Kitabı oxu: «Дневник. 505»

Пролог. 10 ноября 2003 года

Он прижал её к стене. Ладони скользнули под край футболки, сжали поясницу. Целовал её жадно, сбивая дыхание, отрываясь лишь на миг, чтобы провести языком по шее. В ответ она запустила руку под его рубашку, вонзившись ногтями в спину, и сладко со стоном выдыхала. В пепельнице дотлевала сигарета, дым стоял плотной завесой, сквозь которую их силуэты казались незнакомыми.

Я стояла и смотрела. Дышать было нечем, слезы застилали глаза, но я боялась моргнуть, чтобы не увидеть это снова. Единственные близкие люди. Очередное предательство.

Картинка врезалась в память, и я просто вышла. Дверь за мной захлопнулась. Они остались там – мой парень и моя лучшая подруга. Кричать не хотелось. Объяснять тоже. Я видела достаточно.

Это случилось неделю назад. Я сидела в своей комнате. За окном ноябрь, сырая, промозглая осень. Мелкий дождь стучал по стеклу и стекал вниз мутными разводами. Двор затянут серой дымкой, голые мокрые ветки тополей царапали низкое небо.

Мне девятнадцать. Меня зовут Олеся. В оконном стекле я видела свое отражение: отсыревшие волосы прилипли к лицу, карие глаза стали тускло-серыми, губы потрескались от соли, которую оставляют слезы.

Боль гудела в груди, пульсировала с каждым вдохом. В жизни и без того не все гладко. Техникум позади, а работать страшно; от одной мысли о собеседованиях колени подкашивались. Дома воняло перегаром, сигаретами и жареной картошкой, которая покрылась мутной пленкой и стояла на плите уже третий день. Мать просыпалась с криком: «Иди уже работай, сколько можно сидеть на моей шее!» Ее голос въедался в уши, оставляя после себя противный звон. Отец молчал, но каждым куском хлеба, который я брала, он попрекал меня взглядом.

Однажды, мама была сильно пьяная и не давала мне уйти из дома. Мы громко кричали друг на друга, она крепко держала меня за предплечья, и в какой-то момент я ее оттолкнула от себя. Она не удержалась на ногах и повалилась на пол. В этот момент появляется отец, мама подначивала его, что я ее ударила, и тогда он ударил меня кулаком в нос. Кровь хлынула, я закричала, но не от боли, а от жуткой обиды. В тот момент мне хотелось, выбежать в окно, настолько внутри все сжалось, все кипело, что терпеть не было никаких сил.

Тогда я сумела справиться. Но все чаще и чаще – это стало закономерностью. Мать подстрекала, отец бил. Злость, которую он копил на мать, выплескивал на меня. Я была его громоотводом.

Глава 1

17 ноября 2003 года.

В очередной раз, сорвавшись на крик с родителями, я ушла из дома. Дверь хлопнула за спиной, отрезая перегар и мать. Если не уйти, я знала, кчем это может закончиться.

День выдался не по-ноябрьски теплым. Солнце слепило, но не грело. Ледяной свет падал на голую, влажную землю.

Остановилась, зажмурилась, вдохнула. Запах влажных прелых листьев был таким же, как тогда, в школьном саду. Мы бегали на переменах, собирали их в букеты, и все было просто. Мама не пила. Отец не поднимал руки.

Я искала знакомую, у которой часто ночевала. Мне сказали, что она на вечеринке в общаге, и я пошла туда.

В комнате стоял плотный запах: табак, дешевый парфюм, перегар, пот и что-то сладковато-приторное, похожее на подгоревший сахар. Из старого магнитофона хрипело «Тату», бас отдавался в груди, заставлял вибрировать зубы. Под потолком горели красные и синие лампочки, лица в полумраке расплывались. Я искала хоть одно знакомое лицо, но вокруг были чужие.

В углу я заметила девушку с сигаретой. Высокую, мускулистую, с ярким макияжем, в короткой юбке и топе. Она посмотрела в ответ, улыбнулась и помахала рукой. Так я познакомилась с Таней.

Ей было двадцать, на год старше меня, но выглядела взрослее. Короткое каре, крашеный блонд с темными отросшими корнями – небрежно, по-уличному. Лицо простое: широкие скулы, большие светлые глаза, серые или голубые, в полумраке не разобрала, и тонкие губы с аккуратной обводкой. Грубоватая, простая, но в ней чувствовалось что-то настоящее. И она была красивой.

Мы пили много. Дешевое вино из горла, потом водка с соком. Сок уже начал выдыхаться, отдавал пластиком. Я вывалила все, что накипело, про мать, про отца, про парня и про подругу. Таня слушала, гладила по плечу, говорила что-то утешительное. Ее низкий, хрипловатый голос оседал внутри, успокаивал, как будто я закуталась во что-то грубое, но теплое.

— Поехали со мной в Мегаполис, — сказала она, прикуривая новую сигарету. — Там я квартиру снимаю. Переночуешь, отоспишься, а там посмотрим.

Я согласилась. Мне было все равно где ночевать.

Ночь 17–18 ноября 2003 года.

Мы вышли на улицу. Ночной воздух обжигал горло, ветер гнал сухие листья, они шуршали под ногами колко и сухо. За нами подъехал парень. Черный джип, новый, блестящий, с тонированными стеклами. В салоне пахло дорогой кожей и мужским парфюмом, терпким, с нотками табака и дерева. Он сидел за рулем: руки ухоженные, куртка дорогая, на запястье поблескивал золотой браслет. Улыбнулся нам, но как-то по-хозяйски, будто мы были частью интерьера, а не людьми.

Поехали в клуб. В зале стоял дым, мелькали лица, пол лип от пролитого алкоголя. Прожекторы били с потолка, то кроваво-красным, то ядовито-зеленым. Музыка отдавалась в ступнях, заставляла желудок вибрировать. Играли «Руки Вверх» — «18 мне уже», потом «Каста» читала «Вокруг шум».

