Kitabı oxu: «Я утоплю вас в своей нежности. Часть 1»

Глава 1

Во рту пакость, сушняк, тело - словно только пришили. Вчерашний день пропит. Солнце за окном, на полу моей комнаты везде собачье говно. Трамваи по 9-ой Советской навязчиво стучат: «И-дём. По-ра.» Висит, тягостно давит в треснувшей голове крик женщины на Суворовском: «Маша! Маша! М-а-а-а-аша вернись!» Умираю. Туалет, ванна... Не легче. «Бомж-отель», блядь! На столе — перевернутая пивная банка, пакеты из-под вина, блестящая обёртка от мороженого. Мне ночью хотелось сладкого?..

Водки нет... Странно. Мне казалось: еще ночью, с расчетом на утро, взял литр. Посмотрел у кровати, у кресла. Дэвид, решив, у меня появилось желание поиграть, весело ворчит и кидается.

— Подожди, сейчас найду и пойдем гулять.

Этот глагол он знает. Ворчит и лупит хвостом. Плохо. Надо опохмелиться. Верчу головой. Нету водки! Но оставалась же!.. Растеряно открываю холодильник и.. трясущимися руками достаю початый литр. Живу, сука!

Ругаюсь на Дэвида:

— Подожди, блядь, сейчас пойдем!

«Блядь» действует на него магически. За секунду исчезает под тахтой, лишь толстый, коричневый в разводах хвост колотится по полу. Есть чистый стакан?! Верчу мутной головой. Откуда?! Последний раз мыл посуду неделю назад. Иду споласкивать грязную, с прилипшим томатным соком емкость в ванную. В ванную — ближе (до кухни ещё семь метров).

Наконец-то. Наливаю треть стакана водки, взбалтываю остатки сока в пакете. Задерживаю дыхание и глотаю, быстро запив теплым соком. Тьфу! Черт! Какая гадость! Выплевываю хабарики, кинутые вчера в пакет. Водка приживается постепенно: перестает болеть голова, успокаивается давление, проясняется мысль, оформляется улыбка. Я снова я. Еще один — и состояние закрепится.

Вошел! Топ-топ. Поехали. Надеваю на собаку ошейник и идем гулять. Не хочу видеть соседей - выходим по черному ходу. Колбасит, мысли путаются, не хочется поддерживать неожиданную светскую беседу.

Во дворе тень. Солнце не мешает, не слепит — тихо прилипло к стенам «колодца». Дэвид ссыт сразу на выходе из парадной. Тащу его дальше. Не упираясь, перебирает лапами за мной, мочится, оставляя пунктирный мокрый след. Второй двор. Отцепляю - устраивается срать у колеса джипа. Наплевать! Есть пакеты — уберу.

Сосредоточенно обнюхивает углы, машину, следы других собак. Достаю сигарету. Водка полностью прижилась, надо закурить. Затягиваюсь. А-а-а... блин! Чуть не вывернуло! Пустой желудок вытолкнул дым, согнуло от спазма. Еле докуриваю сигарету и нагибаюсь, чтобы убрать.

Дэвид радостно вертится рядом. Предполагает, что хочу понюхать какашки. Острый запах теплого дерьма ударяет в нос, язык вылетает в тошноте. Черт! Слёзы, блядь! Не вижу ни хуя! Еле-еле, не дыша, соскабливаю фекалии и выкидываю пакет в помойку. Всё!

— Идем кушать! — делая акцент на слове «кушать», иначе хрен загоню обратно.

«Кушать», так же как и «гулять», знает и, опережая, несется на четвертый этаж. Добегает до квартиры, ждет пару секунд, возвращается ко мне, преодолевающему второй этаж. Пауза. Снова наверх. Мне бы, Дэвид, твою энергию...

В квартире он несется стремглав к миске. Лупит по ней лапой и с нетерпением смотрит на меня.

— Сейчас-сейчас!

Беру его посуду и ухожу на кухню. От такого немыслимо активного утра действие алкоголя пропадает. Надо добавить.

Кладу геркулес, приношу Дэвиду и, пока он наконец занят, наливаю добавку. Чудесно! Захотелось есть. Хорошо — желудок проснулся. Но дома ничего, что можно быстро приготовить. Варить или жарить не в состоянии. Куплю что-нибудь пожрать и еще, пожалуй, литр. Впереди пара выходных, деньги есть — все условия.

В магазине, где криво улыбаются знакомые продавщицы, беру пол-литра водки, пиво, стрёмный шашлык и чипсы. На улице тихо. Утро субботы — прохожие неприятны своей размеренностью. Их мало. Пряча свои невыспавшиеся лица, люди стремятся скрыться в парадных.

Захожу в первый по ходу двор. На скамейках у парадной сидят пятеро — советские застиранные рубашки, рваная не по размеру обувь, хоровод грязных пакетов, наполненных пустыми бутылками, газетами, в целом, хуй знает чем. Грязными трясущимися руками передают дешёвый портвейн по кругу. Смакуя пойло, каждый непроизвольно дёргано смотрит по сторонам – не дай Бог отберёт кто. Утренняя водка бродит во мне. Голова легче и веселее. Хочется попиздеть. О чём-то очень важном попиздеть. Подхожу прошу прикурить.

— Вечеринка в разгаре?

Самый бодрый, окинув меня быстрым взглядом и оценивая возможности, радостно осклабился:

— Ну! Вот, сидим с братвой. Вино будешь?

Бодрый кивнул на кочующую «ноль семь». Лица собутыльников напряглись, разговор застрял. Один заёрзал нервно сплёвывая, другой вскочил, разминая не слушающиеся ноги, третий закачался из стороны в сторону, четвёртый просто замер.

Я поспешил прояснить ситуацию:

— Не-не! Спасибо, у меня своё!

Достал бутылку «Туборга» и остатки водки. Протянул ближайшему ко мне пол-литра и предложил:

— Давайте-ка водочки поднакатим!

Лица посветлели, членство в клубе оформлено. Предыдущая тема закрыта, все погрузились в веселую суету, связанную с поиском стаканчика, разделением закуски и «гамбитами» по скамейке, чтобы уступить мне место. Сидим. Никто не требует от меня развернутого представления или рассказа о себе.

И в этом прелесть таких компаний: уважение чужого желания не распространяться о себе, право на инкогнито. Оживает еще одна история болтуна, развлекающего эту компанию, видимо, не первый раз. Какая-то Оля, какой-то Вова с утра поехали по грибы... По пути выпили всё, что взяли, и, не дойдя до леса, поехали обратно. Отодвигаюсь – резкий, приторно мерзкий запах тухлой рыбы, производная гниющего тела, выдёргивает и отрезвляет. Что я делаю среди этого сброда? Интеллигентный полудомашний мальчик с высшим образованием, закончивший театральный институт! Куда проебались пять изучения макроэкономики (Моховая, ЛГМИТМиК), зарубежной литературы и театра, теории драмы?.. Где тот мальчик, делавший массовые праздники: детские ёлки, Пурим, Хануку для питерской Синагоги, концерт в ДК Горького, собранный из звезд эпохи актёров «Улицы разбитых фонарей», театра «Лицедеи»? Где тот восторженный администратор театра «На Литейном», приглашённый переводчиком по французскому к Патрису Шеро в его питерскую премьеру «Королевы Марго», писавший стихи, сценарии, называемый влюблёнными девушками «Ди Каприо»? Где он?.. Он же вроде потом сидел несколько лет на героине, продав всё из своей квартиры, включая последний стул? Покрылся дружеским забвением знакомых, веривших в него, но ставших навечно его кредиторами? Он же отсидел потом за распространение и стал от безвыходности сборщиком мебели? Он. Точно он. Бухаем – чё! Какие варианты?

Запрокинул голову и вылил полный стакан водки, мимо языка в горло. Ну да. Теперь здесь живу. Да.

Пол-литра закончились, я дал денег еще на половину, добавив немного на сигареты для молчуна Вовы, безостановочно «стреляющего» курево у всей компании. Первоначально хотели отправить за покупками Пашу, как самого смекалистого, хотя при моем заказе, казалось бы, сложно было что-то напутать. Но я был категорически против Пашиной кандидатуры на роль гонца — не хотелось оставаться без «аниматора», поэтому в магазин отправили трясущегося Диму. Колю, вбитого в скамейку и улыбающегося, не рассматривали.

