Kitabı oxu: «Я хочу чтобы ты плакала»

Глава 1

Безмолвное чувство одиночества поедает изнутри душу каждого из нас — даже когда мы окружены толпой людей. Переживать это чувство приходится изо дня в день. И как бы ни пытался настроить себя на мысль, что ты вроде и не один, всё равно в жизни наступают моменты, когда это чувство прожигает грудную клетку.

В моём случае я была одна почти с самого детства. Всё началось, когда не стало моих родителей. Это было 15 лет назад, когда мне было девять. Как сейчас помню ту дождливую осень в Чикаго — даже зонт, резиновые сапоги и дождевик не спасали от пронизывающей сырости. Капли стучали по капюшону, улицы казались бесконечно пустыми, и каждый шаг отдавался в груди глухой тишиной, которой раньше я не замечала. Тогда я впервые по-настоящему поняла, что значит остаться наедине с собой — и как страшно, когда некому просто сказать: «Всё будет хорошо».

Моя жизнь тогда поделилась на «до» и «после». Мама, папа и я ехали с дня рождения кузины Келли Морган — с папиной стороны. Дождь лил как из ведра, потоки воды стекали по стёклам, будто мир за пределами машины растворялся в серой пелене. Музыка в машине играла громко — кажется, папа специально включил её, чтобы перекрыть этот бесконечный стук капель, заглушить тревожное ощущение, что дорога стала врагом. А дороги и правда не было видно даже за десять метров: фары выхватывали лишь узкие островки мокрого асфальта, и эти островки казались такими хрупкими, словно их вот-вот смоет очередной волной ливня.

Я сидела на заднем сиденье и отвлекалась на игрушку — зайчика. Его мягкая шерстка уже порядком истрепалась, но я всё равно крепко прижимала его к себе, зарываясь носом в ткань, которая пахла домом и уютом. В тот момент он был моим маленьким щитом от всего, что творилось снаружи. Я смотрела в окно, где дождь рисовал на стекле бесконечные косые линии, и думала, что если держаться за зайчика посильнее, то всё обязательно будет хорошо.

А потом всё изменилось в один миг. Резкий звук, скрежет, толчок, от которого меня швырнуло вперёд, хотя ремень удерживал крепко. Музыка оборвалась посреди фразы, и вместо неё в уши ворвался вой ветра, грохот ливня и чей-то крик — кажется, мамин. В ту секунду время будто раскололось: до этого мгновения я была просто девочкой, которая ехала домой с праздника, а после — стала той, кто остался один на один с тишиной, которая теперь звучала совсем по-другому.

Когда всё стихло, в машине повисла странная, тяжёлая тишина, нарушаемая только стуком дождя по крыше. Я не сразу поняла, что произошло. Помню, как тихо позвала маму, потом папу, а в ответ — ничего. Только этот бесконечный дождь, будто он смывал не только дорогу, но и всё, что было раньше. И тогда я впервые почувствовала, как одиночество не просто приходит — оно врывается в жизнь, переворачивая её с ног на голову, оставляя после себя пустоту, которую ничем не заполнить.

Тогда я осталась одна. Так я думала, вернее, хотела думать. После похорон началось самое ужасное. Сначала меня хотели пристроить в детский дом. Мой незрелый мозг вообще не понимал, что это такое и что там меня ждёт, — я вообще думала, что это какойто лагерь, вроде тех, куда родители обычно отвозили меня на лето. И вот, когда опека уже начала собирать необходимые документы, в Чикаго приехал мой дедушка Роберт, мамин отец.

Он всячески оспаривал решение суда, уверял, что справится с моим воспитанием. Нанимал юристов, ходил на заседания, не сдавался ни на минуту — и всё же выиграл дело. Так я оказалась в Монтане, на его ферме. Там пахло сеном и дождём, скрипели старые доски, а по утрам меня будило ржание лошадей. Я училась держаться в седле, кормить жеребят, различать травы и понимать, о чём шепчет ветер в высокой траве. Про старую школу, друзей, знакомые улицы и витрины магазинов мне пришлось забыть. Это было не просто «переехать» — это было стереть целую жизнь и начать писать новую с пустой страницы.

