Kitabı oxu: «И бедным, и богатым. Том 1»
© Ирина Плют, 2026
ISBN 978-5-0070-9113-8 (т. 1)
ISBN 978-5-0070-9114-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Глава 1. Пролог
Елене Викторовне Морозовой было шестьдесят три года, и последний вечер своей жизни она провела как обычно.
Дом её к вечеру пустел по расписанию: прислуга уходила в восемь, охрана оставалась снаружи, внутри оставались она и тишина — большая, ухоженная, оплаченная тишина, которую она выстраивала так же долго, как свой бизнес. Город за высокими окнами гудел на той единственной ноте, которую выучил к две тысячи тридцать седьмому году, — ровной, электрической, без человеческого: только автоматизация и ничего лишнего. Елена Викторовна прошла тёмными комнатами, не зажигая света. Свет ей был не нужен: в этом доме она знала наизусть каждый угол, а больше в нём знать было нечего.
Журналисты любили отсчитывать её биографию от первого миллиона. Сама она отсчитывала иначе — от школьной тетради в клеточку. Елена Викторовна всю жизнь верила не легендам, а бухгалтерии, а та тетрадь и была её первой бухгалтерией.
Тетрадь лежала в кабинете, в нижнем ящике стола, под документами, которым позавидовал бы иной государственный архив. Восемьдесят пятый год, город при заводе, мать на двух сменах на ткацкой — отца хватило до её семи лет, и о нём в семье говорили так же, как о погоде за прошлый вторник. В одиннадцать лет Лена взяла деньги семьи на себя, потому что кто-то же должен: матери с её двумя сменами было физически некогда уследить за всем, а дочь была уже достаточно взрослой, чтобы помогать. В тетради было записано, сколько стоит четверг. Сколько стоит зима. На сколько хватит, если мать сляжет. Хватало всегда — потому что Лена считала честно, до копейки, а с теми, кто считает честно, цифры ведут себя прилично.
Это был первый закон, который она вывела сама, и он не подвёл её ни разу за пятьдесят лет. Подводили исключительно люди.
После школы она пошла на бухгалтера. «Самая скучная профессия на свете, но голодной не останешься», — вздохнула классная, подписывая характеристику. Через два года страна перевернулась, и выяснилось, что скучная профессия — единственная, умеющая читать новый мир с листа. Права классная оказалась по обоим пунктам — а по второму даже сильнее, чем думала: хорошие бухгалтеры нужны при любой власти, грамотные — особенно, и голодными они не сидели ещё ни при одной. В девяносто третьем девятнадцатилетнюю Морозову взяли на подработку в контору с решётками на окнах: мальчики в кожаных куртках, железная дверь, оборот, о котором не пишут. Взяли, потому что она одна со всего потока могла свести им правильный баланс, не задавая лишних вопросов, — и очень скоро она одна во всём здании знала, где на самом деле лежат деньги, кто кому должен и на сколько.
Знать, где деньги, — это и есть власть. Она поняла это раньше сверстников и даже раньше работодателей — что в кожаных куртках, что в малиновых пиджаках. Не потому, что мальчики были глупы: мальчики вертелись как могли, новые правила диктовали новые мотивы. Просто её мотивы начались раньше — лет в одиннадцать, с тетради в клеточку, — и в девятнадцать она вертела цифрами так, как вертят их тётки с тридцатилетним стажем в кабинетах главбухов. Амбиции и голова — само собой; но быстрее амбиций гонит нужда, а нужды ей отсыпали с детства. Поэтому она их всех и пережила.
Мишу она встретила в том же девяносто третьем — он пригнал грузовик под её первую собственную партию товара, наличными она тогда рисковать не стала и поехала в кабине сама, с сумкой на коленях. Водитель всю дорогу молчал. А на месте выяснилось, что грузчики, которым заплатили вперёд, свалили всю партию не под навес и не на склад, а прямо на открытую площадку — кучей, как попало, под начинающийся дождь. По принципу, который был написан у них на лицах: и так сойдёт.