И лишь когда Дима скрылся за углом, Бодрый заметил:

— Можем минут сорок его ждать.

— Да ладно?! — спохватился я. — А зачем тогда отправили?

— Так сам же Пашу не пустил, — напомнил Бодрый.

Обсудили вчерашние новости, и минут через двадцать я психанул. Решил сам идти в магазин, сожалея об отданных деньгах. Но тут из-за угла появился «ходок», направляющийся к нам с отрешенным видом.

— Ну? — накинулся на него Бодрый. — Сколько можно ходить?

Не поднимая глаз, Дима медленно достал из пакета бутылку портвейна, пачку «Беломора» и пустым пакетом вытер мешающую соплю. Всё это Бодрый сгреб и вопросительно посмотрел на меня: доволен ли спонсор выполненным поручением? Спонсор был недоволен. Портвейн я не употреблял ни в каком виде. Молча Дима выскреб сдачу и передал мне. Бодрый, протянувший было за деньгами руку, быстро её отдернул. Обратив внимание на мой недовольный вид и понимая, что Дима накосячил, но непонятно где, он наугад бросил:

— Ты что купил?!

Дима встревоженно и грустно посмотрел на меня. В его взгляде была такая смиренность и готовность понести наказание... Я махнул рукой. Схожу сам. Тут меня остановил Паша:

— За пять минут обернусь! — взял деньги и рванул к магазину.

— Точняк купит! — заверил меня Бодрый. — Надо было его сразу отправлять!

Паша вернулся вовремя – водка кончилась и начинался отходняк. С будуна организм выкидывает странные фортели: чтобы заново опьянеть, надо обязательно дойти до определённой стадии, иначе плохо — трясёт и начинается паника. Это обманчивая грань. Стоит немного переборщить, и вместо гармоничного счастья и уверенности в себе появляется коматоз, изредка прерывающийся на буйство — рубящее и убивающее.

Водка прижилась быстро. Почувствовал, что закусывать больше не надо. Сыт. Разговаривать тоже не хочется — некачественно получается. Пойти куда-нибудь?.. Собутыльники запротестовали, противопоставляя моему уходу перспективы дальнейшего распития. Но я сухо кивнул и ушёл от них «в туман».

То ли выпивка была некачественная, то ли её было слишком много... Не знаю. Но передвигаться мог плохо. Выбрал дорожку с минимальным количеством препятствий, посыпанную песочком и лишенную праздношатающихся граждан. Неторопливо перемещаясь, наслаждался далёкими звуками автомобилей и приглушенными сигналами, дополняющими спокойствие солнечного дня. Редкая для центра города зелень приносила шелест листьев. Казалось, звук спускается по стволам и падает в кусты.

Тянущая тоска мялась в душе. Чего-то смутно хотелось... И самой простой мыслью для удовлетворения этого невыраженного желания стала надежда на знакомство. Знакомство легкое, ни к чему не обязывающее. Чудесной встрече. Встрече с ней. С ней — любой. Я становился непритязателен.

Шел по соединенным между собой дворам незаметным пьяницей. На улицу выходить не хотелось. Облака разорванными перфорированными листами превращались в грязный сбившийся матрас и уползали за крыши. В магазине взял еще пол-литра и, не выбирая долго — шашлык, большую минералку, сигареты и, на всякий случай (мало ли, какая-то встреча состоится), жвачку. Сел во дворе. Закурил.

Надо позвонить маме, но не хотелось, чтобы она поняла мое состояние ранним днем. Можно было и выйти на работу... Шеф говорил: заказы есть. Но только ведь уже настроился на отдых... Успею. Тем более сейчас ситуация складывается в мою пользу: я работник незаменимый, и шеф мне доверяет. Даже предлагал начальником производства стать.

Налил немного. Кусок мяса с палочки. Выпил, закусил.

В тесноте улочки между двухэтажных домов появилась флегматичная болонка, тянущая неоправданно длинный поводок. За ней — пухлый тридцатилетний очкарик с дебиловатым выражением лица. Кивнули друг другу. Он присел рядом. Попили водку, и я прояснил, что уже «без пяти минут начальник производства» в одной крупной мебельной фирме. Потом собутыльник предложил мне съездить с ним туда где якобы «там мне денег должны». Не в силах сопротивляться поехал. Денег там не дали. Я плюнул и ушёл. Солнце окрепло, и день стал размеренно-полным. Вытянул руку, и сразу же, зашипев резиной, остановилась разбитая косолапая «пятёрка». В горле пересохло, адрес выговорил с трудом. Достал сто рублей и сунул водителю. Всё расстояние до моего дома занимало минуты три, поэтому никаких торгов не возникло. Устроился как можно удобнее, растекся в кресле и стал мечтать о том, как спокойно вырублюсь дома.

Доехав до угла с 8-ой Советской, увидел магазин. Вдруг охватила паника от придуманного предчувствия отходняка. Остановив водителя, вывалился из машины. Естественно, «пятёрка» тут же уехала. Купил «Охоту Крепкую», рассчитывая на моментальный эффект. Вышел, открыл зажигалкой и почти залпом выпил холодное, горькое, с каким-то миндальным привкусом пиво. Постоял минуту. Может, это самовнушение, но показалось: приживается моментально. До дома дотяну.

Справа тащился автобус. Можно доехать прямо до парадной, но надо пробежаться. Собираюсь и несусь через дорогу в сторону остановки. «Несусь» — преувеличение. Передвигаю ноги как во сне, еле-еле. Точно что-то невидимое удерживает меня.

Сзади раздаются крики:

— Держите его!

А так как пьяный коматоз характеризуется ещё и трусливой паранойей (здесь сказывается гипертрофированное, присущее часто алкоголикам чувство вины), оглядываюсь.

И с этого момента начинается одна из самых страшных фантасмагорий в моей жизни.

Глава 2

Догоняют двое парней. Поравнявшись, почему-то со смущением говорят:

— Подожди! Остановись! С тобой хотят поговорить!

В их словах нет агрессии. Видно — сами не очень понимают, что происходит. Их подталкивает и заставляет не пускать меня дальше истерический женский голос. Подбегает небольшого роста женщина лет тридцати, с землистым от курения и алкоголя цветом лица.

— Что, сверстницы не дают?! На молоденьких потянуло?! — кричит она мне в лицо. Её трясет от ненависти или, может быть, от отходняка.

— Ты кто вообще? — спрашиваю, оглядывая всю компанию и предполагая их знакомство.

— Сейчас менты приедут — узнаешь! — И, обращаясь к парням: — Ведите его на перекрёсток!

Добровольные дружинники, стесняясь навязанного им статуса, не касаясь меня, синхронно показывают руками в сторону перекрестка, лепечут:

— Пойдём туда...

Урывками оцениваю ситуацию. Урывками — потому что от психоза начинается отходняк, а при нем всё воспринимается отрывочно, и мысли рваные.

Понимаю: сил драться нет. Руки ватные, тело не подчиняется. Бежать, соответственно, тоже не могу. Поэтому... иду вслед за ними.

— Что тебе надо?! — грубо спрашиваю женщину, пытаясь хоть что-то прояснить.

— А ты что, не знаешь?! Не разговаривай со мной! — трясется и брызжет она слюной.

Перекресток. Остановились. Ждем, как понимаю, ментов. Присоединилась еще одна пожилая, так же помятая алкоголем женщина, похожая на ту, которая меня сопровождает. Пожилая суетится, вглядывается пытливо в моё лицо, но моего прямого взгляда не выдерживает и тушуется. Рядом стоит еще один крендель с «Охотой крепкой» в руках. На вид лет тридцать пять. Бухой и активный. Пожилая, понимаю, является матерью моей сопровождающей.

Происходящее напоминает вульгарную семейную драму. Не понимаю фабулу, но она кажется простой и идиотской, поэтому спокойно дожидаюсь с ними ментов, предполагая, что этим всё и закончится. Курю и теряю драгоценное воздействие «Охоты». Отпускает...

Подъезжает «бобик», выходят непонимающие менты. Как и предполагал, их вызвали без особого разъяснения. Немного успокаиваюсь и ещё больше убеждаюсь: сейчас всё благополучно закончится.

