Kitabı oxu: «Эротические рассказы древнего Китая»
Дизайн макета и обложки Ибрагима Халбаева
Перевод с китайского языка Владимира Малявина и Василия Алексеева
© В. В. Малявин, перевод, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
Сладострастная, или жизнь…
Это произведение, автор которого укрылся под псевдонимом Хозяин гибискуса (китайской розы), – один из ранних и в своем роде классических памятников китайской эротической литературы. До сих пор не удается даже приблизительно установить ни его авторство, ни обстоятельства написания и первой публикации. Оно, несомненно, существовало и имело широкое хождение в середине XVII века, поскольку упоминается в романе Ли Юя «Молельный коврик плоти» и в некоторых других сочинениях того времени. На популярность этой повести указывает также наличие разных ее изданий и параллельного заголовка: «Рассказ безрассудной жены об истории своей страсти». Французские переводчики повести, основываясь на некоторых косвенных обстоятельствах, датируют ее семидесятыми годами XVII столетия. Но мы в любом случае не ошибемся, если вслед за известным голландским китаеведом Р. ван Гуликом будем считать временем ее написания последние десятилетия царствования Минской династии – «золотой век» китайской эротической литературы.
Отметим еще несколько библиографических особенностей. Древнейшее известное издание, относящееся к 1764 году, содержит предисловие нравоучительного содержания. Анонимный автор сообщает о себе лишь то, что писал ее в некоей – несомненно, вымышленной – Академии исправления себя. В том же издании тексту повести предпослан перечень эпизодов, возможно, указывающий на наличие большого чиста иллюстраций в первоначальном издании. Наконец, в тексте повести имеются комментарии, принадлежащие некоему ученому Безрассудной страсти (намек все на то же безрассудство, фигурирующее в китайском заголовке).
Не совсем обычен и жанр произведения, в котором повествование ведется от лица распутничавшей женщины. Вообще говоря, женщина считалась в старом Китае существом более непосредственным, несдержанным, неразумным и пылким, одним словом – более инфантильным, чем мужчина, так что китайские поэты обычно писали любовные стихи от лица женщины, вкладывая в уста своего персонажа признания, которые было бы неуместно и неприлично произносить серьезному мужу. Но жанр женской исповеди и мотив раскаяния в былых прегрешениях – явление для Китая едва ли не уникальное. Интересно, что в этой исповеди совершенно отсутствует религиозный мотив – принесенный в Китай буддизмом – прегрешения и воздаяния. Судьба героини во многом предопределена врожденными свойствами ее натуры. Поначалу она творит блуд, скорее, по неведению, позднее – по необходимости, став жертвой своего бесправия или шантажа (именно это положение жертвы обстоятельств, собственно, и позволяет считать ее «безрассудной», или, в настоящем переводе, «неразумной»). Тем оптимистичнее выглядит общая тональность повести: героиня оказывается способной самостоятельно побороть свои дурные природные наклонности. Автор произведения не без иронии обнажает теневые стороны конфуцианского семейного уклада, но его повесть, как водится, только подтверждает незыблемость традиционных ценностей. Безрассудство страсти в конце концов должно подчиниться разумному чувствованию.
Владимир Малявин
Предисловие к изданию 1764 года
Чувство всегда происходит от действия человеческой природы. Природа раскрывается в чувстве, чувство проистекает из природы, природа же воистину пребывает в сердце. Когда сердце не прямо, оно погрязает в заблуждении, а когда оно заблуждается, оно больше не умеет сдерживать и ограничивать себя. Если сердце дает волю желаниям, те превращаются в страстные влечения и приводят к помрачению. Не в женских ли покоях сильное чувство особенно легко превращается в помрачение?
Можно видеть вокруг много чувственных дев, которые, не умея остановить первое движение чувства, поддаются его влечению и очень скоро познают муки испепеляющей страсти. Все их мысли обращены к одному предмету. Они не разбирают, кто родной им, а кто чужой, не желают знать, кто старший, а кто младший, не ведают, кого следует чтить, а кого презирать, не видят разницы между монахами и мирянами. Им интересны только превращения «тучки и дождика»1, и они совершенно забывают о приличиях, теряя всякий стыд. Поистине, страсть ослепляет!
