасает. Машины, на которых они передвигаются, — в основном полуторные японские пикапы «Датсун» модели 720, с несколькими вооружёнными бойцами в кузове каждой. При проезде сквозь заминированные «Северным Альянсом» ущелья они взрываются одна за другой, но это ни на секунду не останавливает их чудовищный поток. Они продвигаются буквально по трупам своих же людей — таково действие наркотика. В мае 1997 года после долгой осады города Мазари-Шариф талибам наконец повезло. Заместитель и соратник узбекского генерала Абдуррашида Достума, сводный брат Расула Пахлавана генерал Абдул Малек неожиданно предаёт своего начальника и открывает наступающим талибам западный фронт в провинциях Багдис и Фарьяб, вынудив к капитуляции формирования, верные Достуму. Через Саланг в Мазари-Шариф перебрасывается крупная группировка талибов численностью около трёх тысяч бойцов. Достум через Узбекистан бежит в Турцию. Талибы получают выход к границе Узбекистана. Но после неудачных переговоров с талибами Малек поднимает повторный мятеж. Он выбивает новых союзников из Мазари-Шарифа и берёт власть в свои руки. В результате военных действий к Малеку в плен попадает несколько тысяч талибов, которых он на следующий день приказывает уничтожить. За день, по приказу Малека, убивают тысячи пакистанских, пенджабских и арабских талибов. Часть из них душат в контейнерах, других живьём бросают в колодцы, закидывают гранатами, а затем засыпают бульдозерами. Город буквально смердит зловонием разлагающихся трупов.

Тем временем со стороны Кабула продолжается наступление центральных группировок талибов на Пули-Хумри, столицу провинции Баглан, где мы и находимся. Этот город находится под контролем военных формирований Саида Мансура Надери — лидера афганских шиитов-исмаилитов, состоящих в политическом альянсе с Достумом. Итак, колонны талибов находятся на пути к городу Пули-Хумри.

Часть первая

Мы бежим от талибов

Сумерки сгущались над афганским городком Пули-Хумри. Казалось, всё замерло в ниспадающем полумраке. Лишь окрики патрулей, адресованные водителям изредка проезжающих машин с требованием назвать пароль, нарушали неестественно тихий и тревожный вечер. Мы едем на белой «Волге» командира гарнизона города, и поэтому нас редко останавливают. Проезжаем военную базу. Слышится окрик: «Стоять! Пароль!» Охранник, сидящий на переднем сиденье с автоматом Калашникова в руках, приспускает окно машины: «Салам Алейкум, брат! Как жизнь? Всё хорошо? Аламут. Пароль: Аламут». Постовой опускает автомат и кричит: «Пропустить!»

«Волга» легко мчится по дорогам городка. Только прошёл дождь, пыль осела, в воздухе приятная свежесть. Но эта мирная картина обманчива, дела обстоят плохо. «Нелюди, эти талибы, — думаю я, сидя на заднем сиденье машины и глядя на улицу сквозь затемнённые стёкла. — Что же будет? Что будет с нами?» Ловлю себя на мысли о нас с ребёнком. Животный страх прокрадывается в душу. Я отгоняю от себя дурные мысли. Будь что будет. Мои невесёлые размышления прерывает страшный грохот, сотрясший машину и всё вокруг.

— О боже! Это ещё что?

— Ракета... — бормочет водитель и нервно приостанавливает машину, пытаясь определить, откуда прилетел снаряд. Слышен голос по рации: «Путь безопасен. Можете проезжать». Водитель, шепча молитвы себе под нос, вновь нажимает на газ.

— Что слышно из Кабула? Что говорят? — спрашиваю я водителя.

— Ничего хорошего, госпожа. С тех пор как эти изверги убили доктора Наджибуллу, упокой, Господи, его чистую душу, наша родина покатилась в пропасть. Вчера наши ребята прибыли из Мазари-Шарифа, такие страсти рассказывают, жуть просто. Малек совсем обезумел, весь город завалил трупами талибов, да ещё в такую жару! Вонь неимоверная, вода заразилась, закапывать и собирать не успевают. Ребята еле ноги унесли, на попутках добрались. Что творится, что творится!.. — уныло запричитал он.

«Мда… — пронеслось совсем невпопад в моей голове. — Вот тебе и студенты, которых англичане обучали в Пакистане…»

Эта мысль была вызвана одним московским воспоминанием, когда я случайно услышала разговор мужа с его родственником, приехавшим из Лондона, где он рассказывал о создании англичанами новой группировки в Пакистане под названием «талибы», что в переводе означает «студенты», для борьбы с вышедшими из-под контроля пакистанцев новыми хозяевами Афганистана — моджахедами, свергнувшими правительство Наджибуллы. Впоследствии я пойму, что эта зомбированная масса смертников, с которой мы столкнёмся лицом к лицу, кардинально отличается от их руководителей, выглаженных и лощёных воспитанников западных разведок, владеющих несколькими европейскими языками. Но об этом я узнаю гораздо позже. А что сейчас? Сейчас отец мужа Саид Мансур Надери, лидер афганских исмаилитов, контролирует северную провинцию Баглан. И хотя у него есть регулярные военные части в составе тринадцати тысяч исмаилитов, вооружённых советской военной техникой и снабжённых оружием, он прекрасно понимает, что они не способны противостоять страшной лавине талибов.

Минут через десять мы доезжаем до места, откуда я могу видеть свежую воронку от упавшей ракеты, на дне которой уже собрались уличные мальчишки. Они играют в песок и кидают друг в друга камешки, изображая войну. По краям воронки стоят мужчины и деловито обсуждают произошедшее. «Да уж, — думаю я, пытаясь разглядеть дно воронки из окна ,,Волги“, — весело тут у вас, ребята».

Наконец мы подъезжаем к нашему дому. Увидев машину, охранники бегут навстречу и открывают ворота. Въезжаем во двор. Подбегают женщины, работающие у нас, открывают дверь машины. Я русская жена командира гарнизона, теперь уже афганская жена, и на мне голубая афганская паранджа с сеточкой для глаз. Я так и не привыкла к ней, но временами нахожу её удобной, особенно в знойные и удушливые дни, когда она защищает меня от палящих солнечных лучей. В ней я не обгораю на солнце, хотя и трудно дышать, зимой же паранджа согревает. Я выхожу из машины и улыбаюсь, видя свою трёхгодовалую дочку на руках у няни. «Салам, духтарам!» — говорю я ей, и она смеётся в ответ. Подбегает управляющий: «Госпожа, пожалуйте в вашу половину, у господина важные гости». Я прохожу в свою часть дома и подзываю управляющего: «Ну, что там слышно?» Он подавлен и напуган: «Плохо дело, моя госпожа, талибы движутся в нашу сторону. Один Аллах знает, что будет».

Я сажусь на кровать и рассеянно оглядываюсь по сторонам. Вероятно, придётся ехать в Каян, частное владение, принадлежащее семье мужа. Исмаилиты-низариты, живущие здесь, относятся к мусульманскому меньшинству среди шиитов. Они рассеяны по многим странам и прошли через репрессии и религиозные преследования, почти не прекращающиеся со времён падения крепости Аламут, созданной Хасаном Саббахом, вплоть до нашего времени. В Афганистане большую часть исмаилитов-низаритов составляют хазарейцы — ассимилированная народность, появившаяся в Афганистане после разрушительных походов Чингисхана. Хазарейцы считались одной из самых бесправных и притесняемых в стране народностей. Сейчас Пули-Хумри находится под контролем их военных частей. Всю военную амуницию и оружие им оставили ушедшие десять лет назад советские войска, располагавшиеся в местечке под названием Келагай в часе езды от города.