— Что случилось? — спрашивает один из ментов у всех стоящих, не понимая, кто потерпевший, а кто преступник. И тут молодая выдает:

— Вот этот подонок, — показывает она на меня, — приставал к моей дочери!

Неприятная новость! Моментально трезвею и теряю дар речи — в прямом смысле. Получается лишь невнятно вылепить:

— Ты что... дура?!

— Тихо, — вмешивается тот же мент. — Давайте по порядку.

Включается молчавшая до этого пожилая алкоголичка:

— Моя внучка пришла из магазина домой...

— Сколько лет внучке? — спрашивает мент.

— Десять! Господа милиционеры, всего десять! А он!..

— Подождите. Разберемся. — И кидает уже в мою сторону: — Поехали.

Совершенно обалдевший, с пересохшим языком выдавливаю:

— Куда поехали?.. — говорю и не узнаю собственный голос, словно он звучит у меня из-за спины. Давление заложило уши, и меня нещадно трясёт.

— Давай-давай! — менты, игнорируя мой вопрос, с нетерпением подсаживают меня в «стакан» сзади «бобика».

Клацнул замок. Раз сбежать я не смог, теперь при любом раскладе доставят в отдел. В принципе, в этом событии для меня нет ничего необычного. Сама поездка не тревожит и не напрягает. Сколько раз меня, бухого, волокли туда и потом, протрезвевшего, отпускали. Но здесь — не обычная пьяная непонятка. Сейчас фигурирует, как я понимаю, ребёнок и разгневанные родители. Это делает моё положение близким к катастрофическому.

Ситуацию до конца не понимаю, но ведь сидел и кое-что помню: там, где объект — ребёнок и есть факт нападения, статус обвиняемого в любых действиях незавидный. Не поверит поначалу никто.

Сижу и молюсь. Менты, бабы и свидетели стоят где-то рядом. Слышу из машины, как те двое парней, ловившие меня, отказываются идти свидетелями. Очень обнадёживающий факт. Значит, ситуация — а они её знают более конкретно — невнятная.

В щель двери видел, как менты что-то объясняли бабам, меня задержавшим. Те покивали и напоследок хлопнули по моей двери, заставив вздрогнуть. Менты сели в машину, и мы поехали в отдел.

Страшно трясло. То ли оттого, что этот автомобиль собирали из минимально возможного количества деталей, то ли так рассчитано — трясти отсек с преступником, усиливая психологический эффект давления. Не знаю, как на кого, но на меня это оказывало именно угнетающее действие. Помимо невнятных обвинений, повергающих в психоз, само это отношение — когда заперт в узкой темной кабине, при малейшей встряске кидает на холодные железные стенки, железо гремит... Ощущение собственной ничтожности сжимает, заставляя признать: ты, сука, человек сраный, и что высшие силы захотят, то с тобой и сделают. Это убивает и деформирует личность.

До отделения ехать две минуты, но они тянутся бесконечно. Перебираю в голове варианты произошедшего, побега и дальнейших событий. Из-за обилия этих мыслей время спрессовывается, и теряю связь с реальностью.

«Бобик» останавливается. Хлопают двери кабины. Шаги. Ключ гремит в замке моей маленькой темницы, откидывая эхо. Дверь открывается.

— Пошли, — сухо, по делу. — Сейчас тебя запрём и будем судить!

Скатыш страха и безысходности поднимается к горлу, парализует. Вылезая, чувствую себя полным отбросом, в отношении которого все правовые условности уже соблюдены: осталось только поставить посередине двора-колодца и расстрелять.

Проводят в помещение. Кратко опрашивают: кто, какого года, где живу. Отвечаю. Опрашивающий капитан так спокоен, что его спокойствие передается и мне. Да, собственно, чего психовать-то? Трясучка затихает.

— За что его?

— Девочку маленькую хотел изнасиловать, — ровно отвечает доставивший меня.

Чувствую: могу прямо сейчас сойти с ума. Эта простая фраза не укладывается и не помещается в моей голове. Поднимается температура, горю и одновременно трясет.

— Да ладно?! — капитан смотрит с любопытством, словно на урода из Кунсткамеры. — Насильник, блядь, что ли?! Девочек маленьких, тварь, значит, любишь?!

Не слышу собственный голос. Нёбо слиплось в засохшем рту с языком, еле-еле что-то выдавливаю.

— Что-что?! — переспрашивает капитан, без злости, но с презрением.

— «Хрень какая-то!» — переводит мой шепот сопровождающий.

— Хрень какая-то — это ты и твоя жизнь! А то, что с тобой будет — это просто пиздец. Сажай его! — резюмирует капитан.

Меня запирают, защелкнув звонкую щеколду камеры с передней стенкой из оргстекла.

Сел на скамейку и стал страшно прыгать, бегать, кричать, плакать — внутри. Снаружи же существовала застывшая мумия с искореженным от алкогольной абстиненции лицом и бешеными глазами. Встал, принялся ходить взад-вперед. При движении как-то уравновешивалось кипение внутри. Стоило присесть — и непонятная сила (сила страха, неопределенности, жалости к себе) подкидывала и заставляла снова двигаться. В голове пульсировала одна мысль: «Что делать?» Она перемежалась с запоздалыми сожалениями: «Почему я не пошел на работу?», «Черт меня дернул пойти с этим придурком!», «Если бы не пил — ничего бы не было!». Грязных, отвратительных красок состоянию добавляла удушливая атмосфера и запахи помещения, в котором я находился.

Запахи перебродившей грязи, пота, страха, сгнившего никотина и мочи... Затхлость такая, точно её держали в плотно закрытой бутылке. Вспомнил: есть сигареты — и судорожно закурил. Едкий горячий дым вгрызался в легкие и, издеваясь над расширенными сосудами, как ни странно, немного успокаивал.

Покурив, сел, закрыл глаза. Запрыгали разноцветные всполохи, голова кружилась резкий озноб. Эффект сигареты был кратковременным, опять забегал по камере. Единственное, что немного отвлекало — мельтешение в дежурной части. Наблюдая за ментами, представлял, что они занимаются моим делом, и за этими мыслями минуты с секундами потихоньку пробегали.

Дэвид один сидит в комнате. Голодный. Не могу об этом думать. Свихнусь.

(Дэвид! Моя настоящая собака! Сейчас, когда прошло почти десять лет, я не знаю: жив ли ты? Умер ли?.. В каком дворе ты бегаешь? Или тебя, любимого моего пса — до сих пор ты приходишь ко мне во сне — забрал кто-то другой… Прости меня! Я знаю, ты не верил, что я тебя бросил. Ты долго ждал меня. Прости, мой верный настоящий друг!)

Около моей двери появился здоровяк-конвойный. Собирался её открыть, но что-то его отвлекло, и он замер у замка, переговариваясь с кем-то. Я терялся: за мной? Нет? Куда? Наконец он протянул руки к замку, и я понял — идем.

— Выходи, — равнодушно процедил здоровяк.

— Куда? — передвигаясь на слабеющих ногах, спросил я.

Дрожь унять был не в состоянии. Трепетал всем организмом, превратившись в одну погибающую нервную клетку. Здоровяк не ответил, лишь показал на коридор кивком головы.

— В туалет можно сходить? — еле выдавил из ссохшегося рта.

Здоровяк кивнул в том же направлении. Прошел в коридор, конвойный легонько направил меня к двери налево. Судя по её замызганному виду, понятно — это туалет. Войдя, обнаружил справа умывальник в крохотном предбаннике и дальше, в такой же тесной секции — унитаз.

Стоял и долго мочился. Сперва от нервов вообще не мог начать, а теперь из меня бесконечно истекала жидкость, вытягивая вместе с собой тревогу.

— Давай быстрее! — зло крикнул здоровяк из коридора.

— Доделаю и выйду! — осмелев, крикнул в ответ.

Тишина. Проглотил здоровяк. Включил воду и жутко обрадовался маленькому обмылку. Вымыв руки, сполоснул лицо, смочил голову и впрок (черт знает, когда я еще попаду к крану) попил. Стало чуть легче. Поправившийся, вышел к здоровяку. С мертвым лицом он показал на лестницу, поднимавшуюся налево от коридора с «собачниками».