Но приходит день, когда прелести женщины меркнут, и любовь в ней остывает. Она начинает задумываться о том, как жила, и, вспоминая себя в молодости, содрогается от отвращения. Увы! Чем предаваться запоздалому раскаянию, не лучше ли было предусмотрительно вести себя с самого начала? И вместо того, чтобы гнаться за пустыми развлечениями, лишаясь доброй репутации, не лучше ли было вкусить счастье супружества и позаботиться о прочности собственной семьи?
С ранней юности надлежит учиться обуздывать свое сердце, не позволяя ему впадать в заблуждение. Тогда сердце будет всегда прямым, а чувства, рождающиеся в нем, не уведут к помрачению. Тогда, конечно же, сможешь избежать участи этой неразумной жены.
Писано в третий день года цзяшэнь царствования Цянълуна в Академии выправления себя
Краткое содержание
Часть первая
Женщина обращается к своему прошлому
Смущение сердца, угаданное соседкой
Мальчик, который не может оставить равнодушной
Братец Хойминь, понуждаемый рукой
Гнев младшей сестры и разоблачение
Хойминь возвращается к своим занятиям
Красивому слуге строят глазки
Любовное свидание в сумерках
Свадьба у Луаней
Инлан, облеченный высокими полномочиями
Страстный торг в густой листве
…Внезапно прерванный Даду
Нос к носу с деверем
Часть вторая
Дедушка сближается с госпожой Ша
В поисках невестки Ана находит свекра
Дедушка одерживает верх над двумя красавицами
Задние мысли юного Кэтао
Сын, который ни на кого не похож
Супруга отдается Фею
Инлан получает вознаграждение стоя
Две невестки поднимают кубки
Актер, представленный в надлежащем виде
Хоровод старых любовников
Наставник для сына Аны
Живой интерес к окну напротив
Зеленый Лотос уступает изысканной учености
Любовные утехи в западном павильоне
Прежние любовники получают отставку
Все начинают ее ненавидеть
Хойминь глубоко оскорблен
Все раскрыто: Ану изгоняют
Она возвращается к матери
И находит прибежище, поклоняясь Трем Радостям
Текст составила госпожа Чайная Роза Комментарии Наставника Безрассудной Страсти
На отдаленной улочке города, который некогда был частью древних городов Чжэн и Вэй2, неподвижно сидела старая госпожа шестидесяти девяти лет, с седой головой и редкими зубами. Она развлекала себя тем, что вспоминала былое – ведь, говоря о прошлом, никогда не прослывешь докучной – и частенько наведывалась к своим благовоспитанным соседям.
Один человек из этого квартала по имени Янь Цюнкэ нанес ей визит и обратился к старой госпоже с такими словами: «Каков бы ни был ваш возраст, госпожа, ваши манеры, изящество движений и изысканность речи ничем не напоминают о старости, посохом подпирающей свою согбенность. Как же вы были прекрасны во времена вашей молодости! Увы, хоть ваше очарование и волнует меня, я родился слишком поздно и не могу свидетельствовать, каковы, при такой красоте, были ваши поступки. Но расскажите мне о них, и вы найдете во мне достойного слушателя».
Старая госпожа любезно отвечала: «Вы не спрашиваете ни о чем таком, что могло бы показаться мне неприятным. Коли вы обратились ко мне с такой просьбой, как не рассказать вам о жизни, однако, слишком уж обыкновенной?» Цюнкэ отвечал: «Не печальтесь, я запишу ваш рассказ и выправлю его»3.
Сама улыбка, старая госпожа откинула длинные рукава, расправила свои одежды из некрашеного шелка, приветственно сложила руки и так начала свой рассказ: «Скоро я сойду в могилу и надо мной вырастет трава, почему же мне, с высоты моих лет, не рассказать о счастливых мгновениях жизни, обреченной навеки исчезнуть?..»
История нашей семьи восходит к древности, к семейству Шангуань времен Танской династии. Мы более не принадлежим к этому роду, хотя и носим родовое имя. Отца моего звали Цзэ, мать была урожденная Хэлянь4. У них было лишь двое детей, моя сестра и я. Меня назвали Ана, Очарование, а мою младшую сестру – Сяньцзюань, Милашка. У меня и сейчас перед глазами, как мы, лет семи-восьми, играем во дворе среди цветущих слив. Отец предложил нам слагать стихи. У меня вышли такие строчки:
Когда мороз в саду свой нежный ткет узор,
К серебряной луне я обращаю взор.
Отец изменился в лице:
– Эта девочка, – сказал он, – со временем станет женщиной слишком доступной.