Она не стала кричать. Она ровным голосом объяснила, что будет дальше: всё переносится внутрь, немедленно, теми же руками, которые это сюда свалили. И встала рядом — смотреть. Пристально, не мигая, пересчитывая коробки взглядом, пока обнаглевшее хамло — одна извилина на всех, и та прямая — перетаскивало товар под крышу.
Водитель подошёл и предложил помочь потаскать.
— Не смей, — сказала она, не поворачивая головы. — Им заплатили за услугу. Вместо услуги они накосячили. Пусть учатся на ошибках — физически и финансово: за каждую испорченную коробку и каждый недочёт я спрошу с них деньгами.
Он обалдел так, что остался. Раскрыл над ними двумя зонт и простоял до последней коробки. А потом усадил её в кабину, налил из термоса горячего чая и отдал бутерброды, которые утром собирал себе.
Она мёрзла, и её трясло — то ли от злости, то ли от отчаяния, — но виду не подавала ни на намёк: спина прямая, голос ровный, взгляд считает. Он разглядел только потому, что стоял вплотную, под одним зонтом. А трястись было от чего: в этих коробках лежали все её деньги до копейки, и пропади партия — начинай сначала, с тетрадки. Но мальчики из конторы с решётками успели преподать ей главное правило времени: за косяки платят. Иногда деньгами, иногда кровью. Провинившимся она назначила первый вариант — спросила сполна, а где не хватило собственного веса, хватило слова парней из конторы: парни не отказали. Больше подобных проблем у неё не возникало ни с этими, ни с какими другими. Характер показывают сразу — особенно тем, у кого на всё про всё одна фраза: «и так сойдёт».
Он был простой. Так о нём говорили с лёгким недоумением все, кто её знал, — простой водитель, надо же, — и никто из них не понимал, какая это редкость. Миша один во всём городе её не боялся, потому что бояться ему было нечем: он у неё ничего не просил. Он просто любил её — такой, какая есть, — и один на всём свете знал, какая Лена на самом деле. Что после тяжёлого дня она может сесть в коридоре на пол и расплакаться. Что, переступив порог дома, она становится обычной девчонкой — и больше нигде, ни перед кем.
Сам он носил часы «Восток», чинил всё, что имело резьбу, смеялся так, что оборачивалась улица, и звал её «бухгалтерия моя ненаглядная» — единственное прозвище за всю её жизнь, на которое она отзывалась, и отзывалась с улыбкой. Только он умел так шутить. Только он умел так любить. И только он умел удержать, когда хотелось бросить всё и сбежать из того дерьма, что творилось тогда в стране, — а хотелось не раз: покушения шли чередой, попытка убийства, попытка изнасилования, ещё и ещё, столько, что со временем она — женщина, считавшая всё, — сбилась со счёта. На плаву её держала семья. Только семья.
В девяносто пятом родился Павлик. В девяносто седьмом — Даша.
В октябре девяносто восьмого Мишу убили у ворот её склада — за партию товара, которая по нынешним ценам стоила бы дешевле цветов в её приёмной. Убили случайно, просто так.
Девяностые любили забирать своё, а своим они считали всё, до чего дотягивались. Те, кто приехал на двух машинах, даже не знали, чей это муж, — они просто напились и поехали кататься. Они вообще не поняли, что произошло что-то важное. Они даже не притормозили.
Той же зимой — страна ещё дымилась после августа — вдова Морозова вошла в рынок так, как входят в драку люди, которым уже нечего сломать. «Была не была», — сказала она себе, подписывая первую из бумаг, и скупила за копейки то, что горело у всех на глазах. Лучшую сделку её жизни совершила женщина с двумя детьми и пустым местом за левым плечом — потому что лучшие цены рынок открывает тем, кому нечего терять, и зимой девяносто девятого во всём городе не было человека платёжеспособнее.
О следующих годах биографы писали «стремительный рост». Конкуренты не писали ничего: выжившие конкуренты вообще предпочитали её не упоминать — не дай бог вспомнит и прикопает где за сараем. Не лично, нет. Но методы имелись. К двухтысячному от рынка, на котором стоял тот склад, не осталось ни вывески, ни хозяев — разошлись, разорились, разъехались, каждый по своей отдельной, тщательно посчитанной причине.