Второй этаж. Мент набрал код на двери, отделяющей вход на этаж. Открыл бойкий, коротко стриженный брюнет и флегматично бросил здоровяку:

— А-а-а, это тот?.. Давай-давай!

Его спокойный тон меня не насторожил, даже успокоил. Всё по плану — обычная последовательность... Но я ошибался.

Провели по широкому коридору в предпоследнюю дверь. Комната, как я понял, предназначалась для допросов: стол, пара стеклянных шкафов, стулья — и всё. Рядом со столом сидел светленький улыбчивый юноша. Навскидку выше меня на голову.

— Давай, садись! — с той же интонацией произнес брюнет и опустился на стул напротив.

Светленький смотрел куда-то в сторону. Показалось, они ждут чего-то своего, планируя быстро «отстреляться» со мной. Может, проясню что...

Сзади открылась дверь, и зашел третий. Судя по неизменности физиономий брюнета и светленького — зашел тот, кого ждали. Подошел сбоку и встал. Я повернулся и неприятно удивился: накачанный, гораздо выше меня, неприятный тип.

Бамс! Оглушил хлопок по столу.

— Сюда смотри! — крикнул брюнет. — Рассказывай!

— Что рассказыв-в-вать? — заикаясь, ответил я, от неожиданного хлопка вновь запсиховав.

— Как девочку хотел изнасиловать.

— Вы гоните?.. — пытаюсь собраться, выиграть время и понять, как лучше отвечать. — Вы что мне лепите?! Баба левая докопалась… С утра бухаю! Не понимаю, что ей надо было! Какая девочка?!

— Маленькая. Десять лет, — спокойно ответил брюнет, глядя мне в глаза.

— Вспомнил, ублюдок?! — включился белобрысый.

— Нечего мне вспоминать! Я не знаю ничего!

— И что же ты там делал? — спросил брюнет.

— Пил с одним. Потом собрался домой ехать. Живу рядом!

— Да ты не нервничай так! Ничего пока не случилось. Мы только выясняем. А может быть такое, что ты... — пауза, — Сука задроченная, регулярно детей в подъездах ловишь и лапаешь? — мерзко улыбнулся белобрысый.

— Не-не! Не пришьете! «Манилу» из меня сделать хотите?

— Ну, не «манилу», так педрилу! — заржал белобрысый. — В тюрьме тебя всё равно выебут. Вопрос времени. Ты же сидел — сам знаешь, что за такие дела у вас там…

Смотрел на него, и страх перемешивался с дикой злостью. Понимал, что они лишь провоцируют, выжидая момент для перехода к кульминации. Вдруг в глазах потемнело, боль расколола голову. Качок приложился затрещиной.

— Давай, отвечай! Разлетится будка!

— О-отвечаю! — потерялся я.

Кровь рванула в нос, заколола в сосудах, треснула. Голова хрустела болью. Качок бил хлёстко и чётко. Тяжелая смесь пива с водкой сказалась моментально: голова стала покрываться болезненными «гнойными» трещинами, и с каждой новой вспышкой боль распространялась по черепу, сжимая затылок и придавливая до слез глаза.

Когда бьют и не можешь сопротивляться, становится очень одиноко. Кажется, больше не связан с этим миром — ты совсем один и больше никому не нужен…

— Что вам надо, блядь?! — крикнул я брюнету, понимая: он здесь главный. Даже не смотря на источник боли. Чем, видимо, задел.

Бамс! Заложило и загорелось вдавленное в голову ухо. Открытой ладонью, тварь!

— Что сделать хотел с ребенком? — нарочито спокойно спросил Качок.

Удивился: мне казалось, в его функции не входит размышление. И, как ни странно, его вопрос стер грань необходимого самосохранения. Я решил форсировать события, дабы не ждать, трясясь от ужаса, очередного удара со спины.

— Твоя дочка была? Извини, не знал! — вполоборота повернувшись к Качку, съязвил я.

— Сука! Я тебя сейчас... — и последовала секундная пауза.

Мельком скользнул взглядом по Брюнету и понял: Качок ждет его одобрения. Брюнет отвел глаза от него и посмотрел на меня:

— Зачем схватил девочку? Тебя же бабушка видела! Сейчас опознают — и всё. Давай, пока еще не поздно... чистосердечное.

— Ну! — перебил его, вконец осмелев. — Давай бумагу, буду явку писать. На эту и еще на пару сверху! Давай-давай, я — лох! Всё тебе подпишу!

— Слышь, ты, пидор. Ты че выёбываешься?! — заговорил блондин, перегнувшись в мою сторону через спинку стула. — Тебе жопа полная! Ты хоть понимаешь, что ты, тварь, по уши въёбся?! Мы забьем тебя сейчас до полусмерти, и никто нам ничего не скажет. В отношении такой мрази, как ты, у нас особое указание. Че смотришь на меня, пидор?!

Резало от этого оскорбления и, решив прекратить поток брани, я скорее сделал вид, чем действительно кинулся на него. В ту же секунду сзади за волосы и шиворот меня схватил Качок, до слез загибая голову назад. Светлый ударил в солнечное сплетение; дыхание перехватило, но чтобы восстановить его, уже не мог согнуться — держали. Стул вылетел из-под меня. Быстро обойдя стол, Брюнет с Блондином по очереди ударили по печени и в челюсть, а затем потащили, перекошенного, в коридор.

«Ну, сейчас действительно начнется. На простор выносят».

Так и получилось. Со всей силы втроем приподняв, они вбили спиной и копчиком в пол. Я взвыл. Резкая боль прошла насквозь через пах в живот.

— Фашисты, блядь! — предполагая, словно в детском саду, что от такого оскорбления враги замнутся и остановятся.

Качок осклабился, как тупая собака, и, приподняв ногу, с паузой садиста-гурмана ударил пяткой в пах. Екнуло в животе, возникло ощущение, что кровь потекла по ногам. К страху перед болью добавился новый — могут сделать инвалидом. Я тяжело дышал, смотрел на них и думал: как бы испариться, дематериализоваться отсюда?

Сколько это может продолжаться, даже не представлял, но неожиданно всплыли воспоминания десятилетней давности. Когда-то — кстати, в этом же коридоре — сутки с небольшими перерывами из меня выбивали признание в ограблении соседей. Тогда пристегнули наручниками к трубе. Я сидел и ждал. Двигаться почти не мог — при малейшем движении «браслеты» сжимались, руки немели, кровь переставала поступать. Спустя какое-то время из кабинета выходили опера, били ногами, отрабатывая красивые «вертушки», и уходили. Через полчаса возвращались вновь. На час спускали в «собачник» — и снова... Почти сутки лупили.

Сейчас дело гораздо серьезнее, чем какая-то сраная кража фарфоровых кружек у соседей (кстати, смешная вышла история, чуть позже опишу), и пресс, должен быть серьезнее.

Смотрят. Оценивают. Качок сплюнул.

— Ну че, дьявол, сосать будешь? — улыбается блондин.

— Хочешь попробовать? — бравирую. — Доставай, аккуратно откушу.

Словно так и было!

С размаха — удар в печень. Перехватывает дыхание. По печени удар больной — отдаётся везде и парализует. «Больно! Больно! Мне очень больно!» Но ничего этого говорить нельзя. Блондин и Качок за руки и за ноги поднимают и, подкинув, резко опускают на пол. Удар копчиком отдаёт спереди в мошонку, на пару секунд замыкает позвоночник. Не могу дышать от боли, хватаю ртом воздух. Им весело.

— Как рыба! — смеется Качок.

Боль и беспомощность — родные, самые близкие сейчас существа. Боль — это именно что-то одушевлённое. Не понимаю, как себя вести, чтобы её избежать. Кажется: даже если начну поддакивать и соглашаться непонятно с чем, они всё равно будут бить. Это словно уже решенная и утвержденная экзекуция, которую я должен прочувствовать без права на обжалование. Единственное, неясно — и от этого страшнее всего — как далеко они могут зайти.

Дав мне немного покорчиться и поняв, что основная боль прошла (или я притворяюсь), блондин хватает за волосы, Качок сзади — за ремень. Приподняв мои «остатки» — половина тела от резкой боли выдираемых волос поднялась сама — они волокут обратно в кабинет. Швыряют головой в стул так, что разбиваю в кровь губы о сиденье.

«Я хочу домой! Пусть это всё закончится!»