Сестра моя написала:
Если сумрак долины сокроет мою красоту,
Недоступную тени для сердца я крону найду.
Наша мать засмеялась и сказала:
– Ана похожа на ту, что написала «Красные розы», а вот Сяньцзюань будет идти по жизни достойно, не уклоняясь от добродетели5.
Годам к тринадцати мне перестали обрезать волосы; вскоре я стала собирать их и закалывать шпильками. Я любила гримасничать перед зеркалом, вглядываясь в свое изображение и вздыхая:
Надо же, какой-то глупец завладеет такой изысканной красоткой. Вот они, первые волнения взбалмошной головы! Как коротка жизнь и как долго приходится ждать!..6
Сестра моя услыхала и принялась смеяться:
– Глупец? Почему же? Тебе замуж захотелось? Пойдем-ка лучше поиграем в мяч с нашими двоюродными братьями или посмотрим петушиные бои!
Меня заставляли учить наизусть стихи из «Книги Песен» эпохи Чжоу. Но родители бдительно следили, чтобы я случайно не прочла те из них, что считались непристойными. Именно их-то я знала наизусть и тихонько декламировала про себя. Правда, стихи о любви юношей и девушек вызывали у меня удивление и даже замешательство. Вообще-то я догадывалась, что между ними что-то происходило, как у моих отца и матери, только юношам и девушкам приходилось таиться, а родителям моим – нет. Но я по-прежнему не имела ни малейшего представления о том, что такое любовь и на что это похоже. Это «коварное дитя» из «Книги Песен», почему оно могло заставить «потерять сон и забыть о еде», и кого может волновать песнь петуха, когда «идет дождь и дует ветер»? Если «меня хотят совратить», почему я должна «ответить оплеухой»? Что означает: «Я повстречала его случайно, он именно то, что надо, с ним мне хорошо»? Как один день может быть долгим, как три месяца? И что это за «интимный союз, прочный, как моток шелка»? Все это волновало меня.
Наша молодая соседка с северной стороны слыла сведущей в любовных делах. При первой же возможности я засыпала ее вопросами.
– Какая разница между мальчиками и девочками? Что это за история с «человеком, пришедшим издалека»? Что означает «пересечь реку Ци, пересечь реки Чжэнь и Вэй», пли «ты любишь меня, и я должна следовать за тобой»? Почему о молодом человеке говорят, что это «лис, который рыщет вокруг»? Или же вот это: «Если ты не позаботишься обо мне, неужели ты думаешь, я не найду себе другого»? «Дитя-насмешник», «юный безумец», – вот сколько загадок! О чем тут речь? Нужно ли отдаваться супругу с закрытыми глазами? Не лучше ли вдвоем разделить истинное чувство?7
– Милочка, – сказала молодая соседка, – ты еще девушка, ты даже еще не помолвлена, ты не должна задавать таких вопросов.
– Конечно, – сказала я, – я ничего не понимаю в этих помолвках. Девушка, сама не зная как, оказывается в семье юноши, и их объявляют мужем и женой. С таким же успехом можно остановить прохожего на улице и назвать его своим мужем!
Молодая женщина отвечала:
– Ты становишься большой, вот в чем дело: «Девушка думает о замужестве. Красивый юноша ее обхаживает». Что ж, я готова тебе все объяснить. Уши, глаза, рот, нос, руки, ноги у мальчиков такие же, как у девочек. Но в низу живота, между ног у них есть змейка, то изогнутая, то прямая; она похожа на колотушку или копье, а в иное время она – как земляной червь. Точнее всего – это острый меч, до поры остающийся в ножнах. Еще его называют ши, сила. Под этим генералом, защищающим крепость, расположена мошонка.
– Под животом, между ног? – удивилась я. – Но там нет ничего подобного!
– Вот потому-то их называют мальчиками, – продолжала молодая женщина. – А то, почему нас называют девочками, премудрость принципа инь – под животом, между ног у нас как бы ракушка. Если ее рассмотреть поближе – можно сказать, что это завядшая дыня. У них-то, висячие или стоячие, эти штуки всегда торчат. У нас же ничего не торчит и не высовывается, и едва ли можно что-то ко всему этому прибавить. Вот почему нас называют женщинами.
– И только потому, что у них есть что-то, чего нет у нас, нам приходится столько страдать?