Я сижу на кровати и продолжаю смотреть в одну точку. Нужно собираться в дорогу. Талибы наступают — в городе находиться опасно. «Много с собой брать не буду, лишь самое необходимое и одежду для дочери», — думаю я. Муж уходит в гарнизон, даже не попрощавшись. Мне приказано быть готовой через полчаса. При мысли о трёхчасовой езде в тряском душном «Уазике» мне становится дурно, но делать нечего. Я кидаю пару платьев в сумку, кричу няне, чтобы та поторапливалась, затем беру свой чемоданчик с золотыми украшениями и четыре продолговатых патрона от красивого именного пистолета мужа. «Пригодятся», — думаю я и бросаю их в чемоданчик. Машины готовы. Я зову прислугу и быстро с ними прощаюсь, все они последуют позже за нами в Каян. Сажусь в машину рядом с няней, держащей мою дочь на коленях.

И снова дорога.

Я смотрю на клубы пыли, взвивающиеся из-под колёс машины, сопровождающей нас. «Что же будет? — сверлит мозг одна единственная мысль. — Что будет со всеми нами?..»

Мы доезжаем до развилки дорог, где стоит указатель налево и написано «Кабул». Мы же поворачиваем направо. Ровная асфальтированная дорога заканчивается, начинается просёлочная, тряская. Я снимаю с головы паранджу, сворачиваю её в клубок, кладу под голову и забываюсь в тяжёлом сне. Меня будит собачий лай: подъезжаем к Каян. Машина, освещая фарами дорогу, въезжает на возвышенность к белому двухэтажному особняку. Нас здесь уже ждут, ужин готов, но даже шашлык из бараньей печени есть не хочется. Тревога. Наконец все расходятся по комнатам и засыпают. Но ненадолго. В четыре утра нас будит рёв самолётов, пролетающих над селением. «Сейчас бомбить будут», — предупреждает нас чей-то голос, и я содрогаюсь. Бросаюсь собирать спящую дочку, она мирно посапывает. Раздаются залпы зениток, они пытаются отпугнуть кружащие над местностью самолёты талибов. Входит управляющий, он растерян, в руках автомат: «Собирайтесь! Пули-Хумри в руках талибов. Поднимаемся в горы».

О боже, как прекрасны горы Гиндукуша в лучах восходящего солнца! Я сижу в кабине огромного КамАЗа рядом с водителем и с ужасом смотрю на то, как он едет по горной дороге по самому краю пропасти. Я то поражаюсь окружающей красоте, то вдруг смотрю вниз и цепенею от страха. Больше всего меня сбивает с толку водитель, весело рассказывающий мне истории про муллу Насреддина.

— Ну вот, – останавливает он машину. — Дальше ехать нельзя.

Я вопросительно смотрю на него.

— Госпожа, придётся идти пешком.

«Легко сказать — идти пешком на такой высоте, с ребёнком! Да я горы в своей жизни только по телевизору видела! И откуда я нашла это ярко-красное платье, что на мне? — крутится в голове, пока вылезаю

из машины. — Вот уж влипла в историю!»

Беру ребёнка и поднимаюсь по горной тропинке. Меня хватает ровно на пять минут. Затем начинает кружиться голова, и кажется, что сейчас свалюсь в пропасть. Няня забирает дочку. Тащусь еле-еле, вся бледная, уже совсем не нравятся горы. И снова рёв самолётов! Это нечто ужасное — звук самолётов в горах! Даёт отголосок в горы, раздаётся эхо, и кажется, что ревёт земля и небо. «Прижимайтесь к камням!» — окрикивают нас. Куда тут прижиматься, если самолёты летят прямо над головой? Но всё равно старательно залезаю в нишу.

— Эй, госпожа, откуда это красное платье? Теперь из-за него и нас, и вас убьют! — прилетает в мой адрес.

«Да чёрт его знает, — думаю я, — а эти белые кроссовки на ногах бесподобны. Вырядилась… И откуда среди талибов пилоты самолётов?..»

Но, к нашему счастью, пилотам не до нас, они летят бомбить военные части у Пули-Хумри. Зачем им кучка беглецов? Я почти оглохла от рёва и с трудом что-либо соображаю. Но вот самолёты пролетают, наступает тишина, и мы с трудом поднимаемся выше и выше в горы.

Прибытие в горный кишлак исмаилитов

Я вспоминаю, что практически не спала ни этой, ни прошлой ночью, но боюсь приставать с расспросами к сосредоточенно и молчаливо идущим афганцам. Понемногу по обеим сторонам от нас появляются цепочки местных жителей, в основном пастухов, которые присоединяются к нам и помогают нести наш жалкий скарб. На женщинах зелёные длинные платья, тумбаны¹, на голове шапочки-тюбетейки и длинные разноцветные платки. Волосы заплетены в косички, к кончику которых привязаны ключи от дома, глаза накрашены сурьмой.

Примерно через час подъёма мы доходим до горного кишлака, в котором проживают исмаилиты-мюриды, то есть религиозная паства семьи мужа, отец которого считается их шейхом. Люди подбегают к нам и приветствуют, целуют в знак почитания руки женщин семьи Надери. С нами только дети и прислуга, поэтому нас тут же уводят в женскую половину в большой дом со стенами из глины вперемешку с соломой. Просторная комната устлана чистыми цветными циновками, на стенах развешаны вышитые белые полотенца, на высоких тушаках² стоят прислонённые к стенам большие бархатные подушки. На стене висит портрет принца Карима Ага-хана IV, 49-го наследного имама исмаилитской общины. На фото ему лет сорок пять, на нём белый индийский костюм с воротником-стоечкой, на шее гирлянда из цветов.

Приходит няня с дочкой, та безмятежно спит. Положили её на матрас и прикрыли платком няни. Ищу место, куда можно упасть и заснуть, но можно только сидеть, так как вокруг толпится много людей. На улице разводят костёр и режут барана: все ждут прибытия мужчин. Высокогорный воздух туманит сознание, но лечь не дают, приходят местные женщины и расстилают на полу на всю комнату широкую плотную коричневую клеёнку — дастархан. Они проворно бегают прямо по центру клеёнки голыми ногами и расставляют по бокам тарелки с зеленью, лепёшками и сыром. Приносят тазики и пластмассовые кувшины с водой, льют воду на руки, и вода стекает в поставленный снизу тазик, затем подают мыло и полотенца. Поняв, что спать всё равно не дадут, я начала отламывать куски вкусной лепёшки. Скоро будет готово мясо. «Теперь я знаю, что самое большое счастье, когда у человека есть возможность поспать», — думаю я.

Наконец раздаются звуки знакомых голосов. Пришли мужчины, отец мужа, братья и племянники с телохранителями. Все подавлены, говорят мало, то и дело выходят на улицу, чтобы связаться по рации. Из обрывков разговора я понимаю, что Пули-Хумри захвачен талибами и мы ожидаем вертолёт от Ахмад Шаха Масуда, чтобы выбраться из окружения.

Полёт в Термез

Время шло, а вертолёта всё не было. Лица окружающих меня афганцев мрачнели. Все понимали, что талибы преследуют нас по пятам и скоро найдут это место. На этот случай ещё в Каяне мне объяснили, что если уйти не удастся, то всем женщинам раздадут опий, который надо будет принять, успокаивая тем, что смерть будет безболезненной, и мы просто уснём, так как доза чётко рассчитана.

— Ты пойми, — уговаривали меня женщины, — для нас принять смерть гораздо достойней, чем терпеть надругательства и бесчестие. Нам уже два раза раздавали опий, но каждый раз, слава Аллаху, обходилось, дай Бог, обойдётся и в этот раз.

Только я вспомнила этот разговор, как раздались радостные крики: «Летит! Летит!» Вертолёт приземлился довольно далеко, и до него предстояло ещё добираться. С противоположной стороны горы каким-то образом подъехал грузовик советского производства — в таких мы ездили на картошку в школе. И все мы сели в кузов грузовика.