Парень купил выпивку. Платил не глядя, вытягивал купюры из бумажника как фантики. Я сидела за барной стойкой и смотрела, как они обнимались: Таня обвила его шею руками, он держал ее за талию, целовал легко, будто привык. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее с улыбкой. Я сглотнула, от зависти. Мне хотелось, чтобы кто-то так же смотрел на меня. Просто смотрел и был рядом.

После клуба меня высадили у Таниного дома. Я стояла на тротуаре, глядя на уходящие хвостовые огни джипа. Внутри зияла пустота. Дом панельная пятиэтажка с желтым тусклым светом в подъезде. Лестница воняла кошками и сыростью. Я поднималась по бетонным ступеням, хватаясь за перила, с которых слоями слезала старая краска.

Легла на продавленный диван. В нос ударил запах чужого белья, дешевого стирального порошка и остывших сигарет. В ушах все еще гудели колонки, перед глазами проплывали чужие пьяные лица. Я смотрела в темноту и пыталась вспомнить, как выглядит моя собственная кровать. Новое место не впускало.

Утро.

Таня вернулась через пару часов. За окном уже серело, в комнате стоял полумрак, сквозь занавески пробивались редкие, мутные полосы света.

Мы еще долго болтали и пили.

— А кто он вообще? Этот парень на джипе, — спросила я.

— Богатый, красивый, — ответила она. — Он хорошо платит, и мне с ним хорошо.

Голос ее звучал ровно, будто она перечисляла продукты в магазине, но глаза смотрели сквозь меня — пустые, чужие.

— В смысле платит? — выдохнула я, и по спине прокатился холодок.

Она тихо, беззлобно усмехнулась, но в этом смехе слышалась трещина.

— Платит за секс.

Я приподнялась на локте, переспрашивая:

— Чего?

— Ты, правда, хочешь знать? – усмехнулась она.

Я открыла рот, но слова застряли в горле.

— Олеся... — ее глаза стали жесткими, почти злыми. — Я работаю проституткой.

Таня глубоко затянулась, выпустила дым в сторону окна. Это слово повисло между нами, тяжелое, осязаемое. На кухне монотонно капал кран, как секундомер, отбивающий время.

— Как так? — едва шевельнула я губами.

— Вот так. Уже два года.

Я сжимала в пальцах зажигалку, не решаясь задать следующий вопрос. Боялась услышать ответ. В глазах Тани стоял вызов.

— Деньги хорошие, — голос ее стал спокойнее. — Снимаю квартиру, одеваюсь, маме помогаю деньгами, полностью себя обеспечиваю. — Она замолчала, потушила сигарету в пепельнице. — Ладно, спать. Саша вечером приедет тебя домой отвезет.

Она ушла в комнату и легла, оставив меня одну с этим откровением. Я сидела и допивала пиво, уставившись в окно, где уже рассвело, и переваривала ее слова. Они сидели в груди, не давая ни вздохнуть, ни сглотнуть.

— Проститутка, — тихонько выговорила я, и закрыла рот рукой, будто произнесла то, что говорить нельзя.

Когда я училась в классе третьем, одна из одноклассниц обозвала меня так, когда я отказалась играть с ними. Конечно, она не понимала значения этого слова, видимо услышала его от взрослых. Но я помню, как мне было обидно и горько, я сильно плакала. Это чувство воскресло во мне в тот момент. Я зажмурила глаза, и колючая дрожь пошла по рукам. А Таня, с такой легкостью произнесла это, про саму себя, и самое страшное, что это не просто слово – это правда.

Я покачала головой и пошла спать. Опустошение навалилось медленно. Под монотонный гул отопления и чужой, въедливый запах сигарет, от которого я отключилась, даже не заметив как.

Вечер.

Я вернулась домой. В квартире очередной загул. Перегар слоями висел в воздухе, пустые бутылки валялись на полу, сигаретный дым разъедал глаза. Мать металась по кухне, голос срывался на визг, отец орал в ответ, хрипло, с матом, тряс кулаками. Тяжелые шаги гремели по коридору, отдавались в стенах. Дышать нечем. Я переоделась на ходу, накинула что-то легкое и выскользнула за дверь.

Бродила по пустым тротуарам нашего городка, под голыми тополями, мимо закрытых киосков, с облупившимися вывесками. Город маленький, серый, все дома на одно лицо: хрущевки с темными окнами, фонари мигали и гасли через раз. В горле стоял ком, хотелось бежать, забиться в угол и не вылезать. Забыть этот запах, эти крики.

Вглядывалась в окна. В некоторых горел теплый свет, за белыми занавесками угадывались силуэты. Я представляла, как там вкусно пахнет едой, как вся семья сидит за столом, кто-то смеется, кто-то слушает. Они улыбаются друг другу, и это так просто. Туда хотелось возвращаться. А я, стояла на холодной улице, смотрела на этот желтый прямоугольник, и внутри бездна…

19 ноября 2003 года.

На следующий день я решилась позвонить Тане. Пальцы скользили по диску старого аппарата, когда я крутила номер, и внутри гулко стучало. В трубке раздался ее голос, ровный, без тени удивления, и я выдохнула, наконец-то впустив воздух в легкие.

— Можно к тебе приехать? Я хочу попробовать найти работу.

— Без проблем, — ответила она сразу. — Приезжай.

Я собралась с силами, чтобы попросить денег у отца. У матери все уходило на выпивку.

— Пап, я нашла работу в Мегаполисе. Дай мне на первое время.

Он сидел за столом, будто не слышал меня. Залпом опрокинул рюмку водки, прожевал кусок колбасы.

— Когда успела? — не поверил он. — Что, здесь работы нет? Нет у меня денег! – отрезал он и отвернулся.

Я встала перед ним на колени и крошки на линолеуме впились в кожу.

— Отпустите меня. Вы же сами этого хотите. Я уеду. Твоя непутевая дочь наконец-то нашла работу.

Он вытащил из кармана мятую купюру, не глядя, кинул ее на стол. Тысяча шлепнулась на грязную, засаленную скатерть. Я подняла бумажку, не поднимая глаз на него. Мать стояла в дверях и молчала. В моей старой спортивной сумке лежали: две футболки, джинсы, зубная щетка, расческа. Все.

