Kitabı oxu: «Горевика»

– Горевика зацвела, не иначе! – посетовала баба Зина, похлопав Ночку по костлявому козьему заду.

Животное жалобно заблеяло, виновато взглянуло на хозяйку, вперив в ту равнодушные жёлтые глаза. Баба Зина всмотрелась в ведро, стоящее под козьим выменем. Эмалированное дно едва прикрывала маслянистая чёрная жижа. Молоко, больше похожее на дёготь, неестественно вспенилось, занялось большими серыми пузырями. Жижа бурлила, чавкала, будто закипала. Тёмный хлев с его самыми естественными запахами: молока, сена и дерьма – наводнил сладковатый аромат диких трав и падали.

Баба Зина проглотила скисшую слюну, в животе заурчало. Старый желудок рычал рассвирепелым зверем. Она тяжко поднялась с приземистого табурета, взяла ведро с вонючим удоем и, шурша соломой, устилавшей песчаный пол, вышла из сарая. Вылив отвратительное содержимое на навозную кучу, что величаво возвышалась посреди хоздвора, баба Зина, гремя пустым ведром, вернулась в хлев.

– Пойдём, Ночка, пойдём, родненькая, – держа козу за бугристый рог, она вывела животное из сарая.

Ночка покорно следовала за хозяйкой к просторному вольеру, достойному волкодава. Сваренный из толстенной арматуры металлический куб больше напоминал медвежью клеть из зоопарка, нежели загон для скота.

– Посиди-ка тут денёк-другой, – сказала баба Зина, скрипнула ржавыми завесами массивная дверь загона. – Не нужно нам повторения прошлого лета, ведь так?

Неожиданно глаза козы побагровели: стали похожи на два выцветших знака «кирпич». Ночка заблеяла и, едва баба Зина повернулась спиной к вольеру, бросилась на железную изгородь. Рога звонко ударили о прутья, вольер загудел, будто огромный камертон.

– Вот и я говорю: не нужно, – подытожила баба Зина и дотронулась до урчащего живота. Под рёбрами неожиданно засаднил прошлогодний шрам.

Где-то хрипло запел проспавший рассвет петух. Протяжное, надтреснутое пение перемежалось далёким тонким лаем. Баба Зина, ополоснув измазанное чёрным ведро водой из бочки, стоявшей под водостоком, поковыляла к колодцу. Если Горевика и впрямь зацвела, – а, судя по чёрному удою, так оно и было – нужно было успеть натаскать воды впрок: наполнить рукомойники, да на помывку посуды оставить ведро-другое.

– Дароу, Мартыновна! – баба Зина, поставив тяжкое ведро с водой, окликнула соседку. Та, вооружившись шваброй, сгоняла скворцов с черешни. Юркие крикливые птахи, не видя в старушке особой угрозы, снова и снова возвращались к пестрящей бордовыми плодами кроне.

– Здоро́во, коль не шутишь, – ответила сухопарая Мартыновна и, точно острогой, ткнула шваброй в крону дерева. Стайка скворцов чёрной тучкой взмыла ввысь. Самые наглые пташки приземлились на тонкие плечи-жерди пугала, стоящего поодаль.

– Я смотрю, срать они хотели на твоего страшилу! – усмехнулась баба Зина, глядя на пугало, чья дряхлая одежонка пестрела белыми бляшками птичьего помёта. – Так они, кажись, этим и заняты.

– Говорила я этому о́столбню: зраби́ пугало, нормальное чтоб, как у людей, – жаловалась на мужа Мартыновна. – Так этот лодырь две жердины связал, онучу повесил, да котелок чугунный замест шляпы напялил! Ремесленник хренов!

Мартыновна тяжко выдохнула, смахнула со лба липкий пот, опёрлась на швабру и добавила:

– Говорит, не нравится пугало – так рядом стань. Вы, мол, и по комплекции схожи, и по ро́зуму, а птицам всё равно кому на плечи гадить. А ты чего такая смурна́я?

Баба Зина грустно улыбнулась, протёрла слезящиеся глаза уголком повязанной пёстрой косынки:

– Горевика зацвела, Мартыновна. Как-то рано в этом году.