Однажды, когда мне было четырнадцать, я каталась верхом на жеребце по полю. Ветер трепал волосы, земля гулко отдавалась под копытами, и весь мир казался огромным, свободным и немного диким. У озера я заметила мальчишку и высокого бородатого мужчину лет сорока. Мальчишка стоял чуть впереди, будто хотел шагнуть к воде, а мужчина держал его за плечо — не грубо, но твёрдо, словно удерживал от чегото. Я предположила, что это его отец, хотя борода сильно старила мужчину, придавая ему вид человека, который слишком много видел и слишком долго молчал.

Я натянула поводья и остановилась в тени ивы, будто боялась спугнуть этот чужой, но такой живой момент. Мальчишка чтото резко сказал, взмахнул рукой, мужчина ответил спокойно, почти тихо — и в этой тишине между ними чувствовалось чтото большее, чем просто разговор. Может быть, привычная близость, которую не нужно подтверждать словами. А может, тяжёлый разговор, который тянется уже давно.

В ту секунду я вдруг остро почувствовала, как мне не хватает такого же тихого, уверенного голоса рядом — того, который не кричит, а просто говорит: «Я здесь, ты не одна». Я смотрела на них и думала, что, наверное, именно так и выглядит семья: не идеальная, не всегда спокойная, но настоящая. И в груди чтото сжималось от тоски и одновременно от робкой надежды — может быть, и у меня когданибудь будет ктото, кто вот так же просто будет стоять рядом, даже если вокруг снова будет лить дождь.

Рядом с ними стояли красивые стройные лошади. Видимо, они остановились, чтобы напоить их водой. Я следила за происходящим, как будто агент на секретном задании, но меня выдал мой жеребец — он вдруг фыркнул, встряхнул гривой и сделал шаг вперёд, будто решил, что прятаться больше не имеет смысла.

Мальчик и мужчина обернулись в мою сторону, и уже скрываться не было смысла. Они оглянулись и смотрели прямо на меня. А мальчик робко и как будто дружелюбно помахал мне рукой, указывая, чтобы я шла к ним. Я стояла минут пять, а может, и десять, вцепившись в поводья так, что пальцы побелели. Внутри всё сжималось от неловкости: я привыкла держаться в стороне, не лезть к чужим людям, не искать чужого внимания.

Тогда мужчина крикнул: «Может, твоя лошадь тоже хочет пить?» И знаете, каково было моё удивление — мой жеребец сам пошёл по направлению к озеру. Я не смогла его остановить: он будто точно знал, что сейчас ему туда надо, и тянул меня за собой, не оставляя выбора.

Я подобралась поближе и встала в пяти метрах от незнакомцев, всё ещё не решаясь подойти вплотную. Сердце колотилось гдето у самого горла, а в голове крутилась одна мысль: «Зачем я вообще сюда поехала? Почему не развернулась и не поехала обратно?»

— Сегодня жаркая погода, озеро как нельзя кстати, чтобы утолить жажду, — тихо сказал мужчина, но в его голосе не было ни насмешки, ни раздражения — только спокойная, привычная доброта, какая бывает у людей, которые много времени проводят на природе и умеют говорить с миром тихо, без спешки.

Он слегка наклонил голову, будто хотел показать, что не собирается меня пугать, и добавил:

— Ты тут часто бываешь? У нас тут тропа вдоль берега, мы по ней каждый раз ходим, когда лошадей выводим.

Я только кивнула, не сразу найдя слов. Мальчик тем временем подошёл чуть ближе, не сводя с меня глаз, но без напора — скорее с любопытством, как будто пытался понять, кто я такая и почему стою так осторожно, будто в любой момент готова сорваться и умчаться прочь.

— Меня зовут Кайл,— сказал он вдруг, словно решив, что молчание тянется слишком долго. — А это мой дядя Сэм. Он меня учит с лошадьми обращаться.

Дядя Сэм чуть улыбнулся и кивнул, будто одобряя, что племянник взял разговор в свои руки.