– Такова воля Неба. Во времена далекой древности наши предки уже разделялись на мужчин и женщин. Они жили вместе в норах, берлогах, пещерах, одевались в листву, чтобы защитить себя от холода. Очень похоже на биографии шутов из «Исторических записок»8, но в разгар лета сбрасывали с себя эту видимость одежды и ходили голые. Они не знали стыда и не обращали внимания на разницу между лоном одних и удом других. Мужчины подвержены циклам дыхания ян, кровь у них в теплое время года так и играет, а уд тверд и крепок. Должно быть, как-то мимо мужчины в эту пору прошла женщина со своим открытым лоном; они обнялись, его уд проник в ее лоно. Скорее всего, его удивило, что она иначе устроена, и уж конечно он и представить себе не мог, что то, что произошло, положило начало бесконечной цепочке рождений, ничем не прерываемому сотворению – корню всякого желания, венцу всякой любви!..
Узнав женское лоно, мужчина нашел, что оно прекрасно, и, сам не ведая зачем, продолжал совершать всяческие движения. Должно быть, он думал о том, как приманчиво женское лоно, и чем дольше он в нем оставался, тем более это было ему приятно, пока в последнем судорожном броске он не излился мощным потоком! В это мгновение дух взлетает. И излияние, и сам бросок наполнили его бесконечной, непередаваемой радостью. И так день за днем стали, должно быть, возникать любовные связи между мужчинами и женщинами.
– Так между ними началась любовь, – заключила я задумчиво.
– Это всего лишь предположение, – продолжала молодая женщина, – хотя и вполне правдоподобное. Однако знай, что когда уд проникает в лоно, он причиняет страдания. Это больно, и в первый раз никакого удовольствия женщины не испытывают.
– Если от этого страдают, зачем же такое допускать? – спросила я.
– Вначале, если уд большой, когда он проникает в лоно, он вызывает сильную боль, но постепенно рождается такое удовольствие, что прежде, чем оно придет, женщина не может себе представить то неописуемое блаженство, какое она может испытать благодаря лону. Самые большие лучше всего. И наоборот, если уд невелик, то в первый раз он боли почти не причинит, зато и потом особого удовольствия не доставит.
Все более удивляясь, я спросила:
– Как же то, что составляет страдание, может превратиться в удовольствие? Ведь то, что уже не причиняет зла, не может послужить и добру.
– Лоно у девочек похоже не клейкий бутон лотоса. Для пытающегося проникнуть в него уда оно слишком сжато, неподатливо и сухо. И нет такого уда, который, как бы ни был он мал, не покажется слишком большим; ну и конечно, чем уд больше, тем больше приходится от него терпеть.
– А как же удовольствие?
– Лоно прикрыто небольшими складками кожи, как пестик у цветка; этот пестик слегка подрагивает. Когда головка уда достигает определенной точки, ощущения становятся особенно острыми и приятными. Мало-помалу боль пропадает, и рождается наслаждение. Маленькие, короткие с трудом достигают этой точки и почти не доставляют удовольствия. Это удается только большим и толстым, длинным и упругим. Резкие удары, движение уда вперед-назад вызывают в лоне раздражение; нужно перетерпеть. То, что испытывают после, это неутолимое желание, этот огонь, – величайшее блаженство. Захватывающе! Внимая речам молодой женщины, я чувствовала, как в моей темной ложбинке зародилось какое-то смутное желание. Я попрощалась с соседкой и возвратилась домой. Мне не терпелось найти кого-нибудь, чтобы поскорее попробовать… но я не решалась. В укромном уголке я засунула кое-куда палец, ожидая найти в том удовольствие, но достигла лишь того, что возбудилась еще сильнее, разрядки же так и не наступило.
Как раз в это время родителей попросили позаниматься с одним из моих двоюродных братьев, чтобы подтянуть его в учебе. Звали его Хойминь, Живчик. Он жил с нами, но спал у себя. Юный Хойминь был очень приятным и благовоспитанным, он не мог не нравиться, я не только заметила это, но и сама им увлеклась…
Однажды, когда родителей не было дома, братец Хой, моя сестра и я играли в саду. Хойминь тянул сестрицу за руку, она вырывалась. Спускалась ночь, и я положила конец забавам:
– Мы играли весь день, а вы как будто еще не устали! Ну-ка в постель! И перестаньте возиться! – и добавила, обернувшись к сестре: – Что если Хойминь ляжет сегодня с нами?