Автобус качнулся. За окном поплыли ноябрьские поля – серые, бесконечные, с редкими черными деревьями-скелетами. В салоне пахло сыростью, бензином и горелыми колодками. Ткань сидений липла к ногам. Я прижалась лбом к холодному стеклу. Дорога убегала под колеса. Я свободна. Меня трясло.

Глава 2.

19–23 ноября 2003 года

Всю неделю я ходила по собеседованиям. Город давил. Высотные коробки из стекла и бетона, гул машин, нескончаемый поток людей. Офисные коридоры с жиденькими фикусами, ковролин, пропитанный дешевым табаком, и секретарши в строгих костюмах, которые рассматривали меня как чужеродный объект. Тысяча рублей таяла: проезд, хот-доги, дешевые сигареты. Обратно в свой городишко я не хотела, одна только мысль о возвращении выворачивала желудок.

У Тани было тесно, но я привыкала. Комната с высоким потолком, старые обои в цветочек, плюшевый ковер с оленями на стене, плакат «Тату» на дверце шкафа. Кровать у окна и старый диван вдоль стены. Занавески выцвели до грязно-розового, их когда-то яркий рисунок почти исчез. На подоконнике стояла герань, ее резкий запах смешивался с табачным дымом, и через пару дней я перестала это замечать. По вечерам мы сидели на кухне, пили чай из треснувших кружек, и она рассказывала о своей работе. Я слушала, пытаясь понять, почему кто-то выбирает эту дорогу.

Таня любила деньги. Любила пересчитывать купюры, совать их в разные тайники, знала до копейки, сколько есть и сколько ушло. Но деньги не давали ей покоя. Она злилась на клиентов, на ночные выезды, на то, что не может вырваться. И в эти моменты она шла на кухню. Месила тесто, резала овощи, жарила, и пар застилал стекла. Я стояла рядом, смотрела, она учила меня, потому что я действительно ничего не умела.

Дни складывались один в другой. Трамваи, кабинеты, отказы. Фраза «мы вам перезвоним» оседала в ушах глухим звоном. Я возвращалась домой, пила чай, слушала ее, и понимала: я не сдвинулась ни на шаг. Каждую ночь засыпала с одной мыслью: я не вернусь домой, пока не стану кем-то.

26 ноября 2003 года

Прошло два дня. Мы сидели на кухне, курили. Внутри что-то набухало, подступало к горлу. Я поняла: если не скажу сейчас – не скажу никогда. Таня выложила мне свою темную историю, и я почувствовала, что тоже могу. Она не осудит, не перебьет. Она просто выслушает.

— Тань, — сказала я, стряхнув пепел. — Я хочу тебе кое-что рассказать.

Она посмотрела на меня, отложила недокуренную сигарету в пепельницу.

— Что-то случилось? — насторожилась она.

— Случилось. Прошлым летом.

Был у меня парень, звали Мишей. Романтик, писал стихи, звонил посреди ночи и говорил, что скучает, ухаживал красиво. Хотел более серьезного, а я не торопилась.

Пятое июля. Этот день я запомнила навсегда.

Мы поехали на озеро с его друзьями. Четыре парня, три девушки. С ними я была знакома лишь поверхностно. Днем купались, загорали. К вечеру все перепились. Я сидела у костра, клонило в сон. Ко мне подошел один из его друзей и сказал, что за кустами меня ждет Миша. Я пошла.

А там он повалил меня на землю. Я ударилась спиной о корень, воздух вышибло из легких, в глазах потемнело. Он разорвал футболку, треск ткани, холодный воздух на голой коже. Ударил по лицу, сначала ладонью, потом кулаком, губа рассеклась, я почувствовала соленый привкус крови во рту. Приставил нож к горлу. Металл холодный, острый, вдавился в кожу, и я застыла, боясь глотнуть. Он заставил снять шорты и изнасиловал меня.

Я лежала, плакала, задыхалась, глотая слезы и землю. Попыталась подняться, толчок в спину, я упала лицом в грязь, набила рот сосновыми иголками и листьями, закашлялась. Меня перевернули, и второй друг Миши сделал то же самое. Бил, душил, когда я пыталась позвать на помощь. Потом третий – снова нож. У меня не было сил сопротивляться. Я лежала, повернув голову, и за кустами все еще горел костер.

Я почти отключилась. Очнулась от того, что меня бьют по щекам – больно, отрывисто. Открыла глаза. Миша расстегивал ширинку.

— Как ты можешь... — прохрипела я.

Он снова ударил меня по лицу, и я почувствовала, как снова лопается губа. Обида придала сил. Я вонзила ногти ему в лицо. Он схватил меня за волосы, дернул и со всей силы заехал кулаком в челюсть. В ушах зазвенело, голова мотнулась в сторону, перед глазами поплыли круги. Я снова провалилась в темноту.

Очнулась, когда уже рассвело. Пели птицы, солнце пробивалось сквозь листву. Все тело ныло. Я с трудом встала, колени дрожали, в спине стреляло при каждом движении. Дошла до костра, они все спали в палатках. Нашла свою сумку, надела лиф от купальника, рваную футболку бросила в догоравший костер. Выпила остатки воды и пошла прочь.

Через лес до дороги, почти час, ковыляла я, запинаясь об коряги. Ноги не слушались, голова кружилась, меня подташнивало. Потом три часа по обочине вдоль оживленной трассы под палящим солнцем. Хотелось пить так, что язык прилипал к небу, горло пересохло, каждый глоток воздуха царапал гортань. Я садилась на отбойник, вставала, шла снова. Увидела овраг, ручей, бросилась вниз, не рассчитав крутизну, кубарем скатилась по склону, обдирая колени и локти. Напилась, вода была холодная, обжигала разбитые губы, но я пила, пила, пока не заныл желудок. Стояла на коленях в грязи, чувствуя, как грязь забивается в ссадины, и хотела умереть здесь, у этой воды.

Но я пошла дальше. На коленях выползла обратно на трассу. Снова шла, пока не увидела поворот на город. Сил больше не было. Я села на кучу щебня — острые камни впивались в бедра, и отключилась.