Счёт по тому октябрю закрывался долго и без спешки. Тех, кто в тот вечер сидел в двух машинах, было семеро, и к две тысячи первому шестеро уже расплатились — каждый по-своему: кто сроком, кто разорением, кто отъездом в никуда. Злопамятной она не была — злопамятность вообще эмоция, а здесь была бухгалтерия. Просто нельзя оставаться чистым перед законом, даже если твой дядя — прокурор: дядю можно подвинуть, это вопрос техники. А вот совесть у таких не ёкает никогда, на неё в расчётах не закладываются.
Седьмой был последним и самым непотопляемым. Шлейф пьяных выходок и отмазок тянулся за ним широкий, дядина подпись работала безотказно — пока последней выходкой не стала женщина с ребёнком на переходе. Два трупа. Вот именно этот случай и не дал гадёнышу уйти далеко.
А в две тысячи первом человек, чьё имя Елена Викторовна ни разу в жизни не произнесла вслух, не вернулся с рыбалки. Болота в тех местах глубокие, осень стояла тёплая, искали неделю — для порядка.
Шёпотом говорили — Морозова. Знали, что именно этот человек виновен в смерти её мужа. Она не подтверждала: подтверждение — улика. Она не опровергала: опровержение в её кругу читали как слабость.
Правда осталась там, где остались девяностые, — под тёплой осенней водой, — а легенда работала на неё следующие тридцать лет бесплатно, без выходных и больничных. Лучший сотрудник за всю историю холдинга — страх.
Дети росли как проекты: лучшие няни, лучшие школы, инструкции для персонала в трёх экземплярах, дзюдо для сына и для дочери. В две тысячи пятом Даша играла снежинку в школьном спектакле; Елена Викторовна в этот час закрывала сделку в другом часовом поясе, и няня прислала запись личным самолётом. Запись она посмотрела в два часа ночи, в кабинете, до половины. Дела.
Павлик ещё мальчишкой пережил покушение — из тех историй, о которых семья не говорила даже между собой, — и вырос в человека, который безупречно держит лицо, а при нужде зубами порвёт любого. В мать. Даша выросла умной, цепкой и артистичной до кончиков пальцев: людей она видела насквозь и умела делать вид, что не видит. Бизнес она бы потянула — мать знала это лучше всех. Именно поэтому и держала её от дел подальше: чем дальше девочка от этого мусора, тем спокойнее матери.
Разъехались оба рано — сын сам, дочь с её молчаливого благословения, — организованно, вежливо, по-морозовски. Она не удерживала. В её тетради против графы «дети» давно стоял результат, который она никому не показывала: единственный в жизни баланс, который не сошёлся, и единственный, который она не стала сводить силой.
В девятом году мальчик из её же ИТ-отдела принёс распечатку про новые электронные деньги — мялся, горел, тыкал в графики. «Игрушка для инженеров», — сказала она и вернулась к настоящим активам. Эту ошибку ей потом припоминали тридцать лет. Единственную, которую вообще смели припоминать вслух.
В семнадцатом сердце выставило первую претензию — прямо на подписании, между вторым и третьим экземпляром. Кардиолога она выслушала, как выслушивают поставщика, сорвавшего график: без паники, с блокнотом. С тех пор кредит обслуживался безупречно — таблетки по часам, обследования по графику, ни единой просрочки. Она была уверена, что с таким контрагентом, как она, сердце не решится на дефолт. Основание для уверенности было ровно одно: до сих пор не решался никто.
На шестидесятилетие — банкетный зал, триста человек, речи по регламенту — дети прислали подарок. Его внесли после ухода гостей: ящик в рост человека, белый, с логотипом, который она знала по собственному инвестиционному портфелю. Капсула полного погружения, последнее поколение. К ящику прилагалась карточка:
«Любимой Маме. Чтобы не скучала. Отдохни там — ты и так всю жизнь работала… С любовью, дети».
Подписи обоих. Значит, сговорились. Значит, хоть в чём-то её дети действуют сообща — уже, как ни крути, результат воспитания.