Резко откинув голову от стула, получаю сильнейший подзатыльник. Встряхнутая голова вновь раскалывается. Боль в затылке и висках давит на череп, в глазах темнеет. Двигаться начинаю хаотично — удар повредил вестибулярку. Машинально поворачиваюсь посмотреть на того, кто ударил. С точки зрения логики непонятно, какая разница, кто это был, но анализирующий рассудок зачем-то хочет это знать — бессознательно копит информацию.

— Вперед смотри, сука! — кричит сбоку блондин.

А с этим приемом буду сталкиваться ещё ох как часто. Самое ужасное — предчувствие, а совсем не сам удар. Поэтому они и хотят, чтобы это было для меня неожиданностью.

— Ну что? — спокойно спрашивает Брюнет.

Еле живым языком отвечаю идиотским вопросом:

— Что «ну что»?

— Давай, рассказывай, сколько детей изнасиловал!

— Да вы ебнулись, что ли?!! — пытаюсь кричать. — Что шьете-то?! Эту залупу себе оставьте!

— Послушай! — по контрасту с моим психозом спокойно говорит Брюнет, чем еще больше заводит. — Может же закончиться всё не так плачевно, если ты нам расскажешь обо всём сам. Конечно, мы еще немного тебя побьем за эпизоды, еще, может, ребята придут, полупят... Но ты живой хотя бы останешься.

— А если нет? — геройствую.

— Тогда будет расследование, будут маленькие потерпевшие. У нас есть «добро», кстати: если у тебя несколько детских «износов», можем и труп повесить... В общем, пиздец тебе тогда полный. Мало того, что от нас выйдешь инвалидом, в тюрьме отъебут, а в результате еще и пожизненное влепят.

Совсем не соображаю. Алкогольный отходняк, соединившись с психологическим месивом, начисто сворачивает голову. Не понимаю, когда и, главное, как это закончится. Остановятся они на моих ответах или продолжат пытать дальше?

В конце концов понял: предполагать бесполезно. Надо отключиться от размышлений и просто следить за ними, чтобы они не запутали и не заставили дать нужные им показания. Тем временем продолжаются крики со стороны Блондина и Качка, летят оплеухи, башка мотается из стороны в сторону. Больно и сильно тошнит. Больше всего хочу остановить эти удары по голове. И муссирую события.

— А ты только здесь такой страшный? — выбираю «симпатягу»-блондина, чувствуя: его можно завести. — Где власть, кореша кругом, втроем дуплить одного — много духу не надо. А дома, наверное, жена надевает страпон и шевелит тебя потихонечку?! У таких как ты, садистов, обычно мозги иные. Ты как мистер Хайд: днем — порядочный мент, а ночью…

Не успел договорить. Удалось: задел. Кинулся, схватив за грудки и отмахивая удар за ударом — в челюсть, в висок, в нос. Качок с Брюнетом без слов подключились и опять «за руки — за ноги» вынесли в коридор.

Еще минут десять они били ногами, и я потихоньку стал отключаться. Тут Брюнет схватил сзади за пояс джинсов, и что-то засверкало в его руке. Не разглядел, но понял — это нож. Вспороли джинсы по шву.

— Щас, Лёша, будем тебя ебать! — первый раз за всё время озвучил прямую угрозу Брюнет. — Потом снимем на видео и отправим за тобой в тюрьму.

Брюнет и Блондин держали на весу и по очереди били. Брюнет в это время сдернул остатки разрезанных джинсов. Перехватило дыхание от ударов и злости.

— Ну всё, пипец, Лёша, сейчас начнется, — спокойно сказал Брюнет.

Я собрался и прохрипел:

— Только унизьте, суки! Найду потом и завалю! — сказал как можно злее. Утрировал злость – было не страшно. Четко понимал: это блеф.

Немного повисел и был аккуратно положен на пол.

— Успокойся. Никто, Лёша, трогать тебя не будет, — услышав интонацию Брюнета, понял: всё закончилось. — Иди, сядь в кабинете, сейчас штаны тебе дам.

Зашел в кабинет. Мне дали какие-то спортивные штаны, пошла совсем другая беседа.

— Давай, рассказывай, как всё было.

Начиная с самого утра, была изложена бессмысленно-пьяная повесть.

— Понятно, — опустил глаза Брюнет. — Естественно, никого из этих собутыльников не найти?

— Почему?! — обрадовался внезапному участию опера, глупо надеясь, что они и вправду начнут разбираться. — Они все на своих местах сидят и пьют. Их на этих скамейках найти несложно!

— Хорошо. А номер машины, которая тебя подвозила, помнишь?

— Нет. Номер — нет. Просто белая «Лада» с круглыми фарами, — засуетился, судорожно вспоминая, что еще можно выудить из событий этого дня.

— Ладно. Давай теперь это всё запишем, и получится, что объяснение с тебя взяли... — Брюнет начал медленно писать, растягивая слова.

Набросав мой рассказ, он дал его подписать и спросил коллег:

— Ну, чего теперь с ним делать?

— А давай в информаторы его возьмем? — предложил Блондин с издевательской улыбкой.

Почувствовав призрачную возможность обмануть их, закивал:

— Давайте! Я только за!

— Да ты гонишь! — обрезал Брюнет Блондина. — Он же бык! Кинет нас.

Афера с карьерой стукача не вышла, но диагноз «бык» порадовал, поднял самооценку.

Глава 3

— Всё, Лёша! Иди отдыхай, — устало завершил Брюнет. — Попал ты, конечно, в полную жопу!

В этой реплике услышал сочувствие. И на том спасибо. Вызванный Здоровяк, не удивившись моему виду, отвел в «собачник», где появился неврастенический парень, и молча запер за мной дверь. Сел на лавку, закрыл глаза. Тело наконец расслабилось. Страх отступил, стало легче, но ясность не проявилась.

К тому же псих яростно ходил взад-вперед, не переставая ругать ментов, периодически кидаясь на дверь и колошматя по ней руками и ногами. Дежурные внимания на него не обращали, флегматично занимались своей рутиной. Их собирали на вызов, перенаправляли, требовали отчеты, заставляли писать объяснительные. Такие персонажи, как теперешний сосед, для них не редкость, и всерьез долбежку в двери и крики никто не воспринимал.

— Есть курить-то? — решил наладить контакт коллега по несчастью.

— Есть, но пара штук всего!

— Давай покурим, мне принесут сейчас. Моя должна подойти, она знает, что я здесь! Точняк сейчас подтянется, — заныл сосед.

Не осталось сил противостоять ещё и ему, протянув одну из двух, сам взял последнюю. Закурили. Он успокоился, присел.

— За что тебя? — больше для проформы, чем из интереса.

Понимая, что рано или поздно придется рассказывать свою историю, подумал: можно репетировать начать сейчас. Тогда считал, что по прошествии времени, из-за частых повторений, притупятся переживания и смогу легко, может быть, даже с иронией, отстраненно живописать события этого дня. Но ошибался. Каждый раз, с каждым новым собеседником, каждым новым повтором я не просто вспоминал всё заново — я проживал этот день с утра.

Сейчас же нехотя обрисовал ситуацию первому слушателю.

— К ребенку кто-то приставал в парадной. Меня, бухого, взяли и крутят на это.

Собеседник оживился.

— Изнасиловали?

— Нет. Вроде нет. Менты мне не говорят, что там произошло. Я так, по обрывочным фразам составляю.

— Плохо дело, — покачал головой собеседник. — А ты откуда здесь взялся?

— Гонишь, что ли?! Я тридцать лет тут живу, в пяти минутах ходьбы от Новгородской, где взяли.

— Я сам-то с Новаторов. Здесь подруга живёт. Тебе надо что-то делать, иначе упакуют надолго!

— И что?!

— Да хрен его знает! Я про себя-то не знаю... А тут ты вопросы задаёшь, — перевернул разговор на 180 собеседник.

Понял: мало толку его слушать , и, отвалившись на «шубу», закрыл глаза. Больше думал как сесть удобнее, чем расслаблялся. «Шуба» резала кожу. Натянув на голову плотную куртку (подарок одной страстной привязанности с рынка), более спокойно облокотился, вытянул ноги и закрыл глаза. Но не тут-то было!