Проехав некоторое расстояние, мы спешились, няня осталась в грузовике и плакала, прощаясь с нами. Все очень торопились, враг был близко, тем более сбить вертолёт из «Стингера» — для них дело нехитрое. Тёмно-зелёный вертолёт стоял с открытым люком, нас подсаживали на лестницу, подталкивая внутрь. На мне была надета не голубая афганская паранджа, а чёрная арабская с рукавами и откидывающейся чёрной вуалью на лице, так как в ней было гораздо удобнее передвигаться. Я с ребёнком на руках быстро забралась внутрь салона и села на скамейку сбоку. Была ужасная спешка, все запрыгивали как могли. Мимо меня пролетел визжащий свёрток с младенцем, и перепуганная мать на лету смогла его схватить.

— Закрывайте люк! Быстрее! Надо успеть взлететь! — кричали вокруг.

Вертолёт взлетел. Напротив меня сидел телохранитель с автоматом и, закрыв глаза, шептал молитвы. Вертолёт начало мотать из стороны в сторону, и меня стало тошнить. Весь подол чёрной паранджи был заляпан рвотой, которая стекала по полу ручейком, но никто даже не обратил на это внимания.

Отец мужа схватил Коран и ушёл в кабину пилота, затем вернулся и взял свой кейс с долларами. Потом он снова ушёл к пилоту и тут же вернулся с кейсом. Мой муж протянул отцу красивый наградной пистолет, четыре длинных патрона от которого лежали в моём ручном сундучке с украшениями. «Интересно, зачем ему незаряженный пистолет?» — пронеслось у меня в голове перед очередным позывом рвоты.

Начало закладывать уши, вертолёт шёл на снижение. Началась паника: «Садится в Мазари-Шарифе, там же Малек!» Но я не слышала этих криков. Вытаращив глаза, я смотрела на сидевшего напротив телохранителя. С закрытыми глазами он подставил дуло автомата себе под подбородок, палец лежал на курке. Я представила себе, что сейчас мы взорвёмся в воздухе и наши обгорелые тела будут падать с высоты вниз. «Боже, какая же ты дура, какого лешего тебя сюда понесло! Не сиделось тебе в Москве в престижном институте! А Поляков же тебе говорил…»

Вдруг вертолёт перестал снижаться, выровнялся и продолжил полёт. Все облегчённо вздохнули и начали о чём-то оживлённо переговариваться.

Как я узнала потом, пилот вертолёта, посланного за нами Ахмад Шахом Масудом, был подкуплен Абдул Малеком, предавшим Северный Альянс. Малек так запугал пилота, что тот с искренним ужасом уверял, что Малек разорвёт его на части, если он не посадит вертолёт с семьёй Надери в Мазари-Шарифе для передачи в плен. Поэтому пилот и не соглашался ни на клятвы Кораном, ни на предложенные ему доллары. Нас выручил пустой именной пистолет, патроны от которого лежали в моём сундучке с украшениями. Этот пистолет приставили к виску пилота, и он послушно полетел в сторону границы с Узбекистаном.

Низость Абдул Малека была поистине безгранична, так как он не только заготовил ко времени посадки вертолёта тюремное помещение для мужчин Надери, но и заранее распределил между собой и своими подельниками женщин семьи Надери. «Русскую определил к себе», — в шоке услышала я и вспомнила, как Малек заходил в женскую половину, когда мы были в его доме с выражением соболезнований по поводу гибели его брата Расула Пахлавана. Причём этот фирменный стиль Малека подкупа чужих подчинённых не раз заставлял меня провести аналогию с загадочным подкупом телохранителя-убийцы его собственного брата Расула: не он ли расправился с братом, свалив всё на Достума?

Когда мы приблизились к границе Узбекистана, то по системам связи пилот понял, что узбеки собираются его сбивать. Он сообщил об этом и спросил, куда лететь, на что получил приказ Надери: «Пересекай границу. Направление — Термез».

Узбеки не стали сбивать вертолёт. Они знали, что на той стороне границы идёт крупная заварушка, и решили дать посадку афганскому вертолёту. Вертолёт сел под дулами направленных на него орудий. Когда открыли люк, я увидела большую группу вооружённых солдат-узбеков, но к нам в вертолёт по лестнице поднялся русский офицер. Он заглянул внутрь и чётким командирским голосом сказал: «Предъявите паспорта». Начали лихорадочно собирать синие афганские паспорта, а я сидела, заторможенно глядя в одну точку.

— Где твой паспорт?! Быстрее давай! — окликнули меня.

Я начала копаться с замком своего сундучка, так как с перепугу забыла его код. Наконец открыла, вытащила патроны и положила их себе на колени. Потом посыпались золотые серёжки, паспорт завалился на самое дно. Офицер внимательно наблюдал за нами. Я вытащила красный паспорт с надписью СССР и тут же уронила его себе на подол испачканной в рвоте паранджи. Затем начала вытирать его о другой край подола. Подняв голову, я увидела, что офицер смотрит на меня широко открытыми глазами. Аккуратно просунув красный паспорт в общую стопку синих афганских паспортов, я сидела, боясь шелохнуться.

Наконец все документы были переданы офицеру. Он взял паспорта, передал их подошедшему военному, оставив у себя в руках мой паспорт. Я испуганно застыла, следя за каждым его движением. Открыв советский паспорт, он несколько секунд молча изучал его, затем начал листать страницы, после чего развернулся ко мне всем корпусом. Лицо его выражало одновременно недоумение и озадаченность.

— А это что ещё такое?! — отчётливо произнёс он в мою сторону.

— Ой, это моё, — пискнула я и откинула вуаль с лица.

С чего всё началось

Думала ли я, когда в 90-е годы оканчивала среднюю школу и поступала в Московский институт иностранных языков на англо-итальянское отделение, что через несколько лет буду бежать с афганцами от талибов по горам Гиндукуша? Представляла ли я, выплясывая на дискотеках под «Технологию» и «Комбинацию» и прыгая c одноклассниками под «Эх, два кусочека колбаски у тебя лежали на столе…», что буду вот так сидеть в парандже в вертолёте в каком-то Термезе?..

В действительности на тот момент я не смогла бы сходу показать Афганистан на карте мира. Конечно, я слышала о выполнении некоего интернационального долга нашими солдатами и знала, что муж моей учительницы по скрипке пришёл с этой войны немного не в себе.

И, пожалуй, на тот момент это была вся имеющаяся в моём сознании информация.

1994 год, Москва. Я студентка третьего курса. По утрам, проглотив наскоро бутерброд с докторской колбасой и крепким чаем, я уходила на занятия по фонетике, грамматике, языкознанию, страноведению, латыни и другим бесчисленным языковым предметам. В моей сумочке всегда можно было найти пару самодельных словарей идиоматических фраз и выражений английского языка, которые мы мастерили, разрезая поперёк толстые общие тетради.

Наши кавалеры учились на военной кафедре. Их корпус располагался в бывшем здании машиностроительного института. Каждый день их гоняли на стадионе, расположенном поблизости, заставляя то отжиматься, то подтягиваться, то просто бегать на скорость. Утром в 6 часов, когда автобусы почти не ходили, они вставали и шли к 7:30 на учёбу, аккуратно сложив свои военные камуфляжные формы в рюкзаки поверх учебников английского языка, полных иллюстраций военной техники и оружия.

Утро начиналось с построения и маршировки, затем шли три языковые лекции по военному переводу, обед и военная подготовка, где они на скорость разбирали автомат Калашникова, пистолет Макарова и даже ручной противотанковый гранатомёт.

«Курсанты, стройся! — отдавал приказы командир. — Ровня-я-яйсь! Сми-и-ир-но!»