Меня разбудил чей-то толчок в плечо. Подняла голову, гаишник. Свет резал глаза, голова раскалывалась.

— Девушка, что с вами?

Он довез меня до поста ГАИ. Записал данные, отпустил. Я ничего ему не сказала. Села на остановке, нашла в сумке мелочь, доехала до дома.

Я никому не рассказала. Ни матери, ни отцу. Просто вычеркнула. С тех пор, когда становится страшно, я умею отключаться. Ухожу внутрь себя и жду, пока кончится.

Тишина повисла над кухней. Таня сидела неподвижно. Я ломала спички, которые рассыпал по столу старый коробок. Не поднимала глаз.

Когда я посмотрела на нее, Таня плакала. Слезы текли по щекам, она не вытирала их. Она встала, подошла ко мне и крепко обняла, с силой, так что я почувствовала, как дрожит ее тело.

— Ты не виновата, — сказала она мне в волосы. — Слышишь? Ты не виновата.

Я не знала, что ответить. Я просто плакала вместе с ней. Мы плакали на маленькой кухне, где пахло сигаретами и дешевым порошком. И впервые за долгое время я чувствовала, что меня кто-то по-настоящему понимает.

Мы стали ближе. Теперь мы знали страшные тайны друг друга.

28 ноября 2003 года.

В пятницу вечером я вернулась после очередного «мы вам перезвоним». Таня сидела перед маленьким зеркалом, разложив на столе всю свою косметику: дешевые тени в потертых пластиковых коробках, тушь с затертой этикеткой, несколько помад, обломанный карандаш для губ. Она взяла черный карандаш и принялась обводить глаза, жирно, небрежно.

— Не хочешь со мной? — спросила она.

Я замерла.

— Да не работать, — она усмехнулась, не отрываясь от зеркала. — Просто покататься. У нас одна девочка сегодня не вышла, место в машине есть.

Мне стало любопытно. Я никогда не видела, как это происходит. Согласилась.

— Если не работать, то да.

Она отложила карандаш и открыла большой шифоньер. Дверцы скрипнули, петли еле держались. Оттуда пахло старыми тряпками и пылью.

— Найди себе что-нибудь, — сказала она. — Ночью поедем в клуб.

Я вытащила короткую юбку, трикотажную водолазку и сапоги на каблуке с нижней полки. Примерила. Таня окинула меня взглядом, подошла, одернула плечи, покачала головой.

— Нет, верх снимай.

Она достала из комода полупрозрачную рубашку, протянула мне. Я посмотрела на себя в мутное зеркало.

— Лифчик сними, он у тебя все равно не держит.

Я стянула его и прикрылась руками. Она вытащила свой, быстро обернула вокруг моей талии, застегнула на спине. Я натянула его на грудь. Чужой, тугой, он жестко врезался в ребра.

— У тебя грудь больше, тебе как раз. Оставляй, а то мне подкладывать приходится. Давай накрашу.

Я закрыла глаза. Ее пальцы касались век, сухие, легкие. Кисточка мазнула по ресницам, запахло пудрой и тушью.

— Все. Смотри.

Я открыла глаза. Волосы лежали небрежно, давно не стриженные. Лицо бледное, глаза с темными тенями казались чужими, испуганными. Губы раздулись от обводки. Таня взяла меня за плечи, развернула к свету.

— Красивая, — сказала она. — Волосы классные, вьются. Мужики такое любят. И глаза.

Я смотрела на себя и не узнавала. Никогда не считала себя красивой, так, симпатичной. Но сейчас, в этом наряде, с этим лицом, я почти начинала верить.

Задребезжал телефон. За нами приехали.

Ночь с 28 на 29 ноября 2003 года.

Мы вышли на улицу. Ночной холод вгрызался в кожу, звезд не было видно, только желтый фонарный свет, размазанный по мокрому асфальту. Сели в машину. Салон «девяносто девятой» пропах бензином, старыми сигаретами и дешевым одеколоном. Этот запах въедался в волосы, оставался на коже.

На переднем сиденье сидела девушка. Когда она обернулась, я невольно вздрогнула. Высокая, ее длинные ноги в черных чулках прятались под бардачком. Худая, по-модельному, острые ключицы выступали над вырезом кофты, тонкие пальцы унизаны дешевыми колечками. Волосы огненно-рыжие, крупные кудри падали на плечи, почти до пояса. Она выглядела так, будто сошла с экрана ночного телевизора, из яркого сериала.

— Ну что, Танюха, сегодня работаешь одна, — сказала она и засмеялась. Громко, с хрипотцой. В этом смехе была уверенность человека, который привык командовать. Но смех звучал слишком резко, слишком громко. Как будто она играла роль, и смех был частью сценария. — Машка слилась, постоянник нарисовался.

Зеленые глаза скользнули по мне. Она изучала мое лицо, фигуру, одежду. Улыбка стала шире, но в ней не было тепла. Она повернулась к Тане:

— А это твоя подружка?

— Да, — ответила она. — Олеся.

— Красивая девочка, — сказала Алена. Голос ее звучал одобрительно, почти по-матерински, но в этом одобрении сквозил расчет. — Маленькая, но фигурка хорошая. Глаза большие, темные. Мы таких любим.

— А ты не хочешь поработать? — засмеялась Таня, обращаясь к ней, видимо, чтоб отвлечь внимание от меня.

— У меня сегодня муж в городе, нельзя, — ответила Алена. — Сказал, приедет проверить! — Она снова засмеялась, но в этом смехе мелькнуло что-то странное. Будто она боится, что он действительно приедет. Или, наоборот, хочет, чтобы он ее поймал. Но улыбка тут же вернулась на место, и я поняла: все, что она говорит, — это игра.

— Может, твоя подруга хочет подзаработать? — бросила она с вызовом.

— Нет, — отрезала Таня. — Мы потом в клуб.

Мне стало не по себе. Я отвернулась к окну.

— Куда едем? — спросил водитель.

