Kitabı oxu: «Формула забвения»

© Федор Александрович Ярошенко, 2026

ISBN 978-5-0071-1193-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ФОРМУЛА ЗАБВЕНИЯ
роман
Оглавление

Пролог

Дождь начался около десяти и не думал заканчиваться.

Артём Ковалёв сидел в своём кабинете на третьем этаже НИИ прикладной химии, и настольная лампа была единственным источником света на всём этаже — остальные окна давно погасли. Он любил работать по вечерам, когда институт затихал и переставал напоминать растревоженный улей: ни студентов, ни аспирантов, ни бесконечных совещаний. Только вытяжка тихо гудела в лаборантской, да где-то в коридоре щёлкали реле старой вентиляции.

Он придвинул к себе тетрадь в потрёпанной коленкоровой обложке — ту самую, куда никогда ничего не записывал в электронном виде, — и вывел на чистой странице несколько строк своим убористым, неровным почерком. Потом зачеркнул одну строчку, подумал и зачеркнул ещё одну.

За два дня до этого он обнаружил в журнале расхождение. Незначительное, на первый взгляд, — партия реагента, списанная как использованная в контрольном синтезе, которого он не проводил. Кто-то работал с К-17 в его отсутствие. Кто-то, у кого был доступ к сейфу с промежуточными образцами.

Ковалёв не был наивным человеком. Он тридцать лет проработал в химии, и за эти тридцать лет успел убедиться, что самые опасные вещества — не те, что взрываются, а те, что медленно меняют человека изнутри: жадность, страх, отчаяние. К-17 обладало этим свойством в буквальном смысле. Он создавал его как лекарство. Но у всякого лекарства есть обратная сторона дозы.

н поднял трубку старого институтского телефона — мобильный лежал в кармане пальто, а мобильный, как он в последнее время начал подозревать, было не самое разумное средство для этого разговора, — и набрал номер, который помнил наизусть.

— Это я, — сказал он, когда на том конце ответили. — Нам нужно встретиться. Не по телефону. Я нашёл кое-что в журнале, и мне не нравится то, что я нашёл.

Он выслушал ответ, кивнул, будто собеседник мог его видеть, и произнёс последнюю в своей жизни фразу, не подозревая об этом:

— Завтра. В лаборатории, после шести. Только вдвоём.

Он положил трубку, закрыл тетрадь и запер её в верхнем ящике стола — туда, где полтора десятка лет держал только то, что не предназначалось для чужих глаз.

За окном не переставая шёл дождь.

Глава 1

Тело обнаружила уборщица в шесть сорок утра — обычное время для её обхода третьего этажа, — и Игорь Волков, приехав на место без четверти восемь, первым делом отметил про себя две вещи.

Первая: дверь лаборатории была заперта изнутри на защёлку, но не на ключ, — то есть кто-то мог войти и выйти, не оставив следов взлома.

Вторая: тело профессора Ковалёва лежало на полу возле вытяжного шкафа в странно спокойной позе — не как человек, схватившийся за сердце в приступе боли, а как человек, который просто сел и медленно завалился набок.

— Дежурный врач констатировал острую сердечную недостаточность, — сказал участковый, молодой парень, явно нервничавший от присутствия следователя из области. — Возраст, нагрузки, всё сходится. Соседи говорят, он часто задерживался допоздна.

Волков присел на корточки возле тела, не торопясь прикасаться к чему-либо. Ему было тридцать восемь, и за пятнадцать лет в органах он выработал одну простую привычку: не верить первому объяснению, которое кто-то предлагает ему бесплатно, ещё до того, как он успел задать хоть один вопрос.

— Сходится, — согласился он вслух, не оборачиваясь. — Только вот руки.

— Что руки?

— Посмотри на пальцы. — Волков указал, не касаясь. — Синеватый оттенок под ногтями. При обычном инфаркте такого не бывает так быстро и так равномерно.

Участковый нахмурился, явно не зная, что на это ответить. Волков и сам пока не знал, что это означает — он не был врачом, — но за годы работы усвоил, что мелочи, которые не складываются в картину, обычно значат больше, чем те, что складываются слишком хорошо.

Он обвёл взглядом лабораторию. Ряды вытяжных шкафов, штативы с колбами, компьютер с заставкой в виде вращающейся молекулы, на стене — таблица Менделеева, пожелтевшая от старости больше, чем от возраста самой таблицы. На столе рядом с телом — раскрытый лабораторный журнал, ручка откатилась к краю, будто выпала из руки.