Переводом с вежливого Елена Викторовна владела свободно, и рефлекс сработал раньше, чем она успела его придержать: «сплавить мать в виртуальность»?.. Перевод не сложился. Не из чего было складывать: дети давно вели собственные проекты, в её кресле никто не нуждался — дела она и сама собиралась однажды передать, и они это знали. Избавляться от неё было незачем и некому, разве что в шутку, за семейным столом. Карточка означала ровно то, что в ней написано, — редчайший в её практике случай. Именно поэтому Елена Викторовна перечитала её дважды и убрала в нижний ящик стола.
К тетради и часам.
Капсула простояла в гостевой спальне четыре месяца. Потом случилась бессонница из тех, что не берёт даже отчётность, — и она легла в белый саркофаг просто назло кому-то, кому — не уточняла.
Логотип на ящике она, к слову, знала не понаслышке: в компанию-производителя Елена Викторовна вложилась ещё за год до подарка — по рекомендации сына. В технологию не вникала: искусственный интеллект, осознанные сновидения, фазы мозга — не её колонки. Её колонки показывали графики, и графики были прибыльными. Цифры, перспектива, рост — вердикт «покупать». Ну и главное — технология работала. А раз в проспекте фигурировало слово «сон», значит, там по крайней мере можно было технически выспаться.
Классов в «Пантеоне» оказалось десятка полтора: воины, стрелки, маги всех расцветок, кто-то с кинжалами, кто-то со зверьём. Она ткнула в священнослужителя — бело, чисто, статусно, ни грязи, ни возни — и потратила на выбор четыре секунды. Примерно столько же ушло на имя: персонажа она назвала Еленой. Нейминг — дорогая услуга, когда платишь другим, и бесплатная, когда решаешь сама.
Класс назывался «паладин». Через три года это слово знал каждый храм того мира.
Со сном, кстати, не обманули — обманули с масштабом, и в её пользу. Час реального времени равнялся четырём часам игрового — неделя оборачивалась месяцем: двенадцать часов в капсуле давали двое суток очень продуктивных, в известном смысле, каникул, а даже четыре часа реального сна выгружали из головы бытовуху этого мира на долгий игровой день. Разработчики, по слухам, хотели один к десяти, но тревогу забили психологи. Точнее — психиатры: поди потом объясни дуракам, какой из двух миров более реален, и проходи процедуры на вменяемость, чтобы крыша не поехала. Остановились на щадящем.
Елена Викторовна была от системы в восторге. Она наконец-то начала спать — впервые за столько лет, что точную цифру не восстановила даже она. Но ещё больше обрадовало другое: там ей снова было около тридцати. Ничего не болело, ничего не скрипело, спина не брала пауз на подумать. А почти безграничные деньги, как выяснилось, ускоряют развитие и по ту сторону крышки: от банального золота за реал до прокачки семимильными шагами — до вполне приемлемого результата.
Игра дала ей то, что реальность выдавать перестала: рост. Империя больше не росла — не потому, что не могла, а потому, что упёрлась в собственные края; всё, что можно было купить, было куплено, все, кого стоило пережить, — пережиты. А там, по ту сторону белой крышки, снова было куда: уровни, репутации, ордена, интриги — честная, размеченная, бесконечная лестница. Триста ступеней за три года. В том мире к ней приходили не за наследством, и одного этого хватило бы, чтобы возвращаться.
Задания она принимала, как подписывают типовые договоры, — не читая. «Предать еретиков свету» — принять. Опыт шёл хорошо, орден был доволен. Кто такие еретики, она не поинтересовалась ни разу: в типовых договорах не бывает ничего интересного.
Сегодняшний банкет она готовила полгода. Полгода интриг, услуг и точных ходов за место в списке из двенадцати приглашённых: орден выставлял новообретённую реликвию, обещали короля. Шёпотом — так, как шепчут только о том, во что очень хотят верить, — обещали кое-кого повыше короля.
Вечер она провела правильно.
Проверила почту — сорок минут, всё по папкам. Отклонила два приглашения на завтра, приняла одно на пятницу. Выпила таблетки — все, по часам, запив водой комнатной температуры, как предписано: кредит обслуживается, претензии не принимаются. Сбросила звонок с незнакомого номера — незнакомым она не перезванивала никогда.
Потом открыла нижний ящик стола.
