Kitabı oxu: «Я помню»

Глава 1. Тюремные младенцы

Июль 1952 года. Женская тюрьма. Больница. Крики роженицы, мягкий успокаивающий голос акушерки. Крик ребёнка. Девочка!

Угораздило же меня родиться в том месте и в то время.

Родилась я слабым, болезненным, синюшным ребёнком.

Из достоинств – огромные голубые глаза и неумение плакать.

Недостатки – кривые ножки и вероятность умереть в любую секунду.

Для кого - тюрьма, для меня – мать родна.

ВЫходили меня тюремные врачи и медсёстры, выкормили.

Мама моя, по своему гражданскому временному статусу советской заключённой, обязана была соблюдать тюремный режим, шить со своими товарками по бараку что-то по заказу Советской Армии и не баловала новорожденную своим постоянным присутствием.

До года я росла под присмотром больничной нянечки, у которой нас было несколько малолетних и, я бы сказала, маломесячных и малонедельных питомцев.

Почему родственники не забрали меня на волю, не знаю. Возможно, боялись не справиться с хилостью и синюшностью внучки-племянницы в трудные несытные времена.

Март 1953 года. Умер всеми любимый и ненавидимый Иосиф Виссарионович Сталин.

Убитые горем женщины – временные жилицы какого-то там тюремного номерного почтового ящика – рыдали в голос, не зная, как страна будет жить дальше без своего великого кормчего.

Холодное лето 1953-го – фильм про таких, как моя мама.

Её, а вместе с ней и меня, освободили по какому-то там приказу в июле этого года и дозволили отправляться на все четыре стороны за воротами тюрьмы.

Маму интересовала только одна сторона, маленький городок в Тюменской области в двухстах километрах от тюремных ворот.

Шли несколько дней. Добрые люди давали измученной нелёгкой дорогой женщине с годовалым ребёнком картошку, хлеб, воду.

Мы добрались до этого городка.

Я, молчаливый, неплаксивый, тихий ребёнок с почти прозрачной бледной кожей, вызывала у соседских кумушек неподдельную жалость.

"Ой, Нюра" - вещала сердобольная соседка тётя Тоня - "Не жилец твоя девчонка. Глянь, даже не плачет, глазёнками хлопает и молчит. Мордашечка бледненькая, ручки-ножки как спички. В чём только душенька держится?"

Мама гнала этих кликуш - вестниц несчастий: "Иди, Тоня, домой, смотри за своими ребятишками. А моя выживет! Не для того я ее там рожала, чтобы здесь похоронить."

Слова "тюрьма" и "зона" никогда не произносились в нашей семье. О своём месте рождения я узнала в шестнадцать лет от сестры первого маминого мужа, танкиста, погибшего при переправе через Волгу под Ржевом в самом начале Великой Отечественной.

- Мама, - спрашивала я - Как ты это перенесла? Беременность и роды там, где женщине априори быть нельзя? Кто меня кормил? Сколько времени ты проводила со мной? О чём ты думала?

- Знаешь, - отвечала мама - Там тоже люди. Они такие же, как на свободе: плохие и хорошие. Хороших больше. Я была в категории "мамочек". Для этой категории был специальный распорядок дня. Утром я приходила в больничный корпус, кормила тебя, нянчила. Потом шла на рабочее место. Три раза в день я была с тобой. К нам, Мамочкам, было особое отношение - уважительное, как от зэков, так и от охраны.

За детьми был уход как в нормальных яслях и детских садах на воле.

Вот только материнская ласка и внимание были дозированными. Никто по ночам не подходил к детской кроватке спящего ребенка, не смотрел на него любящим взглядом, не поправлял сползающее одеяльце с маленького, беспомощного тельца.

Говорят, мама любила меня больше всех своих детей. Наверное, это от того, что не смогла дать любви в полной мере в первый год моей жизни.

Чувствовала ли я себя недолюбленной? Да, чувсвовала и чувствую сейчас, когда мама уже давно на небесах. Но вины ее в этом нет. Она прожила нелегкую жизнь и прошла испытания, которые нормальные люди не пожелают злейшему врагу. Моя мама в моих глазах герой, не сломленный жизненными бурями и ураганами.

Очень сожалею о том, что не смогла дать ей всю любовь, внимание и тепло, которые она заслуживает.

Вероятно, все мы, рожденные в местах заключения, всю жизнь испытываем последствия дефицита нежности и материнской любви.

Во время прибывания в тюремной больнице и яслях, по мнению современных психологов, я получила чувствительную детскую травму и долгое время боялась людей в военной форме. Я была уверена, что в их присутствии нельзя разговаривать, шуметь, двигаться.

Эту травму я изжила самостоятельно, но так и не поняла, откуда она взялась у годовалого ребёнка, который не знал, ни что такое шмон, ни что такое тюремный режим.

Глава 2. Время абсолютного счастья

Небольшой уральский городок.

Улица из старых двухэтажных, восьмиквартирных домов по двум сторонам дороги, по которой крайне редко проезжали машины. Пятидесятые годы двадцатого века.

Мне пять или около того лет и отрывочные самые яркие воспоминания того периода.

Наша семья живет в трёхкомнатной квартире на двух хозяев.

В дальней комнате живёт тихая женщина - аптекарша, которая иногда достаёт из шкафчика со стеклянными дверцами одну из нескольких прозрачных бутылочек с круглыми витаминками размером с хорошую горошину и угощает нас, соседских ребятишек.

Витаминки в каждой бутылочке разного цвета. В одной-только голубые, в другой – розовые, в третьей – ярко-жёлтые. Это было очень красиво на наш детский взгляд. Яркие цветные горошины создавали ауру праздника и напоминали миниатюрные стеклянные ёлочные шарики.

У этой женщины была взрослая дочь с потрясающим именем – Стелла. Стелла была стилягой, так говорили взрослые. Она носила яркие платья с пышной нижней юбкой, длинные по локоть полупрозрачные перчатки и широкий яркий пояс на талии. Нам она казалась необыкновенной красавицей.

В двух других комнатах жила моя семья: мама, папа, старшая сестрёнка-погодка и я.

Кроме этой четвёрки к семье принадлежали ещё две, мои совсем старшие сёстры, но в силу своей взрослости, они где-то вели свою независимую от нас жизнь и изредка приезжали повидаться.

В один из таких приездов, желая помочь маме с уборкой квартиры, они нашли под тканным вручную половичком, припрятанную котом дохлую мышь.

Визг, писк, прыжки на высоту дивана и стульев. Мои самые старшие сестры морально опустились в моих глазах, по шкале уважения младших к старшим, приблизительно на два деления. Это всего лишь маленькая серенькая мёртвая мышка, почему столько шума и чем она могла напугать взрослых девушек?

Подошла, присела на корточки над серой покойницей, взяла трупик за лысый хвостик, подняла. Визг усилился. Обеспокоенный кот выглядывал из- под стола, в надежде, что добычу положат назад под половичок, но его чаяния не сбылись, я отнесла её в туалет и выбросила.

Как называлось то место, которое сейчас зовут туалетом?

Не было тогда в ходу слова «туалет». Уборная, вот как это называлось. Наша уборная на втором этаже. Это что-то деревянное на котором можно сидеть и деревянный короб, по которому всё, что из нас выходило, валилось вниз в выгребную яму. Ассенизаторская машина, которая приезжала по графику, откачивала это вонючее месиво. Сейчас думаю, что эта яма на улице, закрытая рукотворным и тоже деревянным настилом, издавала соответствующий запах, но не вызывала у прохожих каких-то негативных ассоциаций. На нашей улице это было нормой.