— Ждем звонка. Постоянник должен позвонить, на разок. А пока в магазин, выпьем немного. Настроение сегодня ух! — она снова рассмеялась, легко, будто мир – это одна большая шутка.

За стеклом проплывали витрины, неоновые вывески. Редкие прохожие в теплых куртках спешили домой. Все было чужим.

Остановились у круглосуточного ларька, синяя жестяная будка, свет бил в глаза. Купили пиво «Балтика», я взяла джин-тоник в банке.

— Поехали на точку, — скомандовала Алена. — Вдруг кто прикатит.

Выехали на центральный проспект. Длинный ряд фонарей, высотки, магазины. Машина ползла медленно, Алена всматривалась в каждую припаркованную у обочины машину.

— О, эти вовсю работают, сучки, клиентов забирают! — она расхохоталась над своей же шуткой. — Ну, Танюха, покажи им мастер-класс. Мимо тебя не проскачут.

Таня улыбнулась, но в улыбке не было веселья.

Свернули в темный проулок. Фонари здесь не горели, только фары выхватывали мокрый асфальт и бетонные стены гаражей. Пахло сыростью и бензином. Где-то вдалеке лаяла собака. Машина развернулась и встала на перекрестке.

— Тань, иди постой. Похоже, сегодня нормальный стояк, — сказала Алена.

— Пошли со мной! — позвала Таня.

— Я тебе говорю, муж в городе. Сказал, прокатится, посмотрит. Тебе деньги нужны? Мне тоже.

Таня вышла из машины и встала у края тротуара. Свет фонаря падал на ее плечи. Она курила, выпуская дым в холодный воздух.

— Ну как, с работой? — спросила Алена, не оборачиваясь.

Я удивилась, что она в курсе.

— Никак, — ответила я.

— Понятно, — усмехнулась она, затягиваясь. Усмешка была лукавой. Она знала, что значит не иметь выбора и куда это приводит. Но не говорила об этом вслух. Просто курила и смотрела вперед.

В этот момент к Тане подъехала машина. Она нагнулась к окну, переговорила с кем-то, потом подошла к нам:

— Спрашивают, есть кто-то еще? Поедешь?

— А что он хочет? — приподняла бровь Алена.

— Минет.

— Блин... Ладно, давай я подойду.

Алена вышла из машины. Через минуту вернулась, сунула деньги водителю:

— Если мой подъедет, скажите, что с ментами уехала разговаривать. Тань, дай презерватив.

Таня протянула ей упаковку. Алена уехала в тот темный проулок, что виднелся за нами. Через десять-пятнадцать минут она вернулась и села в машину.

— Вот так и денежка, можно и пожрать, — засмеялась она. В голосе слышалось удовлетворение. Но я заметила, как она поправляла волосы. Пальцы чуть дрожали.

Я смотрела на нее и пыталась понять. Она все время смеялась, громко, беззаботно. Но в этом смехе чувствовалось что-то другое, чего она не говорила вслух. Я не знала, что именно. Но я запомнила этот смех.

Завибрировал телефон Алены. Она взяла трубку, голос мгновенно стал мягче, с игривыми нотками:

— Хорошо, сейчас подъедем.

Она назвала адрес водителю, и мы тронулись. Я молчала все это время, только слушала их разговоры, иногда улыбаясь их дурацким шуткам. Они умели находить смешное даже в том, от чего у меня внутри все сжималось.

Подъехали. Алена отправила Таню в другую машину. Та вернулась через пару минут, расстроенная, качала головой.

— Да что сегодня со мной не так? — выдохнула она. — Просит кого-нибудь другого.

— Блин, я не могу, — Алена замялась, потом повернулась ко мне. — Не хочешь сходить? Ему всего разок надо. Постоянный клиент, симпатичный, нормальный. Косарь – твой!

Я мотнула головой.

— Ты девственница? — она усмехнулась.

— Нет… — я выдавила из себя улыбку, но в горле пересохло. Ее смех в этот раз почему-то подтолкнул меня. Внутри что-то щелкнуло: тысяча рублей – это еще неделя здесь. Всего раз. Я смогу. Алкоголь помог мне решиться, да, и думать времени тоже не было, да-да – нет-нет.

— Точно нормальный? — переспросила я.

Они засмеялись все вместе, хором, и я почувствовала себя самой глупой.

— Пойдем, я вас познакомлю, — Алена открыла дверцу, вышла, скользнула в его машину, через минуту вернулась и махнула мне рукой. — Иди.

Я вышла. Колени подкашивались, от холодного воздуха перехватило дыхание, и я втянула голову в плечи. Подошла к его автомобилю. В салоне сидел молодой мужчина, лет тридцати, с открытой, расслабленной улыбкой. Я села на пассажирское сиденье. Внутри пахло его дорогим одеколоном, с нотками цитруса и древесины, но не приторным.

— Привет, — сказал он.

— Привет, — ответила я, и собственный голос показался мне чужим, тонким.

— Прокатимся? — заигрывая, сказал он.

Я сидела рядом, сжимая в пальцах край сиденья. Мы проскочили пару пустых улиц и остановились у бетонного забора. В темноте угадывались груды плит, ржавая арматура. Единственный фонарь вдалеке выхватывал из глиняного пустыря желтое пятно, больше похожее на лужу. Ветер нес запах цементной пыли и прелой листвы.

— Давай назад, — бросил он.

Я вышла. Ноги в сапогах на каблуке подогнулись, когда я ступила на влажную землю. Я забралась на заднее сиденье. Салон был тесным, мои колени упирались в спинку водительского кресла.

— У тебя сегодня дебют? — он улыбнулся, но в темноте я плохо видела его лицо, только белые зубы. — Как зовут?

— Олеся, — ответила я.

— Расслабься, я не обижу.

Он наклонился, поцеловал меня в губы, коротко, почти по-свойски. Потом его пальцы зацепили пуговицы на моей рубашке, скользнули под ткань. От его прикосновения по животу пробежала судорога, от страха и от неожиданности. В салоне было тихо, только его дыхание и мое, прерывистое. Он подхватил меня за бедра, усадил на себя. Я обхватила его за шею, пальцы запутались в коротких волосах на затылке. В голове повисла тишина, и я позволила себе провалиться в нее.

