Kitabı oxu: «ФАНТАСТИЧЕСКИЕ РАССКАЗЫ ПРО ПРЫЖОК НАД БЕЗДНОЙ»

ПРЫЖОК В НОВЫЙ МИР

Когда над Землёй впервые появилась Чёрная Полоса, никто не понял, что именно произошло. Она не заслонила солнце, не вспыхнула, не упала с неба. Просто однажды утром люди подняли головы и увидели над горизонтом тонкую тёмную черту. Она была такой ровной, будто кто-то провёл по воздуху карандашом и забыл стереть.

Сначала говорили о пыли в верхних слоях атмосферы. Потом — о сбое спутниковой съёмки. Потом — о неизвестном природном явлении. Самые осторожные учёные избегали слова «катастрофа», потому что у катастрофы обычно есть скорость, направление и причина. У Чёрной Полосы не было ничего из этого. Она просто была.

Через несколько дней заметили первое странное последствие: рядом с ней замолкали часы. Не останавливались, не ломались, а именно замолкали. Электронные циферблаты продолжали светиться, маятники качались, песок пересыпался, но человек, находившийся неподалёку от проекции Полосы, переставал ощущать длительность. Минута могла пройти как день, час — как вдох.

Потом начались пропажи расстояний. На севере машинист поезда сообщил, что между двумя станциями исчезли восемь километров пути. Рельсы были целы, шпалы на месте, но поезд прибыл на двенадцать минут раньше, чем мог бы при любой скорости. В прибрежном городе мост вдруг стал короче на сорок семь метров, хотя обе его опоры остались там же, где стояли раньше. Постепенно стало ясно: Чёрная Полоса не падала на Землю и не приближалась к ней. Она не была предметом. Она была ошибкой в самой привычке мира быть цельным. Люди назвали её Бездной, хотя это слово было неточным. Бездна предполагает глубину. А у Полосы глубины не было. В неё не смотрели вниз. В неё смотрели мимо всего. Спустя год она уже охватывала планету неровным обручем. Днём её почти не было видно, зато ночью она отделяла звёзды друг от друга, как трещина на старом стекле.

Правительства строили подземные города. Институты выпускали отчёты. Дети рисовали небо с чёрным швом посередине и уже не понимали, что раньше оно было другим. Расчёты, выполненные разными группами, сходились в одном: однажды связность пространства окончательно нарушится. Не будет взрыва, огня, падения небес. Просто вещи перестанут находить друг друга. Свет — глаз. Дом — улицу. Человек — собственную руку.

Решение предложил человек, которого многие считали виновником прежней беды. Профессор Аркадий Павлович Серов когда-то руководил испытанием установки дальнего перехода. Испытание закончилось гибелью станции «Рябина» и экипажа из пяти человек. После этого Серова отстранили от работы, лишили допуска и фактически вычеркнули из науки. Он поселился в старом здании обсерватории под Костромой, где чинил линзы, писал письма, на которые ему не отвечали, и выращивал укроп в ящиках из-под приборов.

На последнем заседании Комитета связности он появился без приглашения. Вошёл в зал с потёртым кожаным портфелем, поставил его на стол и сказал:

— Полосу нельзя закрыть.Председатель комитета устало снял очки.

— Это мы уже знаем.

— Но её можно заставить помнить край.

В зале стало тише. Серов раскрыл портфель и достал стопку листов, исписанных от руки. В век прозрачных экранов и мгновенных расчётов его бумаги выглядели почти неприлично.

— Мир расползается не потому, что в нём появилась дыра, — сказал он. — Он расползается потому, что у разрыва нет второй отметки. Ткань не сшивают с одной стороны. Нужен встречный узел.

— Где вы предлагаете его поставить? — спросил кто-то.

Серов поднял глаза.— По ту сторону Полосы.

— Там нет стороны.

— Есть. Просто мы не умеем называть место, пока до него не дошли.

Ему не поверили. Потом перепроверили расчёты. Потом не поверили ещё раз. Потом стало слишком поздно выбирать между доверием и отчаянием. Аппарат построили за два года. Его не стали делать похожим на ракету. Ракете нужна цель, траектория, понятное направление. Здесь всё это было бесполезно. Новый аппарат больше напоминал речной камень: приплюснутый, тяжёлый с виду, с гладкой серой оболочкой, под которой проходили тысячи тонких жил из сплава, реагирующего на колебания связности. Когда по корпусу шёл ток, он чуть заметно вздрагивал, будто прислушивался.

Официально аппарат назывался «Контур-1». Техники между собой называли его «Камешек». Название прижилось.