— Пидарасы, у меня на днях приступ был! Мне в больницу надо, у меня врождённый порок сердца! Сейчас кинусь здесь — заебётесь откачивать! Ты что, не слышишь, дьявол жирный?! — бросался на дверь сокамерник.

Какой отдых? Он колотил не останавливаясь ни на секунду, изощрённо посыпая оскорблениями фланирующих по дежурной части ментов. Наконец минут через десять его вопли возымели действие на сотрудников, и к нашей двери подошел знакомый Здоровяк. Встал, равнодушно наблюдая через грязное оргстекло двери за моим соседом. Тот не унимался.

Мент медленно открыл дверь камеры. С ним проникло оцепенение. Медленно приблизился к соседу. Я понял, что будет происходить дальше, и инстинктивно подобрал ноги. Резко, по очереди, правой-левой он всадил две четкие затрещины. Сосед молча рухнул. Здоровяк с непроницаемым лицом посмотрел на него и медленно вышел.

Когда мент ушёл, сосед, усевшись рядом, ничуть не сломленный затрещинами, подытожил:

— Ладно, сейчас главное дождаться бандяк от моей. А потом можно опять им кровь сворачивать.

Я был уже благодарен судьбе за его появление. Наблюдая, волей-неволей отвлекался и забывал о своём. Но тем жёстче было отрезвление, когда сосед замолкал и вновь накатывал ужас и неясность впереди. Начинался мандраж. С нетерпением ждал очередного прорыва соседа. Наконец-то! Он повис на двери и принялся орать:

— Пропустите, суки! Маша, я здесь! — И уже мне: — Приехала.

Поднялся посмотреть на «декабристку». За толстыми спинами ментов отчаянно жестикулировала вполне симпатичная и ухоженная девушка. Еще какое-то время длились препирательства, но соседу был передан долгожданный пакет. Нёбо, язык и горло так высохли, что холодная кола просто прокалывала сухость иголками холодных пузырьков. Перекусили. Распечатали пачку «Петра» и закурили. Сытость сняла напряжение, и мне даже начало казаться, что где-то маячит возможный исход. Всё как-то решится…

— Ладно. Немного сигарет с собой возьму, пакет тебе оставлю. Ты сейчас не вписывайся — у меня своё, — огорошил сосед и вновь направился к дверям.

Следующая истерика затянулась — менты не реагировали. Только через двадцать минут к камере подошел Здоровяк в компании с молодым склизким усачом (из тех, которых постоянно шпыняют в школе) и молча открыл дверь. Одновременно прямыми ударами ног они забили соседа под скамейку и стали с наслаждением всаживать в него крепкие носы своих «хайкингов». Поначалу скандалист орал, через пять минут лишь хрипел. Я не выдержал:

— Вы убьёте его!

— Завали ебало, насильник, — не поворачиваясь, кинул усатый.

И я... заткнулся. Потому что это определение придавило во мне личность. Они всё же перестарались, и укоризненно покачав головой, пришедший дежурный вызвал скорую. Сосед хрипел. Приехавшие пятнадцать минут спустя молодые брезгливые санитары оформили бумаги и забрали парня с собой. Я остался один. С пакетом сдобы, лимонада и куревом, но один.

Наедине с собой, нелепой, страшной, безысходной ситуацией. Камера, где каждый день на протяжении лет тридцати боялись, сходили с ума, искали выход, ловили страшные отходняки от алкоголя и героина, беспрерывно курили, выдыхая ненависть, мочились в лимонадные бутылки, проливая избыток на пол под скамейку, оставляли свой переработанный запах невольные сидельцы, — обступила и спрессовала меня в неодушевленную пакость.

Вновь пойманных нарушителей сажали в соседние камеры. Я же почему-то оставался один. Весёлые алкоголики резвились, орали, протестовали, затихали, слезно просились в туалет, засыпали, а я был вынужден фантазировать, представлять происходящую движуху у соседей. Не за что было зацепиться. Не было ничего моего. Ни фантазии, ни мечты, ни воспоминания — ничего не трогало. Не хотелось развивать и обгладывать. Казалось, потеряны все возможные связи, потеряно прежнее значение всего.

Бессилие угнетает. И твой мир, где ты привык что-то переигрывать, менять, кричать: «Подожди, я перехожу!» — и получать снисхождение просто «за красивые глаза», этот мир неожиданно утратил свою реальность.

Движения затихают. Пьяные спят, выблевав всю свою истерику на ментов и сокамерников. Их утром отпустят, и они смогут, перейдя дорогу от отдела, зайти в магазин «24 часа» и, трясущимися руками схватив холодное пиво, запрокинуть голову и выдуть всю бутылку за минуту, купить вторую и не спеша посасывать её на свободе по дороге домой. Сколько раз так же, почти счастливый, «освобождался», шел домой, ложился спать и начинал жизнь немного заново.

Не скоро. Очень нескоро вернут золотой ключик.

Полудрема... состояние полуотключки... хорошо... девушки... праздник какой-то... Лязгают двери, морщу лоб, открываю глаза, не понимаю, что они видят. На пороге Здоровяк.

— Пойдем.

Я вскакиваю. Липкий холодок от возможных неприятных неожиданностей.

— Куда?

— Повернись, — игнорируя вопрос, Здоровяк держит в руках наручники.

— Который час, хоть скажи?!

— Полдесятого.

Полдесятого?! Это я в ментовке всего три с половиной часа?! Самое страшное откровение. Так изощренно время надо еще не издевалось. В полной уверенности: сейчас ночь, скоро рассвет, допрос и т.п. А оказывается...

Иду перед Здоровяком, направляющим меня. Выходим из дежурки в общий коридор. Повезут куда-то? Экспертиза? Какая может быть экспертиза в моем «деле»? Хрень какая-то! Коридор, коридор, сидят бабы какие-то с ребенком... СТОП!!! Это же те: молодая и пожилая, из-за которых я здесь. На коленях у молодой — девочка, смотрит на меня без страха, скорее с любопытством. Проводят перед ними, доводят до входной двери, останавливают, что-то обсуждая (к Здоровяку подключился еще один конвойный). Время идет — ничего не происходит. Здоровяк берет за наручники.

— Пошли. Возвращаемся обратно.

— Что это было?! — злюсь, не понимая, я.

— Позже поедем.

— Куда?

Молчание. Здоровяк снимает наручники, заводит в камеру.

— Стоп! — говорю, вспомнив, что разбито лицо. — Хочу в туалет.

Здоровяк отводит. Моюсь, оправляюсь. Полегче. В камере — кола и плюшки. Поел немного, запил колой и, откинувшись на «шубу», закурил. Куда хотели отвезти? Не понимаю. Странно это... Бабы эти с ребенком там сидели. Так поздно бедного ребенка допрашивали, что ли?

...Блядь! Какой я дебил! Меня показывали! Провели специально перед ребенком, чтобы она смогла опознать потом... Суки!!! Ведь при таких историях обязательно опознание... А узнать девочка меня не могла бы. Теперь окончательно все надежды на возможное освобождение отпали. Следствие настроено серьезно, раз позволяет себе такие фальсификации.

И всё равно где-то на задворках сознания маленькие розовые молекулы шептали: «Да не волнуйся! Это совпадение. Просто допрос у них долго был, и они ждали оформления какого-то или каких-то указаний. Случайно ты оказался перед ними. Не волнуйся». Совершенно неведомой силой эти молекулы задавили на время депрессивные мысли, и я немного успокоился.

Поев, накурился и даже немного подремал, упершись затылком в мерзкую «шубу». Приснилась комната, Дэвид. Кинулся ко мне с игрушкой: играть, играть! Колотил хвостом и весело ворчал. Очнулся, сердце защемило — сколько меня здесь продержат? Как он там, в закрытой комнате, без еды, в одиночестве? Лучше не прокручивать это без конца — растравливаю себя, зная, что сделать ничего не могу.

С завистью слушаю проснувшихся дебоширов из соседних помещений. Алкоголь трансформируется в сивушную, давящую на мозг субстанцию. Полностью испарился компонент веселья и беззаботности. Встал, походил, отжался от обхарканного пола, сел. Тело не может найти положение, когда можешь сидеть и спокойно отдыхать. Как бы ни сел — все равно неудобно. Если одна рука отдыхает, то вторая болит и ноет. Патологический дискомфорт. Не могу сосредоточиться: только одна мысль появляется, но даже не оформившись, теряет свои очертания и исчезает.