— А тебя как зовут? — спросил Кайл, и в этом простом вопросе не было ничего лишнего — только искреннее желание познакомиться.

И в тот момент, стоя у кромки воды, слушая тихий плеск волн и фырканье лошадей, я вдруг почувствовала, как внутри чтото чутьчуть оттаивает. Не сразу, не до конца, но достаточно, чтобы губы сами собой дрогнули в слабой улыбке, и я смогла наконец выдохнуть и тихо сказать:

— Меня зовут Джес, Джессика, — тихо поправила я, будто сама привыкала к этому имени. На ферме дедушка иногда звал меня так — говорил, что Джессика звучит повзрослому, твёрдо, будто у человека уже есть своя история.

Я медленно слезла с лошади и подошла к воде, чтобы помыть руки и немного обмокнуть лоб. От прохлады по коже пробежали мурашки, и на мгновение всё вокруг будто стало чуть яснее: запах травы, влажный воздух, тихий плеск у берега. Я провела ладонью по лицу, стряхивая остатки той неловкости, что сковывала меня ещё минуту назад, и посмотрела на них — на мальчика, который не сводил с меня глаз, и на мужчину, который старался выглядеть строгим, но в его взгляде не было холода.

— Ты гдето недалеко живёшь? — снова спросил Кайл. Мальчик был достаточно любопытным, и в этом не было ничего злого — скорее, ему просто хотелось зацепиться за любую ниточку, чтобы разговор не оборвался, чтобы я не ушла так же тихо, как появилась.

— Не донимай девчонку, — осадил его Сэм, но голос у него прозвучал не резко, а скорее устало, будто он тысячу раз повторял эту фразу и уже смирился, что любопытство не унять одним словом. Он шагнул чуть вперёд, словно хотел заслонить собой эту неловкость, и добавил уже мягче: — День жаркий, да и место тут тихое. Мало кто сюда заходит, вот он и удивляется.

Кайл насупился, но не обиделся — просто поджал губы, будто пытался удержать ещё десяток вопросов, которые так и рвались наружу. Он покосился на меня, потом на дядю, будто проверял, можно ли ещё чтото спросить, но, увидев спокойный, но твёрдый взгляд Сэма, опустил глаза и принялся ковырять носком сапога влажную землю.

Я улыбнулась — не широко, не так, будто всё сразу стало легко, а едва заметно, как будто проверяя, не сломается ли эта хрупкая тишина.

— Я живу на ферме у дедушки Роберта, — сказала я, сама удивляясь, как спокойно прозвучали эти слова. Раньше мне не хотелось никому рассказывать про себя, про то, как всё изменилось, про переезд, про новую жизнь, в которой я всё ещё чувствовала себя гостьей. Но здесь, у озера, под шелест ветра и фырканье лошадей, это не казалось чемто слишком личным. — Он разводит лошадей. Ну, и вообще… там много дел.

Сэм кивнул, будто это объяснение всё расставило по местам.

— Роберт… Знаю такого. Хороший человек. У него гнедой жеребец, верно? Тот, что прошлым летом чуть не унёс новичка с конюшни?

Я кивнула, и от этого простого совпадения — что ктото знает моего дедушку, что этот мир, оказывается, не такой уж огромный и чужой — внутри стало чуть теплее.

— Ага, — прошептала я. — Это Гром. Он… ну, он громкий. И быстрый.

Кайл вдруг поднял голову, и в его глазах снова вспыхнуло любопытство, но теперь оно было не таким острым — скорее, заинтересованным.

— А ты на нём катаешься? — спросил он, уже не пытаясь скрыть восторг. — Он же огромный! Я бы, наверное, испугался.

Я пожала плечами, чувствуя, как напряжение понемногу уходит.

— Сначала боялась, — призналась я. — А потом поняла, что если держаться крепко и слушать, что он делает, то всё нормально. Он не злой, просто… сильный.

Сэм чуть улыбнулся, будто оценил эти слова, и кивнул, как будто я сказала чтото правильное, взрослое.