Мишины часы она заводила по воскресеньям — тридцать девять лет, не пропустив ни одного, это был единственный пункт её жизни, не внесённый ни в один график, потому что некоторые вещи не доверяют графикам. Сегодня была среда. Но перед важными днями она заводила их внепланово — на удачу, сказала бы она, если бы признавала удачу; на всякий случай, говорила она себе, признавая только случаи.
«Восток» затикал в тишине кабинета — ровно, старательно, по-простому. Завода хватало на пять дней.
Елена Викторовна Морозова закрыла ящик, прошла в гостевую спальню, легла в капсулу и опустила крышку. Белый свет сузился до полоски и погас.
— Полное погружение начнётся через три… две…
Она закрыла глаза.
Больше она их — там — не открывала.
Часы в кабинете шли ещё пять дней.
Глава 2. Выход не найден
Существует очень короткий список причин, по которым женщина моего положения может очнуться лицом в грязи. Я перебрала его весь, не поднимая головы: инсульт, похищение, корпоративный тимбилдинг. Реальность оказалась оскорбительнее всех трёх пунктов сразу.
Грязь была настоящая. Холодная, жирная, с внятной нотой рыбы и отдалённой — навоза. Четыре миллиона за капсулу полного погружения — и вот, значит, на что ушёл мой платёж. На достоверный аромат рыбных потрохов. Найду ответственного за студию запахов — премирую. Посмертно.
Пока я лежала, мимо прошли четверо. Ни один не наклонился. Что ж. Почти как моя планёрка по понедельникам.
Я села.
Руки я увидела первыми. Чужие. Тонкие запястья, обгрызенные ногти, мозоли на ладонях — трудовые, честные, отвратительные. Я двадцать лет не открывала сама даже дверцу автомобиля, а эти ладони явно открывали в жизни всё, включая мешки с картошкой.
— Так, — сказала я вслух. Голос тоже был чужой: молодой, высокий, с простудной хрипотцой. — Интересно.
«Интересно» в моём исполнении всегда означало, что кто-то будет уволен.
Я встала. Тело послушалось легко, даже слишком: ни хруста в коленях, ни той вежливой паузы, которую мой позвоночник обычно брал на подумать. Лет девятнадцать этому телу. От силы двадцать. Тощее, лёгкое и голодное — голод я опознала не сразу, я успела забыть, как он выглядит изнутри. Платье… назовём это платьем. Мешок с воротом и верой в лучшее.
Сердце стучало ровно и нагло — сердце человека, которому ни разу в жизни не выставлял счёт кардиолог. Не моё сердце. Моё так не умело уже лет двадцать.
Из лужи на меня посмотрела девочка: острые скулы, прозрачные глаза, коса, которую в последний раз расчёсывали при прошлой власти, и решительно чужой нос.
— Итак, — подвела я первый итог. — Тело молодое, платье страшное, маникюра нет. По двум пунктам из трёх — уже лучше, чем вчера.
Вокруг была деревня. Не декорация под деревню, какие в «Пантеоне» ставят для антуража у телепортов, — а деревня всерьёз: кривой частокол, грязная площадь, рыбные ряды, над которыми стоял такой плотный дух, что его можно было резать и продавать на вес. Где-то стучали топором. Где-то орал петух — с чувством, с паузами, как приглашённый спикер.
Стартовая локация. Я видела такие три года назад, один раз, проездом — новичковую зону Святая Елена миновала за четыре часа и больше не возвращалась.
Святая Елена. Я машинально расправила плечи — и тело не откликнулось привычной тяжестью брони. Конечно. Ни брони, ни меча, ни белого плаща с золотым шитьём, за который ко мне в личку писали оружейники с предложениями контракта. Триста уровней. Орден Зари. Аудиенция у короля, которую я выгрызла у гильдейских интриганов так же, как когда-то выгрызала лицензию у регулятора. Всё это осталось где-то там — вместе с телом, лицом и именем.
Вопрос на четыре миллиона: где «там» и почему я «здесь».