Теперь точно давно ночь. Удалось выяснить: около трех часов. Не хочу ничего, лишь жду утра. Должен прийти следователь, будет что-то (допрос, опознание), когда смогу повлиять, проявить свою волю, высказать мнение... А не, вперившись отупевшим взглядом в уродливо-грязную «шубу», бесконечно задавать себе один и тот же вопрос: как же так случилось? Самое ужасное — это навязанное уединение. Хоть бы посадили какого-нибудь синяка, потрепался бы, отвлекся.

Ночь. Мерзкий, тусклый свет. Вонь, к которой не привыкаешь. Режущая обоняние так, как если бы только что закрыли. Ни звука. Все заснули. Хочется завыть, но это ничего не изменит...

КЛАЦ! Дёрнул с неожиданностью за внутренности звук открывающейся двери. От неожиданности я вскочил и застыл посередине камеры. На пороге стоял следователь. Как я сразу это понял не знаю, но не ошибся.

-- Присядьте,- глухо и невнятно произнёс он,- Старший следователь .., - я не разобрал фамилию. Сел.

-- Ситуация, Алексей, у нас с Вами сложная.

Сказал и завис в проницательной паузе. Не мигая смотрит в глаза. Молчу – жду. Стараюсь не провоцировать события.

-- Я знаю, что Вы не сознались во время, так называемого, допроса у оперов. Хотя на моей памяти немногие остались при своих. Это, безусловно, не главное, но для меня также показатель. Когда долгое время сталкиваешься с циничными убийцами, перестаёшь видеть человеческое во всех. Конвейер своего рода. Понимаете?

Я не понимал ничего. И замотал головой.

-- Воо-оот! – утвердительно протянул следак, словно мы пришли в процессе диалога к какому-то знаменателю. – Но я разглядел. Увидел в глубь, так сказать.

Вновь пауза и прямой, научно-исследовательский взгляд.

-- Можно более внятно объяснить? – с нетерпением попросил я, - Вообще ничего не понимаю!

-- Да-да, конечно! Всё очень просто. Вы свободны.

И снова взгляд. Заебал ты уже! Но! Что ты сказал?..

-- Как это?

После оперотдела не верилось в чудеса.

-- Да… Я тоже удивлён. Причин подозревать Вас в давлении на свидетелей и потерпевшую у меня нет. Поэтому даже не буду возвращать дело на доследование.

Он пододвинулся почти вплотную, обдав меня смрадом не чищенных или больных зубов.

-- Вы свободны, потому что мама девочки забрала заявление.

-- Но ты не надейся на полную амнистию!

Я дернулся назад от неожиданности – рядом со следаком стоял опер Брюнет.

-- Ты у нас на заметке. И если что…

«Да хоть тысяча заметок!» - подпрыгнуло в моей голове. «Я сейчас выйду на улицу и…»

Резкая боль прошлась по затылку. Я открыл глаза. Та же камера, только нет никого. Ни следака, ни опера. Куртка сползла с головы и шуба впилась в затылок.

Портал закрылся. Слезы скомкались и закололи в горле. Закутавшись, попытался вновь заснуть.Очень тяжело, медленно прошла ночь. Началось что-то похожее на утро. Стали приходить, отмечаясь со смены, одни, и другие — свежие, заступающие и принимающие дела. Дежурная часть оживает. Менты ходят с бумажками туда-сюда, а я слежу за каждым их перемещением. И кажется порой: их действие — по моему поводу. Сейчас подойдут ко мне, объявят решение... Но... Ничего не происходит. Нервы не выдерживают, зову дежурного.

— Чего тебе?

Единственное, чем могу обосновать свои действия: хочу в туалет.

— Выведите поссать.

Открывает дверь.

— Пошли.

Не хочу никуда, но это позволяет узнать, который час, и задать вопрос про следователя.

— Скоро должен подойти.

Девять утра, а они ждут его к десяти. Можно сказать, я рад. Есть цель, и не такая абстрактно-далекая. Начинаю ждать следователя, откинув все остальные размышления. Продолжаю беспорядочно ходить по камере. От дверей к стене и обратно. Изредка вижу: кто-то из ментов смотрит в мою сторону. Прижимаюсь к прозрачным дверям и ловлю звуки, жесты, мимику — может, обо мне? Тщетно. Тишина и неизвестность. Тишина — потому что в камеру долетают лишь маленькие отзвуки происходящего в дежурке. Спать уже не могу. Курить не лезет. Кола выпита. Судорожно давлюсь ржавой водопроводной водой. Утро дает небольшую надежду по контрасту с глухой, черной ночью. На что надеюсь — не понимаю, но прихожу к выводу: пусть происходит хоть что-то, даже уже неважно, с каким знаком, лишь бы не это болото.

Прошло, по меньшей мере, несколько часов. Устал ходить, устал сидеть, устал. Сколько ещё таких дней впереди?.. Кружится голова, болит, страшная слабость и полное отупение. Не знаю, куда поместить свое туловище так, чтобы оно не страдало и не ныло. Вдруг к камере подходит мужичок лет пятидесяти пяти в бадлоне, собравшем десятки катышков, пиджаке «80-е». Скользнув по мне взглядом, называет мои инициалы. Судорожно киваю. Сердце колотится. Прилип к двери. Скользнув еще раз, ушел в дежурку. Показалось, у него был участливый тон — может, желание сожаления в голове интонационно складывает в мою пользу любое обращение ко мне. Жду. Проходит где-то полчаса. Становится понятно: он не похож на следователя. Совершенно отрешенно, не думая об условностях, колочу в дверь. Приходит копия вчерашнего Здоровяка.

— Че надо?

— Следователь когда придет?

— Уже пришел. Сейчас вызовет, — с невозмутимым видом разворачивается и уходит.

Значит, этот. Сидим, ждем.

Пожалуй, сейчас могу вспомнить историю моего ареста по подозрению в ограблении соседей по коммуналке. Одним солнечным днем меня забрали в это же отделение. С незначительными перерывами лупасили молодые опера, пристегнув одну руку наручниками к батарее, а другую — к скамейке. Я пытался повернуться, облегчая положение рук, и наручники сжимались на запястье, перекрывая кровь. Руки немели — боялся, отомрут ткани... Хотели признаний в ограблении соседей, у которых, судя по заявлению, украли несколько фарфоровых предметов, хрусталь, что-то еще.

Бьют — молчу. Придумываю несуществующего приятеля, который мог во время своих посещений, пользуясь моим беспамятством под наркотиками, всё это украсть. И верят, и не верят: лупят и ласково уговаривают... Небольшой отдых в камере, снова в кабинет. Крепкий здоровый мужик представляется: зам. оперативного отдела. Всем своим видом проникаюсь субординацией и начинаю разговаривать подобострастно.

Снисходительно выслушивая мой лепет, серьёзным голосом сообщает: «Плохо дело, Алексей». По его представлению, видимо, такое акцентированно-уважительное обращение по контрасту должно усилить эффект новости. «Мы обнаружили твои отпечатки пальцев на месте преступления. Полная доказуха. Ты сядешь». Эта новость бодрит. Понимаю: есть шанс.

А история была вот какая: в моей коммуналке у соседей исчезли вещи и были сданы в соседнюю скупку на мой паспорт. (Зам. оперотдела махал мне распечаткой). По всему ясно — это украл и продал я. Но есть нюанс. Действительно, я ограбил соседей, но каждый раз, когда вскрывал их двери, надевал шерстяные перчатки. В скупке же работают очень ленивые люди, не удосужившиеся проверить, как сдаю вещи. Год назад паспорт куда-то делся. И, продолжая сдавать в скупку вещи, пользовался заграном для идентификации, а работники в чеке указывали данные утерянного паспорта, чтобы не исправлять. По потере же я дальновидно написал заявление. Поэтому, когда опер сказал про отпечатки, понял, они в тупике, и радостно преподнёс историю про потерянный документ. Подержали еще несколько часов и, пару раз отпиздив, отпустили с напутствием: «Мы тебя всё равно, сука, посадим!»

Глава 4

— Давай на выход! — голос выдернул из воспоминаний.