Все выстраивались на площадке перед зданием, и начиналась ежедневная рутина. Старший по званию проверял внешний вид личного состава. Те, кто был небрит, отправлялись бриться в санузел, где часто не было горячей воды, а тот, кто был не стрижен, рисковал быть постриженным прямо на месте не совсем исправной машинкой. Гимны заучивали назубок, а за смешки на лекциях можно было схлопотать несколько пар стоя, когда часами не позволялось присесть ни на минуту. Причём записывать приходилось тоже стоя. Каждый день курсанты изучали сложную военную терминологию на иностранных языках.

На предмете под названием ТТХ (тактико-технические характеристики) им также с использованием иностранной терминологии объясняли структуру войск, классы техники, разновидности танков, самолётов и кораблей. Иногда курсантов в военной форме отправляли курьерами в различные военные учреждения, а раз в год все они уезжали в военную часть на сборы, где участвовали в настоящих войсковых учениях. После этого торжественно в присутствии начальника Военного учебного центра приносили присягу Родине.

При входе в длинный коридор с тёмно-бордовой дорожкой стоял дневальный. Когда руководство уходило, он присаживался за стол у полкового телефона. В его обязанности входило выполнение поручений начальства. Рядом с ним стоял дежурный курсант, несущий караул у Знамени полка, отдавая честь всем павшим при выполнении воинского долга. Дневальный и часовой частенько бегали в каптёрку, где хранились одежда, портянки, обувь и прочее имущество, откуда доносились их чавканье и весёлое хихиканье. Особо провинившимся курсантам давали наряд на чистку двора от снега, и они уныло бродили по двору с лопатами.

Я осваивала языки с трудом, мучилась и сидела часами, разбирая и выучивая наизусть заданный материал. Иногда после занятий на военной кафедре наши кавалеры прямо в форме заходили в центральное здание института и заглядывали в современно оборудованный лингафонный кабинет, где наша Изольда Иосифовна ставила нам британское произношение.

«Кончик языка ставим на альвеолы! — тыкала она пальцем в схему бокового сечения ротовой полости. — А теперь заводим за альвеолы!» Потом она оборачивалась, замечала ребят, расплывалась в елейной улыбке и декларировала на своём безукоризненном британском наречии: «Feast your eyes on it! These young ladies speak the language of Shakespeare like true Hindus!»³ Курсанты ей льстиво отвечали в духе: «But if they have been fortunate enough to fall into your delicate hands, my dear preceptress, they enjoy all chances to turn into true-born English aristocrats!»⁴

Изольда Иосифовна кокетливо поднимала брови и с ещё большей энергией впивалась в нас, а мы, боясь шевельнуться, беспомощно косились на них, всем своим видом демонстрируя невыносимые мучения. До сих пор в ушах стоит её истеричный и почти припадочный при малейшей ошибке смех, но, надо отдать должное, чистое британское произношение она поставила нам на всю жизнь. С итальянским всё обстояло гораздо печальнее, и я подумывала, что итальянский явно не моё призвание, зато философия всегда шла на отлично, так как мама — учитель истории, и книг по теме имелось дома достаточно.

Во время учёбы я проживала в сталинском доме на Шмитовском проезде в доме № 6 в одной из комнат большой квартиры наших хороших знакомых, уехавших из Москвы. В ней были высокие потолки и большие окна, в коридоре стояло старое чёрное пианино, на котором стоял серый тяжёлый телефон.

Пресненский район в 90-е годы был, мягко говоря, не самым спокойным местом в Москве. Особая активность наблюдалась у Пресненских бань, за которыми жила моя грузинская подруга. Мы часто видели чёрные джипы с амбалами в золотых цепях на шее и запястьях и огромными спутниковыми телефонами. Однажды нам даже пришлось удирать сквозь кусты при непонятной уличной перестрелке.

В магазине за домом всегда были полупустые полки, где однажды мне смогли предложить только соль, чай и пряники. Не сказать чтобы приходилось голодать, но и наесться досыта при таком обеспечении тоже не всегда удавалось. Выручали родительские запасы, но каждый день бегать домой не получалось, так как учёба занимала практически весь день.

После пар мы с подружкой-грузинкой бежали на улицу. Дома сидеть было неохота, и мы ездили на наше любимое место — Пушкинскую площадь, где всегда было много иностранцев. Наша Изольда Иосифовна, та самая преподавательница по английскому, запрещала разговаривать между собой по-русски, что вызывало у нас бурную реакцию.

«Давай мы с тобой притворимся англичанками!» — предлагала моя закадычная подружка. «Давай!» — соглашалась я, и мы начинали демонстративно громко говорить по-английски, сопровождая болтовню непрестанным хохотом. После часа такого «высокоинтеллектуального» времяпровождения мы, довольные собой, расходились по домам, предвкушая, как будем рассказывать об этом сокурсникам и как это будет уморительно.

Дома раздался телефонный звонок, я подняла тяжёлую серую трубку и услышала мужской голос с мягким восточным акцентом:

— Алло, здравствуйте! Это Юля?

— Здравствуйте! Да, а вы кто?

— Это Саид. Ты учишься в институте, я тебя видел и взял твой телефон у нашего общего друга. Ты похожа на наших…

«Ты похожа на наших». Как же меня достала эта фраза! Мне приходится слышать эту фразу от грузин, армян, азербайджанцев, евреев — и всё это при том, что я не имею никакого отношения ни к одной из этих национальностей. Может, я не права, но мне кажется, что время, когда все русские были высокими голубоглазыми блондинами, осталось где-то во временах «Слова о полку Игореве». Я среднего роста, с карими глазами и чёрными вьющимися, как спиральки, волосами, и я — русская.

И всё-таки именно с этой фразы началось наше знакомство.

Два года в Москве. Советники

— Мда, ну и кавалера ты себе выискала… — растерянно смотрит мама в справочник «Кто есть кто в мировой политике».

«Саид Мансур Надери — лидер афганских исмаилитов, занимал руководящие посты в правительстве Афганистана, — читает она статью справочника на букву ,,Н“. — Это его отец? И что с этим делать?!»

Богатый Саид сорил долларами направо и налево. Теперь у меня вместо полупустого холодильника на полу стояли ящики с мандаринами, а холодильник был забит пиццей с Кутузовского и бургерами с Тверской. Его чемоданы были полны цветастых шёлковых рубашек из Германии, а на ногах он носил «казаки» из крокодиловой кожи, которых у него также было множество. Он снимал просторную квартиру на Сухаревской, и с ним всегда было несколько афганцев-хазарейцев, выполнявших домашнюю работу. Иногда мы ездили на Фрунзенскую набережную к его другу Востоку, сыну Бабрака Кармаля, жившему в огромной квартире с очень высокими потолками, сверху донизу занятую книжными шкафами.

«Ты не слышала об Эдуарде Лимонове? — обескуражил он меня неожиданным вопросом. — Вот читаю его книгу».

Однажды летом 1994 года к Саиду пришёл в гости его родственник, долгое время проживавший в Лондоне. Я не понимала дари⁵, и они свободно разговаривали в моём присутствии, хотя было заметно, что разговор секретный, так как говорили они тихо, чтобы афганцы в соседней комнате их не слышали. В разговоре часто произносилось слово «талиб», и я как лингвист поняла, что говорят о них.

После ухода гостя я спросила Саида:

— А что такое «талиб»?

Он как-то неуклюже дёрнулся от неожиданности:

— Талиб — это студент. И вообще, больше не повторяй за нами то, что слышишь. Мой брат сказал, что англичане организовали новую группировку под названием «Талибан». Они тренируют её в Пакистане. А затем к власти вернётся Захир-шах, бывший афганский король.