– Мальчик, в нашу постель! Разве так можно?
Хойминь тут же вмешался:
– Ваш маленький братец ужасно боится злых духов; если я лягу с вами, мне будет совсем не страшно.
– Маленький обжора, у которого только и забот, что есть, пить, да держать пузо в тепле, – он нам не помеха, – отрезала я.
Мы разделись и легли, сестрица с краю, я посередине, а Хойминь у стенки. Он набегался за день и тут же заснул. Я же не могла уснуть; повернувшись к нему, сгорая от любопытства, я потрогала его живот и ниже. Все было именно так, как сказала молодая женщина. Но уд его был таким маленьким и тонким… Я подумала про себя: если он даст мне, я узнаю, что это такое; зная это, я не стану больше бояться; такой маленький, он не причинит мне вреда. Этой ночью или никогда!
На заре я вновь запустила к нему руку и обнаружила, что уд его крепок, приподнят и упруг. Как ни был он мал, было похоже, что его не согнешь. Я толчком разбудила Хойминя. Его руку я положила на свое лоно.
– Сестрица, – воскликнул он удивленно, – как странно ты устроена!
Но я уже ухватила упругий уд и, повернувшись на бок, тянула его, пытаясь попасть им в свое лоно.
– Что это ты делаешь, сестрица?
Я ответила совсем тихо:
– Давай посмотрим, сумеешь ли ты войти в мое лоно.
Он не мог понять, чего я от него хочу.
– Войти? Зачем же?
– Делай что говорят и не задавай глупых вопросов; толкай посильнее и все.
Я держала крепко, Хойминь толкал, и сильно; но попытки были неудачны, он нажимал не там, где надо, слишком высоко, и не под тем углом. Я прижалась к нему, чтобы уд лучше шел Она очень взволнована., но он все не доставал до меня; я повернулась на другой бок, стало еще неудобнее. Наворочавшись вдоволь и ничего не добившись, я подумала: надо лечь на спину… Я так и сделала, затащив Хойминя на себя.
– Толкай.
Тщетно. Я раздвинула ноги пошире Ноги лучше раздвигать пошире., сжала Хойминя бедрами и рукой пристроила его упругий конец в моей щелке.
– Вот теперь хорошо. Толкай!
– Сейчас, – сказал Хойминь. Он напрягся, и мне стало больно.
– Погоди! – он остановился.
Боль однако была вполне терпимой.
– Все, – сказала я, – продолжай.
И тут я почувствовала в своем лоне словно укол иглы.
Хойминю тоже стало больно. Он сдвинул брови:
– Сестрица, – сказал он, – я толкаю-толкаю, но вот теперь мне сделалось больно, мне жжет. Что будем делать?
– Пока переждем.
Я потрогала его уд: сдвинутая кожа образовала валик, из которого торчала головка размером в половину большого пальца. Я уже не знала ни что делать, ни что говорить.
– Если ты послюнишь, – сказала я наконец, – будет уже не так царапать.
Он так и сделал, и совет мой был удачным, потому что теперь у него сразу получилось. Подумать только, какой силой обладает слюна, открывающая потайные дверцы! Но туг острая боль пронзила мое разодранное лоно.
– Постой!
– Со слюной все отлично получилось, зачем же мне останавливаться?
– Мне больно.
– Тебе больно? Не нужно было меня на это подбивать.
– Не нужно было толкать так сильно, – возразила я, – играть в тяни-толкай надо осторожно.
– Тяни-толкай? Что это значит? – спросил Хойминь.
– Когда у тебя уд стоит, ты засовываешь его в лоно и начинаешь гонять взад-вперед, резко входишь и медленно выходишь, одним словом, толкаешь и тянешь, тянешь и толкаешь.
После того, как Хойминь так грубо вошел в меня, мое лоно все изболелось.
– Полегче, – сказала я.
Он умерил рвение и стал тянуть медленнее и толкать осторожнее, но боль не утихала, и у меня перехватывало дыхание, будто я поперхнулась. Уверяю вас, во всем этом не было ничего приятного.
Хойминь сказал:
– По твоей прихоти я тяну и толкаю, но ты не можешь себе представить, как зудит у меня конец.
Я подумала: отчего же у него зудит, а у меня нет, неужели молодая соседка меня обманула?
– Братец, – сказала я, – эти вперед-назад мне надоели, я больше не хочу.