Когда он вошел, я не почувствовала боли. Только тяжесть. И тепло, которое вдруг растеклось по животу. Я схватилась за подголовник и начала двигаться, сама, в такт, будто кто-то дергал меня изнутри. Я не думала о том, что делаю. Просто позволяла себе быть здесь, в этом моменте, в его руках, ничего не чувствуя и не осмысляя.

Он кончил быстро. Отстранился, застегнул ширинку, открыл дверь и вышел наружу, оставляя меня одну в остывающем салоне. Я натянула колготки, чуть не порвав их в спешке. Поправила юбку, провела ладонями по лицу. Кожа горела, пальцы не слушались, в горле стоял комок, который я никак не могла проглотить. Все, чего мне хотелось сейчас, просто исчезнуть, раствориться в этом пропитанном бензином и чужим потом воздухе. Он сел за руль, и поехал обратно.

— Надеюсь, увижу тебя снова, — сказал он на прощанье и погладил меня по колену. Я вздрогнула и почти вывалилась из машины.

Когда я вернулась к девочкам, в ушах все еще звенела тишина. Дрожь в ногах не проходила, и я сжимала ладони в кулаки, чтобы скрыть ее.

— Все поехали! — Алена махнула водителю, как только я успела сесть. — Чего так долго? — в ее голосе сквозило раздражение.

Я молчала, глядя в окно.

— Ну что, как все прошло? — спросила Таня, наклоняясь ко мне.

— Нормально, — прошептала я.

— Конечно, нормально, красавец такой! Целоваться лез? — Алена засмеялась, и я почувствовала, как кровь приливает к щекам.

— Хочешь еще подзаработать? — спросила она, не оборачиваясь.

— Нет, — ответила я, и голос прозвучал тверже, чем я ожидала.

— Ладно. Тогда покатайтесь с Серегой, — бросила она водителю. — Мы с Танюхой на пару часиков отвалим.

Мы отвезли их в район с высокими коваными заборами и там высадили. Алена одернула короткую шубку, махнула нам рукой:

— Встретимся через пару часов.

Они скрылись за чугунными воротами, а мы остались в машине. В салоне повисла тишина, только приемник тянул старую песню «Корней». Я подтягивала слова, не думая, просто позволяя им ложиться на мое состояние.

«Я теряю корни-и-и, и улетаю в не-е-ебо-о-о…»

— Есть хочешь? — спросил Серега, повернувшись ко мне, когда трек сменился.

— Я бы перекусила, — ответила я, и в животе громко заурчало.

— Поехали, кофе выпьем.

Остановились у круглосуточного киоска. Из окон бил резкий белый свет, в воздухе стоял запах фритюра и кетчупа. За пластиковыми столиками сидели ночные прохожие. Мы взяли кофе в бумажных стаканах и хот-доги, вернулись в машину. Кофе жег ладони, пар оседал на стекле мелкими каплями.

— Зачем тебе это? — вдруг спросил Серега.

Я уставилась на магнитолу, не зная, куда деть глаза.

— С этими все понятно, безбашенные. Ты на них не похожа, — сказал он.

Его слова застряли где-то под солнечным сплетением, царапая изнутри. Я молчала.

— Дело твое. Но на твоем месте я бы бежал отсюда, — добавил он.

— А ты тут как? — я, наконец, оторвала взгляд от приемника, стараясь говорить ровно.

— Я водитель. Мне платят. Мое дело забрать, отвезти и, если что, вас спасти.

— Если что – это что? — я сжала плечи, ожидая подвоха.

Он хмыкнул, повел плечом.

— Всякое бывает.

Мы поехали за девчонками. Ночной город затих, ни машин, ни прохожих, только редкие фонари выхватывали из темноты пустые тротуары.

Когда мы их забрали, Алена плюхнулась на переднее сиденье и сразу обернулась ко мне.

— Эх, жалко, что ты не девственница. У меня есть клиент, депутат местный, он бы озолотил тебя… — фыркнула она и засмеялась.

— Давай тебя зашьем и отправим к нему, — перебила ее Таня.

Алена выдавила из себя смешок, который тут же перерос в хриплый, заливистый хохот, будто в ней что-то прорвало, и она уже не могла остановиться.

— Боже, Таня… зашить… ну ты и шутница, — выдохнула она, наконец.

— Ладно, Серега, отвези меня, — сказала она, утирая глаза. — А вы долго не тусите. Таня, завтра в два заказ, северяне приехали.

У ее подъезда она раздала нам заработанное и, покачиваясь на каблуках, скрылась в арке. Я взяла в руки шуршащую купюру, посмотрела на нее, свернула пополам и положила в сумку. Деньги не пахнут.

— Серега, закинь нас в клуб, — попросила Таня.

В клубе мы танцевали, пили, смеялись, стараясь не думать о том, что осталось за порогом. Домой вернулись уже под утро и отключились, не раздеваясь.

29 ноября 2003 года.

Днем я проснулась от того, что легкие сдавило. Я открыла глаза, уставилась в потолок, и картинки поплыли одна за другой: его пальцы, его дыхание, запах его одеколона. Я помнила его до сих пор, он въелся в кожу, меня передернуло. Я вспомнила все, что делала вчера. Кого обнимала. Кому отдавалась. Внутри поднялась тошнота, горло перехватило. Я натянула одеяло на голову, зажмурилась, будто темнота могла стереть эти кадры.

Я хотела домой. В свою комнату, где пахло пылью и моими вещами. Забиться под одеяло, чтобы никто не видел. Там можно было сидеть в своей раковине, не высовываясь. А здесь, на этой так называемой свободе, я делала такие вещи, от которых меня выворачивало.

Таня спала, ровно, беззвучно, уткнувшись лицом в подушку. Я сидела на кровати, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку на обоях. Внутри ворочалась холодная тревога, густая. Я не понимала, зачем согласилась. Наверное, мне хотелось, чтобы кто-то меня обнял. Хотя бы на несколько минут. А теперь я снова была одна, и эта пустота вернулась, заполнила все. «Деньги, просто деньги», - сказал внутренний голос. В сумке лежала тысяча рублей.