Я не поняла тогда ни слова, особенно, что плохого в том, что англичане тренируют студентов в Пакистане…

Любимым местом времяпровождения Саида был валютный ресторан «Дели» на улице 1905 года. Ресторан был действительно шикарный, у входа стоял швейцар, которому гости давали валюту на чаевые. В ресторане было несколько тематических залов: один — в стиле диско с танцевальным кругом, другой — модерн, но мы всегда сидели в третьем, традиционном, с резными деревянными ширмами, разделявшими зал на уютные кабинки. Саид встречался там с советскими «мушавирами», то есть советниками. Один из них, Генрих Анатольевич Поляков, поразил меня особенно. Он знал об Афганистане и афганцах буквально всё: историю, экономику, роды, кланы, имена полевых командиров и их взаимоотношения. Тогда я не понимала, что сижу за одним столом с бывшим начальником афганского сектора международного отдела ЦК КПСС, с человеком, прошедшим все этапы до ввода и во время присутствия советского контингента в Афганистане, блистательным аналитиком и востоковедом.

Советник был в чуть затемнённых очках в золотой оправе, в красивой белой рубашке, рукава которой он немного подвернул от жары, тёмно-синих брюках с дорогим кожаным портфелем. Его движения были энергичны, он несколько раз вставал и куда-то уходил, потом возвращался обратно. Разговаривал он аккуратно, взвешивая каждое слово, чувствовался большой опыт общения с афганцами.

— Да, мы в курсе бедственного положения нашего друга доктора Наджибуллы, — говорил советник. — Советского Союза, «шурави», больше нет. Нас всех предали.

— Англичане скоро выпустят из Пакистана талибов, — отвечал Саид.

— Какова будет позиция вашей семьи в решающий час? — спрашивал советник, сверля его внимательным взглядом. — Дайте Наджибулле возможность покинуть страну перед приходом талибов. Его семья в Индии, дайте ему возможность уехать к семье.

— Вы не можете перекладывать решение проблем, созданных уходом «шурави» и прекращением материальной поддержки на нас, — огрызался Саид. — Мы вынуждены выживать, у нас всего тринадцать тысяч бойцов, мы объединяемся с северными командирами для создания северного фронта противостояния талибам. Это всё, что мы способны сделать.

— Мы не снимаем с себя ответственности за действия нашего правительства, — отвечал советник, — но и вы не должны забывать, что для вашей семьи лично доктор Наджибулла сделал очень много.

— Да, вы правы, мы помним добро, что сделал нам этот благородный человек, и я понимаю, на что вы намекаете, напоминая нам об этом. Да, наша семья поступила подобно вам, мы тоже его предали, как предали его «шурави». Но что сделано, то сделано. Видно, такова его судьба. Сейчас вы должны отдавать себе отчёт, что далеко не факт, что наши объединённые силы смогут долго сопротивляться талибам, и тогда они подойдут к границам Таджикистана и Узбекистана, что чревато для России большими проблемами.

— Мы осознаём колоссальную угрозу и возможные последствия приближения талибов, поэтому обещаем со своей стороны помощь формируемому Северному Альянсу в борьбе против новой террористической группировки.

Под воздействием напитков все расслабились. Я же продолжала смотреть на советника в изумлении, так как впервые в жизни слышала подобные вещи. Через некоторое время я решилась и осторожно спросила:

— Простите, а вы кто?

— Я востоковед, — ответил он. — Моя работа — страны Востока, в том числе Афганистан.

— А разве есть такая работа? — удивлённо спросила я.

— Да, есть, — улыбнулся он.

После ресторана мне нужно было заехать к родителям на Марьину Рощу. Поляков был с нами в машине и неожиданно сказал, что тоже хочет зайти со мной домой. Я удивилась и согласно кивнула. Саид после обильного застолья заснул прямо в машине. Молча войдя в лифт, мы поднимались на нужный этаж. Я пыталась понять, зачем он это делает. Резко распахнув входную дверь, он быстрыми шагами прошёл прямо на кухню.

— Где родители?! — громко спросил он.

Пришла мама, советник сел на табурет напротив неё. Я удивилась тому, как он вдруг изменился. Только несколько минут назад он еле выполз из ресторана и со смешками и прибаутками упал в машину. Сейчас же на кухне сидел трезвый и пугающе серьёзный человек.

— Что вы делаете?! — произнёс он, окинув нас мрачным тяжёлым взглядом. — Вы вообще осознаёте, во что ввязывается ваша дочь? Забирайте её немедленно! Пусть лучше она за негра выйдет, раз ей наши ребята настолько не по вкусу. Поверьте, это будет гораздо лучше для неё.

Сказав это, он так же стремительно встал и вышел.

Многие годы спустя, когда я познакомлюсь с однокашником, другом и единомышленником Генриха Анатольевича Полякова, профессором Новосибирского государственного университета Владимиром Никитовичем Пластуном, написавшим о своём соратнике в книге «Изнанка афганской войны», я буду неоднократно вспоминать эти встречи в ресторане «Дели» и анализировать то, что видела и впоследствии слышала об этом незаурядном человеке от российских дипломатов в Ташкенте и Кабуле.

Мне станет известно, что Генрих Анатольевич так и не сможет пережить развал страны и предательство высшего руководства и закончит жизнь трагически, скончавшись от тяжёлой болезни, будучи всеми брошенный, в хосписе в 2012 году в Москве.

«Он мог прекрасно ,,пересидеть“ все тяжёлые переходные времена на ,,тёплом местечке“ в одном из посольств России в высоком ранге советника, который имел, — размышляла я. — Он уже в девяностые имел полный доступ в Государственную Думу и другие государственные учреждения страны, а уж научная карьера ему была бы обеспечена при любом раскладе. Что же настолько подкосило и подорвало жизненные силы столь волевого человека?»

Как оказалось, далеко не все советские советники были такими, как он: искренне верящими в своё дело и любящими свою страну. Безусловно, потрясающие интеллектуальные способности Генриха Анатольевича давали ему полное осознание реалий происходящего, он не обманывал себя ни в чём. Но становится ли легче от мысли, что ты-то не виноват, ты-то не просто говорил, ты кричал, стучался в закрытые двери, выслушивал замечания тупиц, терпел их насмешки и пошлые хихиканья в свой адрес? Не каждый сможет это пережить. Не смог и он.

Второй вопрос, который оставался для меня загадкой в советской военной кампании, — это причина, побудившая слабеющий Советский Союз делать поистине колоссальные усилия, чтобы заполучить эту страну в свой социалистический лагерь. О геополитических фактах можно было прочитать в любом учебнике, а информация о том, что львиная часть выделенных на Афганистан средств разворовывалась, тоже не являлась особой тайной. Однако картинка всё равно не складывалась, не хватало утерянных, но значительных частичек пазла. Понимая, что русскую душу никогда не удовлетворяли вещи сугубо материальные, я ощущала наличие некоего «третьего элемента», помимо стандартных «власти и наживы».

Этот недостающий элемент я нашла, посетив в декабре 2019 года афганское мероприятие в Москве, посвящённое двадцать третьей годовщине со дня кончины товарища Бабрака Кармаля. Собрание проходило в ресторане «Бакинский бульвар», недалеко от рынка «Садовод» — места работы афганской диаспоры.

Я сидела за красиво сервированным столом в компании пожилых пуштунов⁶ и внимательно наблюдала за ними. Они были элегантно одеты в европейские костюмы и трикотажные жилеты с галстуками. С нами они говорили на прекрасном русском языке практически без акцента на светские темы, обсуждая русскую классику, которую перевели на пушту⁷ практически в полном объёме, приглашая нас на последующие литературные вечера, организуемые афганской диаспорой. Благодаря прекрасным книгам Владимира Никитовича Пластуна, основная теоретическая база была сформулирована у меня в голове, и я имела представление о давних перипетиях межфракционной борьбы внутри Народно-демократической партии Афганистана, а также об их последствиях. Но меня интересовало не это.