— Кто последний видел его живым?

— Охранник на вахте. Говорит, профессор ушёл из здания около половины десятого вчера вечером, а потом, видимо, вернулся — по пропуску это фиксируется, доступ был в двадцать три ноль пять. Больше никто не заходил и не выходил всю ночь, по журналу.

— По журналу, — повторил Волков без всякого выражения, вставая с корточек и отряхивая колени. — Значит, будем смотреть, что журнал не показывает.

Он ещё раз посмотрел на застывшее лицо Ковалёва — на нём не было ни гримасы боли, ни удивления, ничего, кроме странного, почти безмятежного спокойствия, — и подумал, что это спокойствие ему решительно не нравится.

— Вызывайте экспертов, — сказал он. — Полную токсикологию. И найдите мне номер человека, который лучше всех в этом городе разбирается в ядах, потому что нашему штатному эксперту, подозреваю, эта картина не по зубам.

Глава 2

Заключение легло на стол Волкова три дня спустя, и он прочитал его дважды, прежде чем понял, что именно его не устраивает.

Штатный эксперт-токсиколог, немолодой Валерий Петрович, из тех, что дорабатывают до пенсии, не напрягаясь сверх необходимого, констатировал острую сердечную недостаточность на фоне общего переутомления и, вскользь, «возможное наличие следовых количеств неустановленного соединения, не влияющего на итоговое заключение о причине смерти».

Волков перечитал последнюю фразу три раза.

Не влияющего. Как можно с уверенностью утверждать, что вещество не влияет на причину смерти, если само вещество не установлено?

Он позвонил Валерию Петровичу и получил в ответ то, что и ожидал получить: усталое раздражение человека, для которого лишний вопрос означает лишнюю неделю бумажной работы.

— Игорь Дмитриевич, ну что вы хотите от меня. Спектр смазанный, возможно, артефакт пробоподготовки, возможно, следы какого-то лабораторного реагента — человек всё-таки химик, работал в лаборатории, чего вы удивляетесь. Причина смерти установлена, сердце.

— А если это не артефакт?

— Тогда напишите запрос на расширенную экспертизу в областной центр, — сказал Валерий Петрович тоном человека, который заранее знает, что этого не случится. — У меня оборудование не той чувствительности.

Волков написал запрос в тот же день. И, не дожидаясь официального ответа, начал наводить справки сам — потому что за годы работы усвоил ещё одну вещь: бюрократия рано или поздно ответит, но к тому времени след может остыть безнадёжно.

Ему назвали одно имя чаще, чем прочие: Соколова Анна Сергеевна, доцент кафедры токсикологии университета, тридцать три года, специалист по анализу синтетических соединений, известная в узких кругах тем, что дважды находила в судебных экспертизах ошибки, которые официальные лаборатории предпочли бы не находить.

— Она с характером, — предупредила его секретарь кафедры по телефону, когда он попытался договориться о встрече. — Многие следователи с ней потом не хотят работать второй раз.

— Меня это не пугает, — сказал Волков, хотя, если быть честным с самим собой, некоторое сомнение всё же закралось.

Глава 3

Кабинет Анны Соколовой на кафедре токсикологии больше напоминал не университетскую комнату, а филиал лаборатории: полки, забитые справочниками и журналами вперемешку с образцами в закрытых контейнерах, на столе — три монитора, на одном из которых бесконечно крутился график масс-спектра.

Она не встала навстречу, когда Волков вошёл, — лишь коротко взглянула поверх очков и снова уткнулась в экран.

— У вас три минуты, — сказала она. — У меня через четверть часа лекция, и я не люблю опаздывать.

— Тогда буду краток. — Волков сел напротив, не дожидаясь приглашения. — Профессор Ковалёв, НИИ прикладной химии. Официальная версия — сердечная недостаточность. Штатный эксперт нашёл следы неустановленного вещества и решил, что это неважно.

Это заставило её наконец полностью повернуться к нему.

— Неустановленного вещества, — повторила она таким тоном, будто он произнёс что-то оскорбительное. — И он решил, что это неважно?

— Его слова, не мои.

Она протянула руку.

— Дайте посмотреть заключение.

Волков передал ей папку. Она пробежала глазами страницы — быстро, привычно, — и с каждой секундой на её лице проступало выражение, которое Волков про себя определил как смесь профессионального возмущения и азарта.