Командиром назначили Анну Ветрову. Ей было двадцать девять. Она выросла в лётном посёлке, рано научилась различать по звуку исправный двигатель и двигатель, который через минуту убьёт всех в кабине, окончила школу испытателей, сажала повреждённые аппараты на лёд, песок и воду. В её личном деле было написано: «Склонна к самостоятельным решениям». В неофициальных разговорах добавляли: «И обычно права».

Её отец, лётчик-испытатель Михаил Ветров, погиб на станции «Рябина» во время серовского эксперимента. Поэтому, когда Серов лично попросил назначить Анну командиром, комитет решил, что старик либо жесток, либо окончательно потерял чувство реальности.

Анна приехала к нему в обсерваторию поздно вечером.Серов нашёл её в купольном зале, где старый телескоп смотрел в закрытую створку. Анна стояла у перил и не оборачивалась.

— Зачем я вам? — спросила она.

— Потому что вы лучше других чувствуете момент, когда машина уже не слушается инструкции, но ещё слушается человека.

— Красиво сказано. Вы так же говорили моему отцу?

Серов помолчал.— Ваш отец не любил красивых слов.

— Зато поверил вам.

— Нет, — тихо сказал Серов. — Он не верил мне. Он верил, что нельзя всю жизнь измерять берег и ни разу не войти в воду.

Анна повернулась.— Вы понимаете, что просите меня сесть в аппарат, построенный человеком, из-за которого он не вернулся?

— Понимаю.

— И всё равно просите?

— Да.

За окнами висела Чёрная Полоса. Отсюда, из обсерватории, она казалась особенно низкой, будто легла на верхушки леса.

— Я не прощаю вас, — сказала Анна.

— Я и не прошу.

— Если полечу, то не ради вас.

— Это единственная причина, по которой вам и стоит лететь.

Через три дня она подписала согласие.В экипаж вошли инженер Дарья Климова, врач и биофизик Павел Горин, сам Серов и Анна Ветрова. Серова пытались оставить на Земле, но он спокойно заявил, что без него аппарат не пройдёт ручную фазу сопряжения. Это было правдой, и потому особенно раздражало комитет. Старт назначили не на торжественный день, а на раннее утро среды. Без речей. Без гимнов. Без огромных экранов на площадях. К тому времени люди устали от великих слов. Они хотели, чтобы хоть что-нибудь получилось.

«Контур-1» вывели на высокую орбиту с помощью разгонного блока, после чего он отделился и повис над планетой. Внизу медленно вращались облака, моря и материки. Над ними, как след от сухой кисти, тянулась Чёрная Полоса. Внутри аппарата было тесно и тихо. Не было панорамных окон, только узкие обзорные щели и экраны с отложенным изображением: смотреть прямо на Полосу долго не рекомендовалось. У тех, кто смотрел, возникали воспоминания, которых не было, и тоска по местам, где они никогда не жили.

Дарья проверяла контуры питания. Павел следил за состоянием экипажа. Серов пристегнул ремни неправильно, и Анна молча наклонилась, поправила замок.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что. Мне нужны все живыми хотя бы до входа.

Дарья усмехнулась.— Оптимистичный командир — счастье экипажа.

До начала сопряжения оставалось шесть минут.Земля пыталась поддерживать связь, но голос оператора дробился на короткие слоги. Полоса мешала не радиосигналу, а самой последовательности: слова приходили не в том порядке, паузы — раньше смысла.

Анна отключила общий канал.

— Без прощаний, — сказала она. — Работаем.

Серов посмотрел на неё с чем-то похожим на благодарность.Аппарат начал входить в режим сопряжения. Это не было ускорением. Тела не вдавило в кресла, не затрясло, не бросило в невесомость. Произошло другое: привычные направления потеряли убедительность. Лево стало условностью. Верх — договорённостью. Расстояние до панели то сокращалось, то казалось неприлично большим, хотя Анна видела собственные пальцы на рычагах. Корпус «Контура» тихо постукивал. Не металлически, а глухо, как дерево в мороз.

— Связность внешнего слоя падает, — сказала Дарья. — Первый контур держит.

— Второй? — спросила Анна.

— Второй спорит с реальностью, но пока вежливо.

— Павел?

— Пульс у всех повышен. У профессора особенно.

Серов проворчал:— В моём возрасте пульс имеет право на личное мнение.

Анна хотела ответить, но в этот момент экраны потемнели.Не выключились. Просто изображение ушло в глубину. На них больше не было ни звёзд, ни Земли, ни Полосы. Только сероватая муть, похожая на воду подо льдом. Потом в этой мути появились фигуры. Не призраки. Не видения в обычном смысле. Скорее, мир показывал черновики того, что когда-то могло стать настоящим. Анна увидела дом с зелёной калиткой, которого у неё никогда не было. Увидела себя лет на десять старше, смеющуюся в незнакомой кухне. Увидела мужчину в старой лётной куртке, стоящего на берегу реки. Отец. Он был не таким, каким она запомнила его по фотографиям. Живее. Усталее. Смешнее. С зажатой в зубах спичкой, как бывало, когда он что-то обдумывал. Анна сжала рычаги так, что заболели пальцы.