Я понимала, что нахожусь на уникальном мероприятии и что каким-то чудом мне удалось застать в живых тех самых людей, которые сидели в афганских тюрьмах за коммунистические идеи, которые боролись бок о бок с товарищем Кармалем в рядах фракции «Парчам»⁸ за лучшее будущее своей страны. Старики выходили один за другим на трибуну и рассказывали о пережитых тяготах и лишениях, вспоминали погибших соратников в борьбе с отсталостью, самодурством и беспределом феодальных князьков. Они восхищались мужеством своего ныне покойного вождя трудящихся, отвергшего обеспеченную жизнь в аристократической семье ради простого трудового народа.

— Ради своего безграмотного и обездоленного народа товарищ Кармаль вступил в борьбу со строем тиранов, прошёл тюрьмы и лишения, — говорили они. — Товарищ Кармаль остался в истории страны единственным лидером, сумевшим создать общенародное правительство, в котором были обеспечены права всех национальностей Афганистана. Именно во время правления Бабрака Кармаля премьер-министром страны стал хазареец – Султан Али Кештманд. Ранее такого не было ни в одном афганском правительстве. Все национальности в государстве были уравнены в правах, и все они служили народу на основе взаимоуважения и братства. Укреплялись права различных слоев общества – женщин, молодежи, бизнесменов, артистов, учителей, рабочих, крестьян и даже владельцев малых капиталов в государственных акционерных компаниях. Создавались детские дома для сирот, ясли, детские сады, средние школы, развивалось начальное, среднее и высшее образование, как в стране, так и за рубежом с помощью дружественных социалистических стран. Дела и инициативы Бабрака Кармаля, направленные на развитие страны, навсегда останутся в памяти народа!

В ресторанном банкетном зале были развешаны портреты Кармаля, а лозунги были написаны на пушту и дари белой краской на алых лентах и транспарантах. В зале находилось только пятеро русских, среди которых был мой попутчик бывший советник в Афганистане, глава фонда ветеранов Афганистана и пара сотрудников МГИМО. Советник, слушая пламенные речи и лозунги, словно погрузился в годы своей молодости: он сиял и воодушевление пронзало весь его облик. Моё состояние было аналогично состоянию сотрудников из МГИМО, которые были примерно моего возраста и сидели, ошарашенно смотря на происходящее, думая, что время повернулось вспять и мы сидим на партийном собрании коммунистической партии.

На трибуну вышел ярко одетый импозантный руководитель Национальной организации «Афганское трудовое движение в Российской Федерации» генерал- лейтенант Мохаммад Эваз.

— Что с нами случилось, товарищи?! — восклицал он. — До чего докатилась наша страна?! Если мы с вами боролись за просвещение и образование народа, за развитие промышленности и экономики, за повышение дисциплины и уровня сознательности наших граждан, то сейчас наша молодёжь, даже та её часть, которой с огромными усилиями удаётся получить образование, не может найти себе не только достойную работу, но и элементарную возможность для обеспечения пропитания своим семьям. Нами понукают оккупировавшие страну западные империалисты, презирающие многострадальный афганский народ. Они окупают свои военные расходы героином, который переправляют на своих же военных самолётах для уничтожения молодёжи неугодных стран.

Долго говорили выступающие, с горечью констатируя современные реалии. От этих людей разливалась такая энергия и эмоциональность, что, казалось, сам воздух в зале раскалился и стал осязаемым.

И тут картинка в моей голове сложилась. Я поняла, почему советники и государство не жалели сил и средств, чтобы превратить Афганистан в шестнадцатую республику СССР. Наверное, потому, что во времена брежневского застоя они и сами уже не верили в идеалы социалистического будущего. И только в среде этих «новообращённых» темпераментных и верящих в коммунизм людей они находили необходимую им эмоциональную подпитку. Они купались в вере афганцев, чувствуя себя творцами этой веры. А, ввиду того что в среде советских советников присутствовала значительная часть действительно талантливых и неординарных личностей, они вложили свою душу в трансформацию своих подопечных, перестроили их сознание на глубинном уровне, создали новую прослойку афганского общества по своему образу и подобию, проделав колоссальную, филигранную работу психологов, владевших тайнами тончайших настроек человеческих душ. И когда практически всё было сделано, и переломная середина была позади, то это искусственно созданное монументальное сооружение рухнуло, подобно Вавилонской башне, прогневавшей творца своим горделивым замыслом.

Ташкент, город хлебный

Холодным февральским днём 1996 года в Москву из Афганистана неожиданно приехал старший брат мужа, занимавший пост губернатора провинции Баглан. Он выглядел очень озабоченным и сразу уединился с Саидом для разговора. Когда они вышли, я поняла, что произошло что-то нехорошее.

— Я хотел с тобой поговорить, — сказал мне брат на американском английском.

Я подошла и встала перед ним, вопросительно глядя на него.

— Я приехал сюда, чтобы забрать своего брата и тебя с ребёнком в Афганистан, — объявил он мне.

— Что-то случилось? — испуганно спросила я.

— Пока нет, но скоро случится, — уклончиво ответил он. — Ты же знаешь, где у вас проживают чеченцы?

— Ну-у… на Северном Кавказе, — как-то неуверенно ответила я.

— Да, — продолжал он. — По нашей информации, скоро здесь начнётся война, чеченцы будут воевать с русскими. В Афганистане вам будет безопаснее, чем в Москве. Там у нас есть люди и армия, которые нас защитят, здесь же у нас таких возможностей нет. Если ты останешься, то можешь жить в нашей квартире и мы будем содержать тебя и ребёнка, а также иногда навещать. Если ты поедешь за своим мужем, то увидишь то, что никогда не увидит ни одна русская. Решай сама.

Через пару недель с восьмимесячным ребёнком на руках, в чёрной кроличьей шубе и с пачкой памперсов через плечо я поднималась по трапу боинга Аэрофлота «Москва — Ташкент». Приветливая стюардесса быстро прикрепила люльку к стене и положила в неё спящего ребенка. Сидя в самолёте, я думала о том, что лечу в новую неизведанную жизнь, что теперь всё будет по-другому, хотя даже приблизительно не представляла себе как именно.

Через четыре с половиной часа самолёт приземлился в аэропорту Ташкента. Выйдя из аэропорта, я обомлела при виде покрывшихся распустившимися зелёными листочками деревьев и яркого, горячего солнца. Дочка даже не проснулась и спала завёрнутая в светлое одеяло с соской во рту. Подъехали два больших джипа, вышел Саид и приказал сопровождавшим его хазарейцам погрузить мои вещи в другую машину. Мы поехали в дом узбека, которого звали Талиб-ака.

После советских квартир-маломерок огромный особняк узбека показался мне сказочным дворцом с большим садом и банным комплексом во дворе. Стены и потолки были увешаны зеркалами, пол отделан ярким кафелем. Ковры причудливых узоров были разостланы по всем этажам дома. Во дворе распустились листочки неизвестных мне диковинных фруктовых деревьев. Меня заселили в одну из комнат, где я провела несколько дней, пока афганское консульство в Ташкенте оформляло мою въездную визу. Глядя на расставленные повсюду фруктовые вазы, я думала о том, что, пожалуй, в таком доме я с удовольствием осталась бы и особо незачем ехать в Афганистан. Но вскоре принесли мой паспорт с белой наклейкой, исписанной арабской вязью, — это и была виза Афганистана.

Выезд в Термез был назначен на следующий день.