– А ты почём знаешь? Никак Ночка смолой доится?

Баба Зина кивнула, обернулась на вольер с беснующейся скотиной. Шрам, оставленный козьим рогом, вновь засаднил.

Взгляд Мартыновны упал на ведро с водой, стоящее у ног соседки:

– Ты хоть пить её не вздумай.

– Вы поглядите! Яйцо курицу учит! – съязвила баба Зина. – Иди вон лучше скворцов своих дрессируй, а то, глядишь, черешни-то нажрутся, да зенки вам с дедом повыклёвывают. А это, – взглянула она на ведро. – Так то не пить! Дай, думаю, натаскаю, пока в колодце ещё вода, а не дёготь. Хоть посуду ополоснуть будет чем. Пару дней я и на компотах прошлогодних протяну.

– Тоже мне, «курица» нашлась. Ты ж на год с га́ком старше меня, – Мартыновна вновь ткнула шваброй в пышную крону, сбив плодов больше, чем утаскивают птицы. – Зато ты подохнешь раньше! – констатировала она и расплылась в кривой улыбке. – Так что там с Горевикой-то?

– Никак уже опылилась. К слову, а дед твой где? – спросила баба Зина соседку, глядя как та, вновь откопав топор войны, бросилась со шваброй к черешне.

– Да по чернику с утра ушёл. Туда, за Рыжий яр, – Мартыновна орудовала шваброй, точно штык-ножом. – Так пусть там, падла, и остаётся! Не пущу сегодня в хату. А коль вернётся, так пусть в сарае ночует. Авось успею на цепь посадить. Ты-то хоть в лес не ходила?

– В лес-то нет, а вот Ночку вчера на Лысом лугу пасла, – ответила баба Зина. – Сама грибов-ягод не ела, воды колодезной не пила, так что ты за меня не беспокойся, – она лукаво ухмыльнулась. – Не нападу, не порублю.

За спиной раздался звук клаксона. Скрипя гравием, к воротам подъехала знакомая машина. Хлопнула автомобильная дверь. Скрипнув калиткой, к дому бабы Зины заторопились две женщины: тощая, словно жердина, напоминающая стрекозу из-за нелепых солнцезащитных очков дама выдернула наушник из уха своей спутницы – такой же высокой, но более сдобной девушки.

– Ну и время ты выбрала, Зинка, каб гостей принимать, –бросила Мартыновна злорадно, забыв о своей кровной вражде со скворцами. – Никак опостылела тебе твоя дочурка?

– Привет, мам! – помахав рукой, выкрикнула Стрекоза.

***

– Не оставляй здесь дочку, Таня! – кричала баба Зина садящейся в автомобиль дочери. – Христом Богом молю, забери!

– Мам, ну мы же за две недели договаривались, – Таня вставила ключ в замок зажигания. – Я не виновата, что у тебя память девичья. Это ж всего на два дня. Я в воскресенье с утра приеду за Катькой.

– Да при чём тут память? С ней у меня всё в порядке. Горевика цветёт, дура безмозглая! – не стесняясь в выражениях, баба Зина пыталась открыть заблокированную водительскую дверь. – Не оставляй здесь дитя!

Таня опустила стекло в двери, повернула ключ в замке зажигания.

– У тебя то Горевика цветёт, то Па́парать-кве́тка распускается, то водяной коз топит. Хватит! Я этого дерьма ещё в девичестве наелась. Знаешь, некоторым людям, для того чтобы жить и воспитывать дочь, работать нужно. Понимаешь? Что ты мне предлагаешь? Шестнадцатилетнюю девку оставить одну в квартире на выходные? Нет уж, увольте! Я пока не готова стать бабушкой.

– Знаю я твою «работу». Как «работу» зовут на этот раз? Егор? Армен? А Катьку ты мне не черни! Не все такие шалавы, как некоторые, чтоб в шестнадцать-то годков рогатку раздвигать! – отрезала баба Зина, перекрикивая рокот двигателя. – Это не я с трудом девять классов закончила, и не я вместо выпускного на сохранении лежала!