— Это самое главное, — проговорил он спокойно. — Лошадь чувствует, когда её боятся, а когда с ней разговаривают. Ты молодец.

И в тот момент, стоя у воды, слушая, как Кайл начинает чтото быстро рассказывать про свою первую попытку оседлать пони, я вдруг поняла, что впервые за долгое время не чувствую себя чужой. Не той, которую нужно кудато пристроить, не той, кто просто «остался один», а просто девочкой у озера, которая говорит про лошадей и про лето, и которой не нужно ничего объяснять.

Через пару дней к нам на ферму нагрянули гости. Это был Сэм и Кайл. Как оказалось, у них соседняя ферма — всего в получасе езды по просёлочной дороге, если не срезать через овраг. Роберт давно знался с Сэмом: они вместе участвовали в местных конных соревнованиях, помогали друг другу в тяжёлые зимы, когда корма едва хватало, и даже в ссорах умудрялись сохранять уважение.

Дед пригласил гостей на чай, усадил за деревянный столик около высокого дуба — того самого, под которым бабушка Гвен когдато развешивала сушиться травы. Тени от ветвей ложились на столешницу причудливыми узорами, и казалось, будто время здесь течёт медленнее. Мне дед велел принести мёд, только что испечённый хлеб и фарфоровый сервиз, который бабушка покупала лет двадцать назад. Роберт хранит его как единственное напоминание о Гвен после того, как её не стало: на чашках — тонкие золотые ободки и едва заметные розовые цветы, такие хрупкие, что, кажется, одно неловкое движение — и они исчезнут, как и всё, что осталось от прежней жизни.

Мы принялись пить чай. Разговор шёл неторопливо: про погоду, про то, как нынче рано зацветает клевер, про жеребёнка, которого Сэм недавно взял в обучение. Кайл ел хлеб с мёдом так, будто это самое вкусное, что он пробовал в жизни, и время от времени поглядывал на меня, будто ждал, когда я снова заговорю.

После того как мы с Кайлом наелись, мне пришла в голову мысль показать мальчику Грома. Мы зашли в конюшню. Пахло сеном, тёплой шерстью и чутьчуть — смолой: дед недавно чинил перегородку. В полумраке стойла Гром стоял, слегка наклонив голову, будто прислушивался к нашим шагам.

— Гром очень умный конь, но своенравный, — тихо сказала я, чтобы не спугнуть его. — Дедушка не всегда разрешает к нему подходить, когда я одна. Говорит, что у Грома свой характер, и его нужно уважать. Но иногда я нарушаю его запреты. Прихожу и расчёсываю ему гриву. Он сначала фыркает, будто недоволен, а потом замирает и даже чуть наклоняет голову, будто ему приятно.

Кайл замер, не сводя глаз с жеребца, и прошептал:

— Он такой огромный… А он не укусит?

Я улыбнулась и покачала головой:

— Если не делать резких движений — нет. Он скорее толкнёт носом, чтобы показать, кто тут главный.

Я подошла ближе, протянула ладонь, чтобы Гром мог понюхать, почувствовать мой запах, убедиться, что это я. Он фыркнул, выдохнув тёплый воздух, и слегка коснулся пальцами моей ладони жёсткими губами.

— Видишь? — тихо сказала я. — Он просто проверяет.

Кайл осторожно шагнул вперёд, остановился в паре шагов от стойла и протянул руку, будто хотел дотронуться, но боялся.

— Можно? — спросил он, глядя то на меня, то на Грома.

— Сначала дай ему привыкнуть к тебе, — ответила я. — Просто стой спокойно. Пусть он сам решит, хочет ли знакомиться.

Гром медленно повернул голову, посмотрел на мальчика тёмным, глубоким глазом, будто оценивал, можно ли ему доверять. Секунды тянулись долго, и в этой тишине было чтото особенное — будто весь мир сжался до этого уголка конюшни, до запаха сена, до тихого дыхания коня и взволнованного взгляда Кайла.

Наконец Гром сделал шаг вперёд, вытянул шею и осторожно коснулся плеча мальчика тёплым носом. Кайл замер, а потом вдруг расплылся в широкой улыбке, будто случилось чтото невероятно важное.