Ташкент — Термез-Хайратон

Как бы быстро ни неслись джипы, одиннадцать часов езды по однообразной, местами разбитой, дороге в Термез выматывают не на шутку. Впоследствии мне придётся часто ездить по этой дороге, и мне порядком поднадоест этот монотонный горностепной пейзаж за стеклом машины. Но первый раз всё было в диковинку.

В день выезда подул прохладный мартовский ветер. Из верхней одежды, в которой я приехала из Москвы, у меня была только чёрная кроличья шуба. Недолго думая, я надела её, повергая узбечек в длинных вязаных кофтах, накинутых поверх платьев из хан-атласа, в немой шок.

Наконец добрались до Термеза, где у семьи мужа был собственный дом, который использовался как перевалочный пункт по дороге в Афганистан. После краткой остановки мы подъехали к пограничному мосту через Амударью, так называемому «Мосту Дружбы», построенному в 1981 году советскими инженерами. На афганской стороне моста нас встретили афганские пограничники. Увидев мой паспорт, они помахали рукой куда-то влево, отправляя нас в российское консульство, расположенное недалеко от моста.

В будущем, каждый раз проезжая по этому мосту, я буду проверять свои ощущения, думая, что это случайность, но в результате приду к выводу, что что-то в этом есть. Дело в том, что когда с территории Узбекистана въезжаешь на афганскую сторону, то на человека наваливается какая-то тяжесть и напряжённость. Тебя будто накрывает невидимым замкнутым куполом. И, наоборот, при выезде через мост в Узбекистан эта тяжесть куда-то исчезает. Мне будет казаться, что от обилия пролитой крови, тут бродят неприкаянные души погибших и замученных людей, прося о помощи.

Тем временем мы подъехали к консульству, где нас встретил Александр Анатольевич, консул, ранее знакомый с Саидом.

Он подошёл ко мне и заглянул в одеяло с ребёнком:

— Девочка? — весело спросил он.

— Да, Дианка… — смущённо ответила я.

— Смотри-ка, ксерокопия Саида! — улыбнулся консул.

Саид тоже довольно улыбается. Мы проходим в комнату, обшитую деревянной рейкой, где в мой паспорт ставят печать «Поставлена на учёт в Генкосульство России в Хайратоне».

Снова рассаживаемся по машинам, чтобы отправиться в Мазари-Шариф. Только отъезжаем по асфальтовой дороге, как вокруг машины начинают перелетать с места на место зелёные шевелящиеся облака. Затем в лобовое окно машины на скорости врезаются огромные кузнечики и, разбиваясь о стекло, оставляют противные зелёные кляксы. Через пять минут все стёкла покрываются тошнотворными подтёками.

— Что это?! — вскрикиваю я с отвращением.

— Саранча. Поля же не обрабатывают, вот и развелась везде, — объяснил Саид.

Через час-полтора быстрой езды мы прибываем в Мазари-Шариф, столицу северной провинции Балх.

Мазари-Шариф

Как мне сказали, городом управлял афганский узбек, генерал, которого звали Абдуррашид Достум. Повсюду стояли патрули из узбеков. Мы направлялись в район за городом под названием Кудебарг, где находилось предприятие по производству азотно-туковых удобрений. Иметь дом в этом районе считалось престижным, поэтому семья Надери приобрела себе двухэтажный особняк именно здесь.

Дом был добротным и хорошо сделанным. На втором этаже находился просторный, устланный коврами зал, по периметру которого были расставлены необыкновенно длинные, сделанные на заказ диваны, но ими мало кто пользовался: все сидели на коврах, облокачиваясь на бархатные подушки. Моё внимание привлёк огромных размеров телевизор с очень тонким видеоплеером — таких в Москве я не видела.

Я сбежала вниз по лестницам посмотреть, что там. Внизу была кухня с большими газовыми плитами. Один из охранников, повязав фартук поверх военной формы и засучив рукава, лихо помешивал шумовкой баранину, обжаривая её в луке. Рядом стоял тазик с замоченным длиннозёрным желтоватым пакистанским рисом. Но я смотрела не на рис, а в угол кухни, где за двумя вениками стояли автоматы Калашникова. С улицы донеслись голоса, и я увидела, что в пластиковых кастрюлях-«бартанах» принесли какую-то еду. Думая, что это шашлык, я побежала обратно наверх и сразу отпрянула назад, увидев их содержимое.

— Это же кале паче, — со смехом сказали мне. — Баранья голова и ноги. Очень полезно для суставов.

Но я категорически отказалась это пробовать. Сев поодаль, я искоса наблюдала, как они ели язык, глаза и выбивали мозг на ложки. «И я это должна буду тут есть?!» — с отвращением думала я.

Но мне продолжали объяснять как ни в чём ни бывало:

— Вот видишь язык? Женщинам мы его обычно не даём, так как у них и без того языки длинные. Глаза надо есть одному человеку, так как если по одному глазу съедят два разных человека, то обязательно поссорятся…

После такого «отвратительного» блюда мне всё-таки повезло, так как в одной из кастрюлек принесли мороженое ручного производства. Сбитые вручную сливки с ванилью и фисташковой крошкой оказались такими вкусными, что я скоро забыла пережитый стресс, а затем мне дали целое блюдо джелалабадских жёлтых манго и веточек крошечных спелых бананов, от которых моё настроение окончательно пришло в норму.

«Ничего… — думала я, наворачивая спелые сладчайшие манго. — В принципе жить можно».

Только я прилегла отдохнуть после таких деликатесов, как снова надо куда-то ехать.

«Расул Пахлаван послал за нами машину», — донеслось до меня.

Расул Пахлаван

Выйдя из дома на улицу, я снова удивилась, впервые в жизни увидев «Мерседес». Вообще в Афганистане было странное ощущение: вроде страна бедная, но ни такой бытовой техники, ни таких машин в Москве мне не приходилось видеть. Чёрный сияющий на ярком солнце «Мерседес» был не просто хорош, он был шикарен, и принадлежал он другому узбекскому генералу, которого звали Расул Пахлаван. И, если бы в тот солнечный мартовский день 1996 года нам кто-нибудь сказал, что хозяину этой машины осталось жить четыре месяца, мы подумали бы, что этот человек сошёл с ума.

А это действительно произойдёт в июне 1996 года, когда Расула Пахлавана по непонятным причинам застрелит его же собственный телохранитель. Это известие застанет врасплох и испугает семью мужа. Лихорадочно собирая информацию, они поедут домой к Малеку, сводному брату Расула, для выражения соболезнований. По случайному совпадению меня тоже туда возьмут.

Когда мы пришли в дом Малека, нас отвели в женскую половину. Это была просторная комната с белёными стенами и матрасами на полу. Я привыкла к более современным и всегда по моде одетым родственницам мужа, поэтому, увидев жён и родственниц Малека, приняла их за служанок. Они были одеты как женщины из горных кишлаков. От общения с ними складывалось ощущение, что они забиты и запуганы своим мужем.

На тот момент я плохо понимала язык, хотя они особо и не разговаривали. Вдруг неожиданно распахнулась дверь, и в женскую половину, где находились мы все, зашёл сам Малек, тем самым нарушая афганские обычаи, запрещающие чужому мужчине находиться в одном помещении с чужой женщиной. Он несколько раз проходил мимо нас в соседний зал, давал какие-то указания. Он был такого же высокого роста, как его убитый брат, но гораздо полнее. На нём был светлый пирантумбан⁹ и жилет.

Я обратила внимание, что Малек как-то перевозбуждён, весь дёрганый и вообще неадекватный. Он быстро ходил, что-то громко приказывал, и без того не общительные жёны при его появлении окончательно впали в ступор.

Нас позвали на выход, и мы сели в машины. Впервые я видела по-настоящему злыми уже своих родственников. Они были просто в бешенстве от выходки Малека, зашедшего в женский зал, где сидели женщины семьи Надери. Самое интересное, что они окажутся абсолютно правы, и этот поход Малека в женский зал будет иметь опасные последствия. Если бы через некоторое время я узнала, что Малека кто-то грохнул, то точно подумала бы на своих родственников. Но Малек жив и поныне.

