Kitabı oxu: «Фиолетовое небо. Как найти себя, принять себя и стать самим собой»

Предисловие

^{Посвящается моему Учителю, который научил слышать не слова, а тишину между ними.}

Ева с рождения слышит эмоции как запахи и звуки. В детстве мир был симфонией, в юности — фальшивым джазом. Повзрослев, она стала лучшим создателем звуковых миров для виртуальной реальности, где всё идеально. Но однажды она замечает, что в её собственной жизни нет ни одного реального звука.

Я сама прошла — или до сих пор прохожу — этот путь во тьме, когда внешняя картинка идеальна, а внутри только сосущая пустота и вопрос: «Куда двигаться дальше?».

В этой книге есть ответ на вопросы Как найти себя, принять себя и стать самим собой.

Кому будет недостаточно, приоткрою тайну, в конце книги, в Посвящении, есть короткий конспект ответов.

Но, одно дело знать, а другое - прочувствовать.

Поэтому, приглашаю вас прожить эту историю вместе.

Глава 1. Утро

Мир вошёл в Еву ещё до того, как она открыла глаза. Сначала — бас маминого молока: густой, тёплый, он гудел в груди. Потом — солнечный звон колокольчика на стене. Ева повернулась, прижала к щеке зайца — он пах мятой, прохладной и чуть горькой: вчера она плакала, и слёзы пропитали мех. Мир был океаном вибраций, и каждая имела свой цвет, температуру, вкус.

Она села, упёрлась ладонями в деревянный бортик — доска отозвалась глухим смолистым гулом. Сползла на пол, пошла босиком по коридору. Паркет гудел низко, коврик шуршал под ногами, а на пороге гостиной её встретил тёплый гул: комната пела. Ева замерла на миг, прислушалась — и вошла.

Мать сидела на диване, пальцы бегали по клавишам ноутбука — сухо, дробно. Поверх этого стука Ева улавливала главное: оранжевый шум маминых духов. Он вился вокруг мамы, пах апельсиновой коркой и сухим деревом — единственное, что мама излучала в пространство, когда не думала о дочери.

Ева легла на живот посреди комнаты, уставилась в потолок. Солнечный зайчик плясал там, отражаясь от экрана, — золотой, дрожащий, со звоном. Часы тикали в такт, и звон складывался в мелодию — без начала и конца, текучую, как вода. Ева лежала и слушала, улыбка светилась на лице.

Мать закрыла ноутбук, взяла Еву на руки. И тут же — знакомая вибрация: в груди мамы жила тревога, тонкая струна. Она звучала всегда, даже когда мама улыбалась и говорила ласково.

«Пойдём гулять», — сказала мама, и голос её пах сиренью. Ева позволила усадить себя в коляску. Колеса зашуршали по асфальту — низко, убаюкивающе. Небо синело, и Ева смотрела в него, слыша, как каждый лист на деревьях поёт своим цветом: клёны — серебристо-зелёным, дубы — густым, тёмно-зелёным. Всё смешивалось в многоголосый хор, и Ева вздохнула — её дыхание слилось с этим хором. Она была его частью, и он — её.

Мать поставила Еву на траву. Рядом рос одуванчик — белый, пушистый. Ева наклонилась. Каждая пушинка дрожала на своей частоте, и все вместе они создавали аккорд, какого не сыскать ни у одного инструмента. Ева сложила губы, дунула. Воздух вырвался, столкнулся с пением пушинок — они разлетелись, каждая со своей нотой, как россыпь стеклянных шариков. Ева смотрела, как они кружатся, и слышала, как растворяются, вплетаясь в хор листьев и неба. Она засмеялась — чисто, без фальши, так смеются дети, у которых внутри слишком много света.

Ей ещё предстояло узнать, что этот день — один из последних, когда она слышит мир так ясно. Предстояло услышать: фиолетового неба не бывает, одуванчик не звенит, земля не дышит. Но пока она ещё цельная, пока она — сама себе.

Глава 2. Мамин голос

Запах дома смешался с запахом каши с кухни — тёплым, молочным, сладковатым. Она остановилась, прислушалась к новому аккорду и улыбнулась снова.