– Ну уж нет, – возмутился он, – мне нравится толкать в тебя. Пожалуйста, давай продолжим.
Мне было очень больно, я чувствовала себя такой несчастной, что с меня было довольно. Хойминь же, напротив, сжимая меня в объятиях, все более воодушевлялся.
– Превосходно! Превосходно! – захлебывался он.
Его уд был толщиной в два больших пальца и длиной с указательный палец, он проникал в меня едва до середины, тем не менее это доставляло мне ужасные страдания; я начинала верить, что любой уд, небольшой, даже совсем маленький, совершенно несносен. В это мгновение сестрица повернулась на другой бок, и мне показалось, что она проснулась. Я живо отпихнула Хойминя. Он поднялся и пошел помочиться. Когда Хойминь вернулся, его член потерял свою воинственную упругость и был не больше дохлого шелковичного червя. Я сказала ему с улыбкой:
Если бы моя сестрица не проснулась, ты мог совершенно лишиться почтения ко мне.
– Дорогая сестра, – ответил он, – ты научила меня тому, о чем я не имел ни малейшего представления, ты доброжелательно наставляла меня, мои сомнения рассеялись, и я не могу выразить словами, как я тебе благодарен.
– Дурачок, – ответила я, – сегодня давай остановимся на достигнутом, нам будет чем заняться следующей ночью.
– Хорошо, – сказал он и уснул на моем плече. Растрепанные волосы закрывали ему глаза и щекотали мою грудь.
На следующее утро в деревенской школе Хойминь сказал своим маленьким одноклассникам:
– Этой ночью я спал с моей старшей сестрой; она взяла меня за член и заставила ей его всунуть. И я это сделал, и гонял его туда-сюда… Это похоже на то, как пьяный монах с заплетающимися ногами пытается войти в храм!
Одноклассники обступили его:
– Подумать только, твоя сестра захотела, чтобы ты ей всунул! Она захотела, чтобы ты ее вздрючил! Надо, чтобы ты так засунул, чтобы она сок пустила. Еще немного, и у вас получится.
– Ну да, – сказал Хойминь.
Настал вечер. Я была с сестрицей, когда пришел Хойминь.
– Ах нет, – вскричала она, – он не давал мне спать всю ночь, пусть ложится где-нибудь еще!
Я сказала:
– Он ворочался, потому что спал на новом месте, и поэтому тебя потревожил, но сегодня это больше не повторится.
Хойминь с жаром подхватил:
– Мне было совсем не страшно, ведь я спал возле вас; сжальтесь надо мной, дорогие сестрицы, пусть все будет как вчера.
– Если все будет как вчера, я опять не высплюсь.
– Нет-нет, не беспокойся, – заверил Хойминь.
В конце концов мы вновь оказались в постели втроем, только мы с сестрицей легли валетиком, и она отодвинулась от меня как можно дальше.
Едва Хойминь лег, как его рука оказалась на моем лоне. Сестрица еще не уснула, и я убрала его руку. Он рукой постарался придать своему уду надлежащую крепость и сказал:
– Сестрица, раздвинь ноги, дай мне взобраться на тебя.
Я ответила:
– Прошлой ночью все было слишком неприятно. И вообще тебе не следует к этому привыкать.
– Ага! Ты сама этого захотела и теперь не отвертишься. И потом, если тебе было так уж неприятно, почему же ты этим со мной занималась?
Что могла я сделать в ответ, как не обнять его и не прижаться к нему всем телом? Хойминь хорошенько смочил свой конец слюной, так что на этот раз начало было совсем легким, вход оказался свободен, а боль затаилась. И он стал трудиться, прокладывая себе дорогу, продвигаясь дальше, чем в предыдущую ночь. Внезапно боль вернулась, и мне опять стало неприятно. Он так сильно давил, причиняя мне такую боль, что я ухватилась за уд, удерживая его, но Хойминь нажал еще сильнее, и уд вошел в меня целиком, так что удержать его было уже невозможно.
Боль раздирала меня изнутри. Теряя последнее терпение, я взорвалась:
– Грязное животное, скотина!
– Когда генерал ведет кампанию, – отвечал Хойминь, – он не всегда следует указаниям государя9.
Я начинала сожалеть о своей любознательности. Зачем добровольно подвергать себя подобной пытке, зачем упорствовать в страдании? Хойминь же преспокойно продолжал.