Что касается гибели Расула Пахлавана, то Надери хранили молчание. Фактом было то, что они симпатизировали Расулу Пахлавану. Фактом было и то, что для Достума это был очень серьёзный конкурент, который заигрывал с Надери, пытаясь переманить их на свою сторону. А все хорошо помнили ситуацию с Наджибуллой, когда в той перетасовке сил именно Надери стали последней каплей, давшей перевес сил в пользу моджахедов. Но, с другой стороны, принимая во внимание крайне негативные личностные характеристики Малека как человека беспринципного и коварного, версия убийства им самим собственного брата по указке пакистанской разведки с целью самоличного захвата Балха и Фарьяба также имеет право на существование. К тому же, принимая во внимание тот факт, что оба брата были рождены от разных матерей, старые обиды и борьба матерей за внимание отца посредством сыновей могли также остаться в его памяти, ибо эти люди никогда и ничего не забывают. Говоря простым языком, оба брата были земным воплощением «зверя». Именно о таких узбеках хазарейцы говорили: «Жестокость таджика равнозначна милости узбека».

Но всё это будет потом, а на тот момент я с довольным видом сидела в огромном, сделанном на заказ «Мерседесе» Расула Пахлавана, и мне было абсолютно всё равно, кто он такой. Я думала лишь о том, что никто и ни за что на свете не поверит, что я каталась на такой шикарной машине.

Через четыре месяца, когда вся семья Надери полушёпотом обсуждала загадочную гибель узбекского генерала, я впервые увидела фотографию Расула Пахлавана в чёрной рамке. Породистое и беспощадное лицо, прямой нос, зелёные глаза — по сравнению с невзрачным Достумом он выглядел гораздо эффектнее. Я уже слышала жуткие истории о его страшном нраве, когда однажды он летел на вертолёте с одной из своих жён и его новорождённый сын беспрестанно плакал. Расул Пахлаван несколько раз приказал жене «заткнуть своего щенка», но ребёнок не умолкал. И тогда он схватил младенца за ногу, открыл люк вертолета и выкинул его за борт.

Мне рассказывали и другую историю о его зверином характере, когда он преследовал одну из своих жён, сбежавшую с молодым афганским певцом в Узбекистан. Беглецам удалось выбраться из Афганистана и добраться до Ташкента, но, как я поняла, узбекские власти проявили жестокость и, прекрасно понимая, на что обрекают несчастную молодую пару, выдали их обоих Расулу Пахлавану, который повесил их на цепи и резал на куски на глазах друг у друга. Воистину он был исчадием ада, хотя впоследствии я пойму, что таких, как он, было тогда много.

Пули-Хумри

Пули-Хумри оказался небольшим городком по дороге в Кабул. Это административный центр провинции Баглан, где старший брат мужа занимал должность губернатора провинции, а Саид — командира гарнизона, выполнявшего функцию местной полиции.

Меня привезли в длинный одноэтажный дом, построенный в форме большого квадрата с двориком посередине. Дом состоял из зала для гостей, спальной комнаты, детской, просторной кухни и отдельного помещения для прислуги и охраны рядом с входными воротами. В доме работало несколько девушек, няня, два повара, управляющий и охрана. Каждый день приходило несколько десятков человек по разным вопросам, в основном с различного рода заявлениями, которые разбирал муж. Всех посетителей следовало накормить. Повара готовили и на сжиженном газу в баллонах, и на дровах, разжигая огонь под большими казанами. Куриц привозили неочищенными, и повара быстро окунали куриные тушки в кипяток, отчего перья легко чистились. Еда была натуральной, которой я и не пробовала в Москве. Большие жестяные десятилитровые коробы пищевого жира также были неплохого качества. Рис использовали длиннозёрный пакистанский, при замачивании каждая рисинка увеличивалась в размерах в несколько раз, а плов становился рассыпчатым и ароматным. Готовили много разновидностей плова: «кабули» — с нашинкованной сверху морковью и кишмишем, «изумрудный плов» — рис, проваренный на зеленоватой воде от шпината, «апельсиновый плов», когда вместо моркови нарезали тонкой соломкой сухие апельсиновые корки… Из круглого узбекского риса готовили кашу вперемешку с варёной репой и картошкой, а также сладкую жёлтую рисовую кашу. Подлив к плову было также великое множество, начиная от фрикаделек, кончая подливками со шпинатом и даже из бараньего мозга. Еда была настолько вкусной, что для гурмана, пожалуй, это был настоящий рай. Накрывали обычно на улице, на веранде, устланной циновками. Хозяева ели отдельно.

По утрам я просыпалась, чувствуя, что на меня кто-то смотрит. Это были хазарейки, которые рано утром приходили из высокогорных кишлаков и заходили в мою комнату. Они пешком проделывали долгий путь из горных кишлаков, и их внимание было безобидным, поэтому я быстро привыкла к их присутствию и спокойно занималась своими делами, а они сидели и смотрели на меня, иногда что-то спрашивали.

Девушки были из бедных семей и не умели читать и писать. Их звали Узро, Марзие и Джамиле. Так как изучение языков было для меня привычным делом, то я попросила нанять мне учителя дари. Наличие советского воспитания отрицало классовое неравенство людей, а тем более разделение на слуг и господ, поэтому, когда ко мне пригласили учительницу из женской гимназии «Ева», я притащила с собой всех своих служанок и вместе с ними начала учить дари. Мой поступок вызвал недоумение в семье Надери, став поводом для шуток. Сами служанки тоже не ожидали такого поворота и не знали, что с этим делать. Но понемногу привыкли. Мы учились читать и писать, я повторяла за ними слова, мы списывали друг у друга, а когда я неправильно говорила слова и предложения, то они прыскали со смеху и убегали. В результате я выучила хазарейский диалект так, что незнакомые люди не могли определить, что я не афганка, а служанки научились грамоте.

Семья мужа относилась ко мне хорошо, и я быстро адаптировалась. Дочка уже вовсю бегала по двору за кроликами, ей даже привезли маленького оленёнка, которого кормили молоком из её старой бутылки с соской, что вызывало её громкий протест. Иногда прямо в саду устраивались собачьи и петушиные бои. Кроме петухов в клетках из ивовых прутьев приносили бойцовых куропаток, которых кормили отборным миндалем. Рассказывали, что ставки на собачьих боях в Мазари-Шерифе достигали выставления на кон новейших моделей джипов, привезённых из Дубая.

Другим любимым развлечением были бои воздушных змеев. К этому событию противники готовились тщательно. Они тайком друг от друга покупали особо манёвренные модели с каркасом из тонких реек, обклеенные разноцветной папирусной бумагой, которую торговцы специально завозили из Пакистана. Затем выбирали дорогую прочную нить, содержащую как можно больше частичек стекла, чтобы наверняка перерезать нить противника. Затем все ожидали подходящей ветряной погоды, выходили на открытую местность, где разражались настоящие воздушные баталии. Перед тем как сойтись в битве, яркие остроносые змеи, управляемые игроками, сначала расходились на большое расстояние, чтобы издалека набрать скорость и ринуться на противника со всей возможной мощью. Затем они начинали сближаться, грозно пикируя острыми концами друг в друга, и все мальчишки, наблюдавшие за сближением, замирали в ожидании. И вот удар! Крест-накрест сплетаются нити, стекло со скрежетом режет нить противника, и один из змеев срывается в воздух. Мальчишки, да и взрослые, начинают вопить от восторга, а грозный победитель уже уходит на разгон, чтобы вновь сойтись в битве с уже другим врагом.