— Спектр не смазанный, — сказала она наконец, не поднимая глаз. — Спектр нечитаемый для оборудования его уровня чувствительности, это разные вещи. Это не значит, что вещества нет. Это значит, что у него нет инструмента, чтобы его увидеть.

— Вы можете его увидеть?

Она посмотрела на него — прямо, оценивающе, будто взвешивала не столько вопрос, сколько его самого.

— Я могу попытаться. Но мне нужен доступ к оригинальным образцам, а не к чужим выводам. И мне нужно, чтобы вы понимали: если я найду там что-то, я не буду подгонять результат под вашу версию следствия. Я скажу то, что скажет анализ, и точка.

— Меня это устраивает, — сказал Волков. — Мне не нужна удобная версия. Мне нужна правильная.

Она чуть прищурилась, будто проверяя его слова на прочность, потом кивнула — коротко, по-деловому.

— Хорошо. Организуйте мне официальный допуск к материалам дела и образцам к завтрашнему утру. И ещё одно, следователь…

— Волков.

— Следователь Волков. — Она снова повернулась к монитору, давая понять, что разговор окончен. — В следующий раз, когда придёте, не садитесь без приглашения. Это мелочь, но мелочи имеют значение. В моей профессии — особенно.

Волков вышел из кабинета с ощущением, что нажил себе одновременно ценного союзника и довольно неудобного человека в своей жизни — и что эти два обстоятельства, кажется, будут сопутствовать друг другу ещё очень долго.

Глава 4

Официальный допуск оказался не таким простым делом, как рассчитывал Волков.

Директор НИИ, Валентин Осипович Крамов, встретил его с той особой вежливостью, за которой обычно прячется желание как можно быстрее закрыть неудобный вопрос.

— Игорь Дмитриевич, вы должны понять институт правильно, — говорил он, барабаня пальцами по столу. — Артём Николаевич был человеком выдающимся, его смерть — трагедия для всего коллектива. Но у нас режимные допуски, часть работ проходит по закрытой тематике. Я не могу просто открыть двери лаборатории кому угодно.

— Анна Сергеевна Соколова — не кто угодно, а сертифицированный эксперт, привлечённый следствием, — сказал Волков ровно. — И если у вас режимные допуски, Валентин Осипович, это только усиливает мой интерес, а не ослабляет его.

Крамов поджал губы, но спорить не стал — видимо, решил, что лучше уступить в малом, чем провоцировать следствие копать глубже.

Ларин, заместитель Ковалёва, встретил их у входа в лабораторию сам — высокий, подтянутый, с той сдержанной энергией человека, который явно привык быть на виду и держать всё под контролем.

— Дмитрий Андреевич Ларин, — представился он, пожимая руку сначала Волкову, потом, чуть дольше задержав взгляд, Анне. — Я замещал Артёма Николаевича последние два года на административной части, но по науке мы работали параллельно, каждый над своим направлением. Ужасная потеря. Для науки, для института, для всех нас лично.

— Вы хорошо его знали? — спросила Анна.

— Пятнадцать лет вместе проработали. — Ларин вздохнул, и вздох показался Волкову чуть более отрепетированным, чем следовало бы для искреннего горя. — Он был гением, но гением непростым. Одиночка. Многое держал при себе.

— В том числе тематику последних работ? — уточнил Волков.

Ларин чуть замешкался.

— В том числе, да. К-17 — это было его личное детище, он вёл его практически без соавторов, что, честно говоря, было не совсем по регламенту, но Крамов закрывал на это глаза — Ковалёв столько лет приносил институту гранты, что ему прощали многое.

Анна тем временем уже прошла к вытяжному шкафу, возле которого было найдено тело, и присела на корточки, разглядывая пол и поверхности с тем вниманием, с каким иные разглядывают музейные экспонаты.

— Здесь мыли пол, — сказала она, не оборачиваясь.

— Разумеется, — ответил Ларин. — Как только тело увезли, у нас плановая уборка режимных помещений, это стандартная процедура…

— До завершения экспертизы место преступления мыть было нельзя, — жёстко сказал Волков.

— Мы не знали, что это место преступления, — парировал Ларин с той же ровной вежливостью. — Нам сказали — сердечный приступ.

Волков промолчал, но отметил про себя: слишком быстро, слишком аккуратно всё убрано для места, где просто умер уставший человек.