Поздно, милая, сказала я себе. Обратной дороги нет. Там, дома, моя раковина гнила изнутри, а здесь она трескалась снаружи. Что я наделала? И кто я теперь?

1 декабря – 11 декабря 2003 года.

Свобода, та, о которой я мечтала, без маминых криков и папиных упреков, манила. Я чувствовала ее на языке, и она была сладкой, даже, несмотря на горечь, оставшуюся после той ночи. Я стала искать работу с еще большим упорством: обходила собеседования, раздавала резюме, обзванивала объявления из газет. Отказывали везде. Прошла неделя, и я спустила все деньги, включая те, что заработала той ночью.

Я иногда каталась с ними, но выходить на новый заказ не решалась. Мне нравилась их компания: беззаботный смех, который они находили даже в самых нелепых ситуациях. Я смотрела на них и думала, может, я тоже так смогу? Но стоило представить, что я снова ложусь с чужим мужчиной, как внутри все сжималось. Отвращение, которое я чувствовала после первого раза, еще не прошло. Стыд сидел во мне, как заноза, и напоминал о себе каждый раз, когда я видела свое отражение в зеркале.

Я читала романы Юлии Шиловой, лишь бы не думать о том, что случилось, о Таниной работе, о легких деньгах.

Но как я, ни старалась, эта пьянящая, беззаботная атмосфера легких денег окутывала меня. Она будоражила мое воображение, подкидывала картинки: я снимаю свою комнату, покупаю новые вещи, перестаю считать каждую копейку. Эти мысли были слаще стыда, и я сдавалась им снова и снова.

Глава 3.

12 декабря 2003 года

Пятница. Денег не осталось. Я смотрела на пустой кошелек, и внутри все стянуло от пустоты. В голове заворочался голос, хриплый и злой: «Хватит ныть, Олеся. Иди и заработай». Меня будто взяли за грудки и дыхание сперло. Я решилась.

— Тань, — сказала я, перебирая край занавески. — Я хочу попробовать поработать.

Она улыбнулась. В улыбке мелькнуло что-то похожее на гордость, будто я наконец-то сделала правильный шаг.

— Точно хочешь?

— Да. Если не получится или я передумаю, я же могу отказаться?

— Можешь. У нас нет сутенеров, как в кино, которые выбивают отступные. — Она засмеялась, и смех был легким. — Повезло. Мы сегодня едем к випам.

— Кто такие випы?

— Богатые клиенты. Хорошо платят, мало трахают. — Она подмигнула. — Сидишь с ними, пьешь, болтаешь. Иногда даже спать ни с кем не надо. Главное, привести тебя в порядок. Иди в душ, потом я займусь тобой.

Когда я вышла из ванной, Таня уже разложила на столе косметику, взяла плойку и принялась накручивать мои волосы. В зеркале отражалась чужая девушка: другие глаза, другие щеки. Я не узнавала ее.

Таня набрала Алену:

— Олеся хочет поработать.

— Мало ли чего она хочет, — ответила Алена грубо и положила трубку. Мне стало обидно, но одновременно — легче. Знак, подумала я. Но через пять минут телефон завибрировал снова.

— Собирайтесь. Скоро подъеду.

Через час у подъезда стояла серебристая «Тойота», чистая, блестящая, пахнущая ванильным ароматизатором. На заднем сиденье, почти растворившись в полумраке, сидела девушка. Длинные волосы струились по спинке сиденья, касаясь колен. Они отливали синевой, как воронье перо. Я никогда не видела таких волос вблизи, только в журналах.

Она повернулась ко мне. Лицо утонченное, карие глаза, загорелая кожа. В ней чувствовалось что-то восточное, далекое. Простое черное платье, норковая шубка, тонкая цепочка на шее. Никакого вызова. Только дорогая, тихая сдержанность.

— Привет, — сказала она, и голос ее был мягким, почти мурлыкающим. — Ты Олеся? Таня рассказывала о тебе.

Я кивнула, не в силах выдавить слово. Она улыбнулась, и я увидела, что у нее чуть полные, красивые губы.

— Я Лена.

Я смотрела на нее и не могла понять, как такая девушка оказалась здесь. Она не была похожа на нас. Она казалась кем-то из другой жизни, где люди пьют кофе в ресторанах и читают книги. Но она сидела рядом со мной, в машине Алены, и готовилась ехать на тот же заказ.

Лена перевела взгляд на Таню, потом снова на меня. Карие глаза сузились.

— На такой заказ с новенькой, — сказала она тихо, в голосе скользнуло недовольство. — Как бы проблем не было.

Таня поспешно кивнула:

— Все нормально. Я отвечаю за нее.

Алена повернулась ко мне и заговорила. Голос ее стал жестким, сухим:

— Слушай сюда. Улыбаемся. Смеемся. Не спорим. Не отказываем. Много не пьем. С клиентами в губы не целуемся. Все в презервативе. Анал по желанию, за дополнительную плату. Без фанатизма. Все быстро, все чисто. Не забывайся. Это не развлечение – это работа. А если подставишь кого-то, подставишь всех. Презервативы есть?

— Нет, — ответила я.

— Мне тоже надо, — добавила Таня.

— В аптеку, — скомандовала Алена водителю.

Лена тяжело вздохнула.

— Расценки! – снова Алена обратилась ко мне. – Минет – пятьсот, раз – тысяча, час – полторашка. Ночь – четыре. Деньги отдаешь водителю, чтоб тебя не обокрал какой-нибудь клиент или мент. И запомни, деньги – вперед!

— Я не умею делать минет, — выпалила я, чувствуя, как щеки заливает жар.

— Ну, блин, началось! — Алена закатила глаза. — Таня, давай.

Таня начала объяснять, жестами и с дурацкими шутками, показывая на пальцах. Я смеялась вместе с ними, но внутри колотился страх: я понимала, что рано или поздно мне придется это сделать.

— И еще, — перебила Алена. — Имя. Настоящее не называть. Постель – не повод для знакомства. Придумай что-нибудь попроще.