— Он меня понюхал! — прошептал он, будто боялся спугнуть этот момент. — Он меня понюхал, представляешь?

Я кивнула, чувствуя, как внутри разливается тихое тепло. Впервые за долгое время я не просто рассказывала о своей жизни — я делилась ею, и ктото слушал, ктото видел в этом не просто слова, а целый мир.

— Хочешь, я покажу, как правильно расчёсывать гриву? — спросила я. — Только очень медленно и аккуратно. Гром любит, когда с ним разговаривают.

Кайл закивал так энергично, что даже смешно стало.

— Да! Очень хочу!

И пока мы стояли рядом, пока я тихо объясняла, как держать щётку и как следить за тем, чтобы не дёргать волосы, мне вдруг показалось, что эта ферма, этот дом, эти лошади — всё это понемногу становилось не просто местом, куда меня привезли, а местом, где я могу быть собой. И где, возможно, у меня даже появятся друзья.

— А где твои родители? — осмелилась спросить я, сама не зная, зачем задала этот вопрос. Наверное, просто хотелось понять: может, не только мне бывает так тяжело, когда мир вдруг становится слишком тихим и слишком большим.

— Мамы не стало год назад, а папа — предприниматель. Сейчас в НьюЙорке. Я его не видел уже полгода. Вообще он редко здесь бывает. Сэм — его брат. Фермер. Папа говорит, чтобы Сэм перебирался в крупный город — там перспектив больше, но дядя любит свою ферму, — рассказывал Кайл, и голос у него звучал ровно, будто он столько раз повторял эти слова, что они уже перестали резать. Но в глазах всё равно мелькало чтото: не обида, а скорее тихая усталость от того, что важные люди всегда гдето далеко.

Я кивнула, не пытаясь подобрать какието особенные слова. Иногда самое правильное — просто слушать.

— Мои родители погибли, когда мне было девять. Теперь я под опекой дедушки. Уже пять лет здесь, — тихо сказала я, и вдруг поняла, что произносить это вслух больше не так страшно, как раньше. Слова не рассыпались в тишине, не повисали тяжёлым грузом — они просто легли рядом с его словами, и получилось, что мы оба не одни в своей тишине.

— А ты, наверное, около года здесь? — поинтересовалась я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно, будто это обычный разговор про погоду или про лошадей.

— Прошлым летом приехал после окончания школы к Сэму, так тут и остался, — ответил Кайл и слегка пожал плечами, будто сам до конца не понимал, как так вышло, что лето превратилось в целый год.

— Окончания школы? — удивилась я, ведь выглядел Кайл очень молодо, почти как мальчишка, который только вчера перестал играть в прятки за стогами сена. — А сколько же тебе лет?

— Мне девятнадцать , — сказал он и тут же улыбнулся, будто ждал, что я снова удивлюсь.

— Мне четырнадцать, но я на домашнем обучении, — ответила я, и в этом тоже не было никакой драмы — просто факт, такой же обычный, как запах сена или скрип половиц в конюшне.

— Я тоже думал пойти в колледж, вернее, так хотел мой отец. Однако я не хотел ехать в НьюЙорк. Мне по душе здесь. Может, когданибудь я всётаки решусь на этот шаг, — произнёс Кайл, глядя кудато в сторону, будто пытался разглядеть в будущем не город с высокими зданиями, а эту самую конюшню, поле и озеро, где всё понятно без лишних слов.

Мы помолчали немного. Гром тихо переступил ногами, будто напоминал, что он тут, рядом, и жизнь идёт своим чередом. Я протянула руку и легонько провела ладонью по его тёплой шее — просто чтобы почувствовать, что есть чтото настоящее, тёплое, живое, что не исчезнет от одного неловкого слова.

— Знаешь, иногда кажется, что взрослые всё решают за нас, — сказала я, не глядя на Кайла, но чувствуя, что он слушает. — Куда ехать, где учиться, что делать дальше. А потом вдруг понимаешь, что самое важное — это то, что ты сам выбираешь, даже если выбор совсем маленький. Например, остаться здесь и учиться понимать лошадей. Или просто сидеть у озера и смотреть, как солнце садится за холм.