Я попробовала вспомнить. Последнее, что я помнила, я помнила отлично — до определённой черты. Банкет. Зал Ордена, свечи в человеческий рост, реликвия под стеклом — ради этого вечера я полгода двигала фигуры, чтобы оказаться в списке из двенадцати имён. Король — усталый мужчина с лицом хорошего актёра на плохом контракте. Потом кто-то из клира сказал, что меня ждут. Коридор. Двери.
Огонь.
Большой огонь. Не камин, не свечи — огонь во всю память, до краёв. И боль — без формы, без цвета, просто боль, как если бы её налили в меня доверху и оставили стоять.
Дальше — грязь и рыбные ряды.
Я попробовала ещё раз, аккуратно, как трогают языком больной зуб. Банкет, коридор, двери, огонь — и память соскальзывала, будто край у неё не оборван, а оплавлен. Я, которая наизусть помнит штрафные санкции из договора девяносто восьмого года. Я, которая на спор восстановила по памяти таблицу переговоров десятилетней давности — с именами, суммами и тем, кто в какой момент соврал.
Оплавленный край меня не испугал. Он меня оскорбил. В моей памяти не бывает дыр. В моей памяти бывают только закрытые разделы, и закрываю их я.
Ладно. Разберёмся. Рабочих версий три.
Первая: сбой капсулы. Обновление легло криво, меня выбросило в какой-то тестовый контур, и сейчас в дата-центре потный мальчик смотрит на красный график и решает, кому звонить первому. Сочувствую мальчику. Звонить уже поздно.
Вторая: взлом. Кто-то очень смелый и очень глупый решил, что аккаунт можно подержать за жабры. Тогда потный мальчик сидит не в дата-центре, а в моей службе безопасности, и у него всё впереди.
Третья: я сплю. Против этой версии говорило одно: во сне я бы одела себя приличнее.
План при любой из версий один: поддержка, выход, юристы. Дальше — выжженная земля и покупка их сервера с аукциона. Поставлю в холле, повешу табличку: «Здесь могла быть ваша компания».
— Статус, — сказала я.
Интерфейс отозвался — и лучше бы он этого не делал.
СТАТУС
Имя: [данные повреждены]
Уровень: 1
Класс: не назначен
Профессия: не назначена
Титулы: [ошибка данных]
Достижения: [ошибка данных]
Состояние: ОБНОВЛЕНИЕ… 97%
Уровень: единица. Я посмотрела на эту цифру так, как смотрела на квартальные отчёты, начинающиеся со слов «к сожалению».
Поле имени — повреждённые данные. Не пустота, не прочерк — именно повреждение, как в плохо рассекреченном документе. Титулы и достижения — «ошибка данных». Три года, триста уровней, «Опора Веры», «Длань Зари», «Гроза Ереси» и ещё четыре десятка строк, которыми я, что уж теперь скрывать, любовалась перед сном чаще, чем фотографиями внуков… «Ошибка данных». Прекрасно. Даже здесь успели всё перекроить без моего ведома.
А в самом низу — полоска обновления. Девяносто семь процентов. Я подождала. Полоска стояла. Я подождала ещё. Полоска стояла принципиально — с выражением, которое я хорошо знала по некоторым сотрудникам: «работа ведётся».
В углу зрения обнаружились часы: 23:51. Секундная стрелка не шла. Время в этом заведении умерло без четверти полночь, и никто не вызвал ему врача.
— Карта.
«Регион не опознан».
— Прекрасно. Выход.
Кнопка была. Кнопка существовала, светилась и всем своим видом обещала сотрудничество.
«Выход недоступен. Причина: ошибка».
— Выход.
«Выход недоступен. Причина: ошибка».
— Вы-ход.
«Выход недоступен. Причина: ошибка».
На сорок первом нажатии я остановилась. Не потому что поверила — потому что запретила себе сорок второе. Паника — это когда ты делаешь то же самое сорок второй раз и ждёшь другого результата. Я не паникую. Я эскалирую.
Пальцы сами сложились в жест малого благословения — триста уровней муштры, движение короче вдоха. Так я три года начинала любой разговор с неприятностями: искра света над ладонью, чтобы собеседник помнил, с кем говорит.
Свет не пришёл.
Я посмотрела на пустую ладонь дольше, чем следовало. Впервые за три года мне не ответили — там, наверху, где раньше отвечали всегда, мгновенно, на самое короткое движение. Список умений был пуст. Не «ошибка данных» — просто пуст, как будто никакого света никогда и не было.