— Не смотрите долго, — сказал Серов.

— Вы видите его?

— Нет. Я вижу своих.

— Значит, она всё-таки показывает умерших.

— Нет. Она показывает то, к чему мы сами привязаны. Ей всё равно, живые они или мёртвые.

Дарья резко вдохнула.— У меня панель изменилась. Разметка поплыла.

— Не трогайте без команды, — сказала Анна.

— Я и не трогаю. Она сама решает, что была не панелью, а дверью.

Павел тихо произнёс:— У меня медицинский блок показывает пять человек на борту.

Анна обернулась.— Повторите.

— Пять. Четыре текущих сигнала и один слабый, внешний. Как будто кто-то идёт рядом с корпусом.

Серов побледнел.— Этого не может быть.

Анна посмотрела на него.— Профессор.

Он молчал.

— Что вы не сказали комитету?

Серов закрыл глаза. На мгновение он стал совсем старым.

— До «Рябины» был малый аппарат. Без экипажа. Мы называли его «Буёк». Он должен был проверить, существует ли встречная отметка. Он не вернулся. Данные сочли шумом.

— А вы?

— А я всю жизнь пытался доказать, что это был не шум.

На экране мужчина в лётной куртке поднял руку и показал куда-то в сторону. Не драматично, не как в кино, а буднично: туда, мол, смотри. Анна перевела взгляд. В серой мути проступало едва заметное мерцание. Не свет, не маяк. Скорее, место, где пустота была чуть менее уверена в себе.

— Дарья, видите точку на сорок втором секторе?

— Вижу. Параметры не читаются.

— Павел?— Пятый сигнал усиливается.

Серов наклонился к экрану.— Это «Буёк».

— Он жив? — спросила Дарья.

— У него не было ничего, что могло бы быть живым.

— Тогда почему он отвечает?

Серов не ответил. Анна поняла раньше, чем успела сформулировать. Малый аппарат не погиб. Он застрял там, где у явления не было края, и всё это время оставался первой зарубкой на невидимой поверхности. Не спасением, не дверью, не чудом. Просто точкой, которая отказалась исчезнуть.

— Нам нужно совместиться с ним, — сказала Анна.

Серов резко повернулся.— Это не предусмотрено.

— Многое сегодня не предусмотрено.

— Если ошибёмся, нас разорвёт не физически. Хуже. Мы можем перестать быть одним и тем же экипажем.

— То есть каждый из нас останется где-то отдельно?

— Возможно.

Анна снова посмотрела на отца. Он стоял на берегу и ждал. Не звал. Не обещал встречи. Просто показывал направление.Она вдруг вспомнила, как в детстве он учил её прыгать через канаву за гаражами. Канава была узкая, но Анне казалась огромной. Она стояла перед ней минут десять, злилась, чуть не плакала, а отец сказал тогда: «Не смотри вниз. Смотри туда, где окажется нога».

Анна выдохнула.— Дарья, вручную свяжите первый и третий контур. Павел, следите за пятым сигналом. Профессор, говорите, что делать, если начнём распадаться.

— Молиться, — сказал Серов.

Анна посмотрела на него холодно.— Практические рекомендации.

Он кивнул.— Держите одну общую мысль. Не воспоминание. Не страх. Задачу. Простую и одинаковую для всех.

— Какую?

Серов посмотрел на экран, где мерцал потерянный «Буёк».

— Вернуться.

Анна включила ручное сопряжение. Мир не взорвался. Он рассыпался тише.Сначала исчез звук дыхания. Потом пропало ощущение кресла. Потом Анна перестала понимать, где заканчивается её рука и начинается рычаг. Мысли других людей стали близкими, но не словами, а теплом: Дарья вспоминала запах паяльной канифоли в мастерской отца; Павел — белую кружку с трещиной, из которой пил перед экзаменом; Серов — коридор станции «Рябина» и голос Михаила Ветрова за минуту до аварии. Анна услышала этот голос не ушами. «Аркадий, если не выйдет, всё равно запиши данные. Не дай им сказать, что мы просто исчезли». Значит, отец знал. Не всё, но достаточно.

«Контур» потянулся к малому аппарату. Или малый аппарат к нему. В месте их встречи Чёрная Полоса впервые обрела не край даже, а сопротивление. Как ткань под иглой. Как вода под ладонью. Как слово, которое долго не могли вспомнить и наконец произнесли. Потом всё стало белым. Анна очнулась от резкого запаха озона. Кто-то кашлял. Кто-то смеялся. Кто-то ругался очень тихо и с большим чувством.