Кайл кивнул, будто эти слова попали точно в то место, где у него внутри чтото сжималось от непонимания и тревоги.

— Да, — прошептал он. — Иногда хочется, чтобы ктото просто сказал: «Ты можешь остаться. Тут тебе хорошо».

Я улыбнулась — на этот раз чуть шире, чем раньше.

— Тут тебе хорошо, — тихо повторила я. — И знаешь, я рада, что ты остался. Потому что теперь мне есть с кем расчёсывать Грому гриву. И есть кому рассказать, как он фыркает, когда ему не нравится щётка.

Кайл рассмеялся — легко, искренне, и этот смех, казалось, разогнал остатки неловкости, которая ещё витала между нами.

— Он правда фыркает? — спросил он, уже снова глядя на Грома с тем самым восторгом, который бывает только у тех, кто открывает для себя чтото новое.

— Ещё как, — кивнула я. — Но если делать всё медленно и разговаривать с ним, он потом даже голову наклоняет, будто просит ещё.

И мы снова взялись за щётки. Я показывала, как правильно вести по шерсти, чтобы не дёргать, как тихо говорить с конём, чтобы он слышал не слова, а спокойствие в голосе. Кайл старался повторять каждое движение, и в его старательности было столько искренности, что мне хотелось улыбаться без остановки.

А где-то снаружи, за стенами конюшни, шумел ветер, качались ветви дуба, и дед с Сэмом всё ещё сидели за столом, допивая остывший чай и разговаривая о чёмто своём, взрослом. Но здесь, в полумраке стойла, пахнущем сеном и лошадьми, у нас с Кайлом был свой маленький мир — и в нём хватало места и для тишины, и для разговоров, и для того, чтобы просто быть рядом, не боясь, что тебя не поймут.

Одиночество — это не когда тебе не с кем поговорить. Это когда ты перестаешь верить в собственный голос. Ты произносишь фразу и слышишь, как она падает, не встретив сопротивления чужого дыхания. Слова становятся бумажными, плоскими. Они не отражаются ни от каких глаз, поэтому теряют цвет.

Я замечаю, как пыль оседает на книгах. Раньше я этого не видел — она смахивала ее движением, которое казалось небрежным, а теперь я понимаю, что это был ритуал. Я пытаюсь повторить это движение своей рукой, но у меня получается лишь грубое стирание. Пыль — это время, которое никто не тревожит.

Самое странное — это зеркала. Я перестала в них смотреться, потому что там, за стеклом, стоит чужой человек. У него мои глаза, но в них нет той искры, которая зажигалась, когда я смотрел на нее. Я боюсь, что если посмотрю слишком пристально, то увижу, как он начинает таять, как теряет контуры.

Иногда, просыпаясь среди ночи, я слышу, как дом дышит. Он скрипит половицами, пытаясь приспособиться к новому весу, к новой походке. Он помнит, как мы ходили по нему в три голоса, и теперь его деревянное нутро путается, ошибается ритмом.

Потеря — это когда мир вокруг тебя продолжает вращаться, но ты чувствуешь, что его ось сместилась на пару миллиметров. Никто, кроме тебя, этого не замечает. Дни идут своим чередом, солнце встает на востоке, но оно светит холоднее, потому что теперь ему не на кого падать.

Я поняла,что не пытаюсь никого вернуть. Я пытаюсь вернуть ту версию себя, которая умела быть счастливой в этом доме. Я открываю шкаф и вдыхаю запах платьев, которые мама оставила. Они пахнут не ею, они пахнут тем летом, когда мы были вместе. Это разные запахи. Это как искать воду в пустыне и находить только мираж — он кажется реальным, пока ты не протянешь руку.

Одиночество наступает не тогда, когда уходит человек. Оно наступает тогда, когда уходит смысл. Когда ты перестаешь понимать, зачем ты смотришь на закат, если некого взять за руку и сказать: "Смотри".