Так. Это мы тоже запишем. В раздел «убытки». Он у нас сегодня быстро растёт.
Нужен был кто-то живой. Я выбрала торговку за ближайшим прилавком — крепкую женщину в платке, которая раскладывала рыбу с сосредоточенностью сапёра.
— Свежий улов! Утренний, свежий! — сообщила она пространству.
— Любезная, — я подошла. — Одно уточнение. Что это за место?
— Свежий улов! Утренний, свежий!
— Место. Как называется. Деревня, регион, что угодно.
Торговка повернулась ко мне всем корпусом, улыбнулась ровно на ширину прилавка и сказала:
— Свежий улов! Утренний, свежий!
Глаза у неё были как у рыбы, которую она продавала, только рыба выглядела заинтересованнее.
В «Пантеоне» массовку делали живее. Это был их коронный номер, их строчка в каждом пресс-релизе: «нейро-персонажи, неотличимые от игроков». Со стартовой швеёй я в своё время поспорила о десятине — и проиграла. А эта женщина была дешевле собственной рыбы. Заводная пластинка в платке. Из какого подвала её выкатили и почему сюда — вопрос номер шесть, в очередь.
— Благодарю, — сказала я пластинке. — Совещание было продуктивным.
— Свежий улов! — согласилась она.
Оставалась поддержка. Я откашлялась и произнесла спокойно, вежливо, в пространство перед собой — так, как учат говорить с диспетчерами:
— Служба поддержки. У пользователя технический сбой: заблокирован выход, повреждён профиль. Прошу оператора.
Тишина. Петух прокомментировал, но по существу ничего не добавил.
— Служба поддержки. Повторный запрос. Сбой критический.
Тишина.
— Обращение номер три. Фиксирую время. Фиксировать, впрочем, нечем — ваши часы стоят.
Тишина стала какой-то даже уютной.
Хорошо. Есть переговорная поза номер один: вежливость. Есть номер два: регламент. А есть номер три — та, ради которой меня когда-то звали на сделки, не касавшиеся меня вовсе. Просто чтобы я посидела в углу и посмотрела на людей.
Я вышла на середину площади, отряхнула рукава — жест бессмысленный, но настраивающий — и заговорила негромко. Кричат слабые. Сильные говорят так, чтобы наклонялись слушать.
— Значит, так. Я не знаю, какой именно отдел отвечает за этот балаган, но я найду его руководителя, руководителя его руководителя и того одарённого, который подписал релиз. Я читала ваше пользовательское соглашение — всё, включая шрифт восьмого кегля, которым вы прячете пункт о форс-мажорах. Его писал юрист, которого я бы не взяла оформлять возврат чайника. Далее. Каждая минута моего пребывания здесь — это цифра. Цифра растёт. Когда она вырастет достаточно, я не подам на вас в суд — суд это долго. Я вас куплю. Целиком, с потрохами, как вон ту треску. И первым же приказом переведу весь ваш отдел контроля качества сюда — в эту деревню, к этой женщине, слушать про свежий улов. Пожизненно. Без права переписки.
Пауза. Где-то хлопнула ставня.
— У вас шестьдесят секунд, — закончила я. — Потом я начинаю считать убытки. А мои убытки, спросите любого, всегда становятся чьими-то похоронами.
Я стояла посреди грязной площади — девчонка в мешке с воротом, без имени, без уровня, без света над ладонью — и считала про себя. На счёте «сорок четыре» воздух над рыбными рядами лопнул. Сухо, коротко, как перегоревшая лампа.
Из разрыва шагнули двое.
Меня услышали. Не потому, что я была права, и не потому, что испугались. Позже выяснится: система насчитала сорок одну жалобу, приписала мне какой-то хитрый обход капчи и пометила как статистическую аномалию. Капчи я в глаза не видела и ничего не обходила. Явный баг просто оказался убедительнее моих аргументов.
Ну что ж. Не в первый раз.
— Наконец-то, — сказала я и поправила рукав худшего платья в моей биографии. — Совещание объявляю открытым.