– Тебе не следовало входить слишком глубоко, – запротестовала я, – на палец было бы вполне достаточно; не будь таким грубым.
Он слегка сдержал свой пыл, но не переставая засовывал уд с каждым разом все глубже, да по-другому он уже и не мог. Может быть, мне повезло, что уд у него не самый длинный и толстый. Какой бы жалкой и истерзанной я ни была, я стала уже поддаваться его настойчивым движениям, как вдруг, к моему удивлению, на него нашло какое-то непонятное вдохновение.
– Не учась этому, ты все же умеешь вести сражения, – сказала я, – недаром ты зовешься Живчик!
Этот дуралей трудился надо мной безостановочно, и я ощущала, что уд его набух и затрепыхался… словно он собрался было помочиться, но его внезапно отвлекли. Набухший уд целиком заполнил мою маленькую дырочку. Все это уже мало напоминало детские шалости. Я испытывала невыносимую муку.
– Довольно! – простонала я.
– Не могу, меня распирает…
– Мне очень больно.
Но он не слушал и колотил что было силы. Я больше не могла терпеть. Слезы брызнули у меня из глаз.
– Ты меня порвешь, я больше не могу.
Он оставался глух и долбал меня как сумасшедший. Что мне было делать? Опасаясь, как бы не проснулась сестра, и глубоко раскаиваясь в совершенном, я молча кусала простыню.
– Как странно, – сказал Хойминь, – я чувствую в пояснице острое жжение, и словно что-то сейчас исторглось из меня.
С беспокойством я ощутила, как нечто разлилось во мне, и в то же мгновение сквозь мучительную боль прорвалось смутное предчувствие какого-то неведомого наслаждения. Хойминь в изнеможении всей тяжестью навалился на меня.
Обезумев от страдания, я крепко обняла его, не в силах пошевелиться. Тут нечего бояться.
– Что произошло? – спросила я.
– Не знаю, но я не могу подняться, мне кажется, что я тяжелый, как каменная глыба. Ты сделала меня счастливым!
– Может, ты и вправду счастлив, зато я – нет, – сказала я с тенью улыбки, – мне слишком досталось. Изведаю ли я когда-либо истинное наслаждение?
Я отодвинулась от Хойминя. Едва его уд вышел из меня, как, – какая досада! – я ощутила, что мне словно стало чего-то недоставать. Жжение, боль и ощущение, словно меня разодрали, не проходили.
Уд Хойминя потерял свой бравый вид. Я вытерла его носовым платком и вытерлась сама. Обнявшись и прижавшись друг к другу, мы уснули. Я любила его всем сердцем.
– Я не испытала удовольствия, – сказала я ему, – но я не сержусь на тебя.
Вот время пришло, и зеленые ветви однажды сплелись,Сомкнулись, скрестились – и вновь их пути разошлись. Прочтя их, ее отец воскликнул: «Это очень способная девочка, но боюсь, как бы позже она не стала плохо себя вести!» Действительно, в зрелом возрасте она стала гетерой высокого разбора. Тем не менее в хронике утверждается, что она была женщиной высокой морали, скромного поведения, очень образованной, набожной, играла на цитре и ее считали лучшей поэтессой Танской династии.
Говоря о поэтессах-гетерах Танской династии, упоминают обычно еще об одном случае с рано созревшей девочкой Сюэ Тао (768–831). Это была девочка из хорошей семьи, которая получила литературное образование. В девять лет она уже умела писать стихи:
Ветви узнают птиц, что садились на них,Возвращаясь с севера и юга;Листья дрожат от каждого дуновения пробуждающегося ветра. Отец, прочитав их, впал в великую печаль, поскольку в его глазах эти стихи изобличали в девочке глубокую расположенность к сладострастию. Так как она была очень красива и утонченна, ее дальнейшая судьба была предопределена.
Чжэн и ВэйПотерялись в истории.Парни и девушкиИщут орхидеи. В рамках конфуцианской системы образования подобные простодушные песни считались неприличными, ибо содержали намек на любовные отношения. Любознательный читатель без труда отыщет такие строчки в «Книге Песен». Те, что приведены в романе, не являются ни самыми яркими, ни самыми эротичными. По всей видимости, автор черпал их из своей памяти, не имея иной цели, кроме тонкого намека на культурную традицию, ведь именно такая смесь спонтанности и изощренности составляет основу изысканной эротики.
Pulsuz fraqment bitdi.