Отец сидел в кресле, в наушниках. Его дыхание Ева видела как синюю вибрацию — глубокую, ровную, бесконечную, как океан, который никогда не касается берега. Этот океан был красив, но он не имел края, не имел выхода к ней. Когда отец дышал, синий гул наполнял комнату, но он не касался Евы, не огибал её, не искал. Он был замкнут в себе, как звук в герметичной банке.

Ева смотрела на него — он смотрел в экран, пальцы лежали на клавиатуре неподвижно, глаза стеклянно отражали свет. Она не обижалась.

Она сама была себе вселенной, и этой вселенной хватало собственного дыхания. Она просто замечала: её собственный свет тускнеет, когда отец не смотрит в её сторону.

Мама поставила перед ней тарелку. Ева взяла ложку, та звякнула о фарфор — и она начала есть. Ева уже знала: если она съест кашу, мама улыбнётся, и металл в голосе станет мягче. Если откажется — тревога зазвенит громче, и сирень исчезнет совсем. Ева ела. Каша была пресной, но она жевала, глотала, и каждый глоток сопровождался удовлетворённым вздохом мамы.

Мама погладила Еву по голове. Прикосновение было мягким, но Ева слышала, как кожа мамы издаёт звук — шершавый, чуть напряжённый, будто мама гладила обязанность, а не дочь. Ева просто чувствовала: когда я ем — меня любят. Когда я сплю — меня не будят. Когда я молчу — меня не ругают.

В кроватке Ева повернулась на бок, обняла зайца. Заяц пах мятой — той же мятой, что осталась от вчерашних слёз. Ева прижала его к груди, и её дыхание смешалось с его молчаливым запахом. В ушах всё ещё звенел мамин голос: «Ты моя радость». Снаружи — сирень. Внутри — медь. В улыбке Евы появилась первая нота притворства.

Глава 3. Игрушечное пианино

Мать поставила перед Евой игрушечное пианино — пластиковое, белое, с разноцветными клавишами. Оно пахло новой пластмассой, и когда Ева провела по нему ладонью, инструмент отозвался сухим щелчком. Мать села рядом, её длинные пальцы легли на клавиши с той же серьёзностью, с какой она касалась рояля. «Это нота "до", — сказала она ровно. — Нажми».

Ева посмотрела на красную клавишу, нажала — из динамика вырвался тонкий, металлический звук, плоский и безжизненный. Ева нахмурилась: он не пел, не дышал. Она положила ладонь на клавиатуру и нажала все клавиши подряд — хаотично, как дождь. И тогда клавиши запели каждая своим цветом: красная — малиновым, синяя — васильковым, жёлтая — солнечным, и все смешивались в живой разноцветный шум. Ева засмеялась, била по клавишам ладонями, пальцами, кулаками — пианино отвечало радостным хором. Ей казалось, что она дирижёр оркестра, где каждый музыкант цветёт.

Мать нахмурилась, между бровей пролегла морщина. «Не балуйся, — сказала она холодно. — Сломаешь. Нажми "до"». Она взяла Евин палец, прижала к красной клавише. Пианино пискнуло. Мать выдохнула, удовлетворённо кивнула. Ева снова нажала красную, синюю, жёлтую — по очереди, как велели. Пианино пищало сухими горошинами. Мать улыбнулась, погладила Еву по голове. Ева снова нажала «до» — во рту появился металлический вкус.

Мать встала: «Молодец. Какая умная девочка у нас». И ушла, оставив Еву с пианино.

Ева понюхала пальцы: кожа стала тяжелее, будто покрылась плёнкой. Она положила руки на колени, пианино молчало. Ева закрыла глаза и прислушалась к себе. Там, глубоко, за железным привкусом, продолжал звучать звон колокольчика — тихий, далёкий, но живой.

Она посмотрела на пианино. Красная клавиша ждала. Ева поднесла палец, но не нажала. Вспомнила, как звучал хаос — живой, смеющийся. Убрала руку.

«Нет», — сказала она тихо, без злости — тихая правда, которую нельзя объяснить. Она впервые сказала «нет» не маме, а себе. Она отодвинула пианино и легла на ковёр.