Я задумалась.

— Можно я буду Ника?

— Будь, — засмеялась Алена. — Теперь и мы тебя будем так звать.

Я почувствовала странное облегчение. Теперь у меня было два имени: одно – мое, другое – для работы. У девочек тоже были другие имена для работы.

Остановились у круглосуточной аптеки. Яркий зеленый свет бил в глаза, пахло резиной и лекарствами. Купили дорогие презервативы.

— Дешевыми даже не думай пользоваться, — сказала Алена, швыряя коробку на заднее сиденье. — И всегда только своими. И никогда, ни за какие деньги, не соглашайся без. Одна вон, уже сидит, нянчит ребенка непонятно от кого.

Таня хлопнула меня по плечу.

— Ну, все, красотка. В путь.

Я кивнула, и машина тронулась.

Ночь с 12 на 13 декабря 2003 года.

Мы приехали в загородную элитную баню. Огромный деревянный дом с резными наличниками, свет из окон падал на замерзший газон и сосны вокруг. Из трубы шел сизый дым, и его запах заполонил все вокруг.

Внутри было просторно, воздух пах дубом и хвоей. Шесть мужчин разного возраста сидели вокруг стола. Самый главный, крупный, с сединой на висках окинул нас взглядом и кивнул:

— Все нравится.

Он отошел с Аленой, та взяла деньги и уехала. Мы остались: я, Таня, Лена и Маша, которая приехала на такси. Маша была хрупкой, с глазами, которые смотрели так, будто она постоянно ждала удара. Ей было двадцать, но выглядела она на шестнадцать.

Один из мужчин, лет тридцати пяти, подошел ко мне:

— Иди, раздевайся, — шепнул он, проведя пальцами по моей руке.

В раздевалке кафель блестел, пол был подогрет. Сняли одежду, накинули белые простыни, чистые, пахли свежим бельем.

Таня протянула мне маленький тюбик.

— Это интимная смазка, — сказала она. — Ты что, на сухую собралась? Намажься и убери в сумку. Она еще и обеззараживает. И имей в виду: тут не один клиент, могут все захотеть. Но не одновременно, мы такое не практикуем. Один раз – один клиент.

Я кивнула, чувствуя, как кожа покрылась мурашками.

Когда мы вернулись в зал, я увидела Лену. Она двигалась по-особенному: не шаркала, не спешила, ступала так, будто пол под ней был идеально ровным. Когда она садилась на диван, она одним движением поправляла волосы, и они рассыпались по спине, касаясь подушек, прямая осанка и чуть приподнятый подбородок. Мужчины смотрели на нее не с похотью, а с восхищением. Она умела привлекать внимание, не прилагая к этому усилий. Говорила с клиентами тихо, мягко, и ее голос успокаивал. Я слышала, как она обсуждала с одним из них книгу Куприна «Яма». Я ее не читала, но Лена говорила так, будто это была самая важная книга в ее жизни.

Мы подошли к столу. Тот мужчина, что позвал меня, усадил к себе на колени.

— Что будешь пить? — спросил он, кивая на спиртное.

— Коньяк, — сказала я, пытаясь улыбнуться. Я понимала: без алкоголя я не справлюсь.

Он налил в граненый стакан, протянул мне, добавил стакан сока и тарелку с мясом. Я выпила, жаркое тепло растеклось по груди и рукам.

— Как тебя зовут? — спросил он, гладя меня по спине.

— Ника, — ответила я шепотом.

— Какая ты скромная, Ника, — сказал он, и его взгляд стал жадным. Внутри что-то сжалось. Я видела, как девочки хихикают, но мне было не до смеха.

— Будешь еще? — спросил он.

Лена покачала головой, глядя на меня, но я согласилась, потому что хотела уже сбежать отсюда. Я выпила еще, и он взял меня за руку и повел в комнату отдыха.

Комната была маленькой, с боковым светом. Стены обтянуты бордовой тканью, на кровати белое постельное белье с вышитыми наволочками. Пахло лавандой и мужским одеколоном.

— Ты всегда такая тихая? — спросил он, стягивая с меня простыню.

Я смутилась, и дрожь прошла по всему телу. Он обнял меня и уложил на кровать. Он тяжело дышал, и без лишних прелюдий вошел в меня. В тот момент я была благодарна Тане за смазку, она смягчила этот вход. Он двигался тяжело, а я смотрела и считала сучки на вагонке под потолком, чтобы отвлечься.

— Ты боишься? — спросил он.

Я попыталась улыбнуться.

— Не бойся, расслабься, — сказал он и начал целовать мою шею, грудь. Я чувствовала его язык на коже, и мурашки бежали по рукам. Напряжение уходило, и я на мгновение забыла, где я. Странное тепло смешивалось с холодком стыда. Я закрыла глаза и позволила себе не думать. Это было терпимо.

— Ты первый раз сегодня? — спросил он после.

Я кивнула, и он недовольно улыбнулся.

— Пойдем. Сегодня будешь только со мной, а то другие тебя не поймут.

Я испугалась его слов, и вспомнила наставления Лены про неприятности. Мы вышли к остальным, расположились на диване, и он крепко обнял меня, прижимая к себе. Я выпила еще и полностью расслабилась. Он никуда не отпускал меня одну.

Через какое-то время он снова повел меня в комнату. А после сказал:

— Теперь ты мне нравишься больше. Дашь свой номер?

Я замешкалась. У меня не было сотового.

— У меня нет телефона, — сказала я.

Он усмехнулся, видимо, подумал, что я вру.

Мы провели в бане всю ночь. Когда за нами приехал Серега, мой клиент уже спал, а я пела в караоке. Когда мы выехали, я смотрела в окно на убегающие деревья и пыталась понять, что я чувствую. Я сделала то, чего боялась. И оказалось, что это не так страшно. Где-то даже понравилось, его руки, его голос, его улыбка. Но внутри меня сидело что-то тяжелое, вязкое, что сдавливало горло и не давало сделать вдох. Я говорила себе, что это просто работа, что ничего страшного не случилось. Но это чувство не уходило.