Направо по коридору вошли в комнату-тупик. Посередине стол, слева какой-то темный закуток, справа окно. За столом сидит утренний гость — пожеванный дяденька. Рядом с ним другой, того же возраста, но почище и побогаче одетый. Адвокат, видимо. Поздоровались и затарахтели одновременно. Следователь на чём-то настаивал, адвокат горячо протестовал. Развод этих сраных клоунов, делающих вид честного процесса, был смешон. Но всё же они запудрили мне голову диалогами, и я немного поверил, что сейчас мы будем искать правду.

— Скажите, пожалуйста, как всё было?.. — начал следак. — И что это у вас с лицом?..

В куске туалетного зеркала я видел: всё лицо было разбито.

— Опера веселились.

Следак пристально изучил мои ссадины и глубокомысленно выдохнул.

— Ну да, перестарались, как всегда, — мягко заключил он.

Очевидно — он не против, в принципе, таких методов дознания. Но слишком, по его мнению, они меня отделали. Минус один синяк — и нормально. Словно существует таинственная таблица, состоящая из индивидуальных характеристик задержанного, тяжести обвинения, глубины опьянения, и она прямо пропорциональна количеству ударов, сдавливанию, силе удушения, которые могут себе позволить при допросе.

Тогда, в отличие от адвоката, смотрящего сквозь, показалось, что следак сочувствует. Сочувствовал он, блядь!.. Размышлял: узнает девочка или нет. Сказали ей о разбитом лице или нет. Задав пару незначительных вопросов, стал записывать мои показания. Адвокат сосредоточенно изучал стену, всей сучьей сущностью своей давая понять: мне не надо задавать никаких вопросов! Я понимал — ему на хрен не интересно дело. Денег у меня нет. Личность — никакая. Схема «бюджетный вариант».

С видом кандидата наук, следак закончил перебирать и заполнять бумаги. Дал написать сакраментальную фразу «С моих слов записано верно. Мною прочитано», и отправил обратно в камеру.

— Что дальше? — спросил я.

Он проигнорировал, уткнувшись в бумаги. Меня увели. Ещё час болтался по моему временному убежищу, с которым уже свыкся. Чуть позже, услышав высокие женские голоса, понял — пришли потерпевшие. Вновь вывели в то же помещение. Куртку оставил в камере.

Следак внимательно посмотрел на меня:

— Разве так были одеты?

— Нет, — зачем-то искренне, — куртка была ещё.

— Идите наденьте, — повелел, раздражая своим ущербным видом, следак.

Вернулся в камеру, надел куртку, а когда вернулся в помещение — появились еще двое молодых людей, приглашенные, видимо, в качестве подсадных для опознания. Между собой мы были совершенно не похожи ни по облику, ни по одежде (требование УПК — мы должны быть максимально похожи), тем более что лицо красочно разбито было только у меня. Всплыло в памяти, как лет в шестнадцать, проходя с другом мимо этого же отделения, оказался ровно на их месте. Нас позвали как подсадных. В отделении сидел лысый парень, и нас посадили с ним рядом. Через пять минут ввели какую-то молодую корову, утверждавшую - он её изнасиловал на Московском вокзале. Обладая нервной фантазией, представил: девушка сейчас возьмёт и опознает меня. Сейчас же умолял небо: пусть опознают кого-нибудь из этих двоих! Им всё равно ничего не будет, а мне поможет, возможно, потом.

— Сука, ублюдок! — произнёс, не глядя, один из подсадных.

Прекрасно понимая, что речь идёт обо мне, покраснел, но ничего не сказал. Тут сзади, из коридора, услышал женский голос. Барабаны, туш. Перед нами стояла женщина, с которой я ругался вчера, к ней жалась крохотная девочка, на вид лет восьми. Ребёнок, совершенно не смущаясь и немного кося, с любопытством разглядывала нас. Я с подсадными стоял ровно напротив. И тут стало интересно: как она отреагирует на меня?

Девочка абсолютно равнодушно скользила взглядом по нам троим по очереди. И на её лице ровным счётом вообще ничего не отражалось: ни удивления, ни страха. Вспомнить нечего. Она никого из нас не знала. Если ребёнок врёт, то врёт он по-своему, исходя из своих представлений о том, что надо говорить в тот или иной момент. И всегда это обусловлено позицией родителей: что прилично — что неприлично, что надо говорить — а что никто не должен знать. У детей нет разделения на правду и ложь. Есть правила: говорить надо так-то и так-то. Девочка не собиралась лгать. Ребёнок совершенно спокоен. Ничего ему не угрожает. Девочка даже до смешного сосредоточена. Это игра. Она пришла поиграть в игру, где ей рассказали правила.

Следак зачитал фабулу преступления, и я наконец узнал, в чём конкретно обвиняют. На девочку напали в парадной, когда она возвращалась домой. Мужик схватил её, стал лапать. Она закричала — так как они живут на первом этаже, думала услышат в квартире. Мужик убежал. Спустя же полчаса взяли меня. Бабушка узнала по куртке, в которую я был одет. То есть ни девочка, ни бабушка этого мужика в лицо не видели.

Появилась надежда на счастливую развязку: меня никто не опознает и, извинившись, отпустят. Хрен с ним, можно без извинений. Но у ментов был свой план.

— Скажи, пожалуйста, — обратился следователь к девочке. — Кто из этих трёх дядей вчера напал на тебя в подъезде?

Девочка спокойно посмотрела на нас по очереди. Потом подняла глаза на маму, та ей кивнула. Девочка посмотрела на следователя. Тот кивнул и сделал непонятный жест рукой. Он не показывал конкретно, но я был уверен, что это был какой-то знак. Девочка вновь посмотрела на маму, та сжала ей руку и что-то еле слышно произнесла. Отвернувшись от мамы и почти не глядя на меня, она сказала:

— Вот этот.

Следователь уточнил:

— Мужчина, стоящий посередине? Второй справа?

Ребенок вновь посмотрел на мать и кивнул.

— Так. Подпишите здесь, — сказал следак матери и, уже обращаясь ко мне с адвокатом, — Думаю, мы можем отпустить девочку?

Адвокат закивал, как собачка на торпеде. Следак сделал жест.

— Проводите, — дежурным, стоящим рядом.

Как только дочь и мама ушли, оборвалась единственная связь с надеждой на благополучный исход.

— Послушайте, — воззвал я к адвокату, — Вы же видели, как они жестами обменивались?!

Вскинув на меня удивлённые глаза, адвокат спросил:

— Кто обменивался?

— Вы что, из меня дурака делаете?! — психанул я.

— Тебя вообще убить мало, — услышал сбоку голос одного из подсадных. — Тебя, блять, вообще кто спрашивал?

Следак, сука, с любопытством наблюдал.

— Да таких, как ты... — продолжал подсадной.

— Так. Уведите его. А то тут смертоубийство начнётся, — брезгливо отмахнулся от меня следак.

Злость с тенью бессилия лопнула и заполнила целиком. Подача была такая, словно они уже вину доказали, по приговору назначен расстрел и меня, пусть и обреченного, но надо сохранить до казни.

— Какое на хуй смертоубийство? Я его с говном сожру!

Подсадной, видимо исчерпав запасы своей бравады, что-то пробурчал невнятное в ответ.

Меня увели. Психовал в камере, понимая - всё это были отдельные части спектакля. Задача в целом выполнена. Отвлекли. Замечаний в протокол опознания не внёс. Всё то, что я сказал адвокату, надо было занести в протокол. И тогда на суде можно этим как-то пожонглировать.

В камере стало жутко и совсем пусто. Исчезла надежда на счастливый конец. Впереди лишь долгая и нудная дорога в тюрьму. Заседание об избрании меры пресечения. И… Тюрьма. Надолго. А насколько надолго?.. Вновь стал ходить взад-вперёд.

Паника заполняла тело, словно приход от героина по вене. Колотило — тело превратилось в одну сплошную оголенную струну, вибрирующую от каждого шороха. Осознание: с таким обвинением ты самый последний в этой команде. Самый! Даже к насекомым относятся лучше в тюрьме, чем к насильникам детей. Только ходил и повторял: «Что делать? Что делать? Что делать?» Присев на скамейку, решил наслаждаться, пока есть возможность, одиночеством. Чуть успокоился и вырубился.

Дэвид прыгал, приносил косточку и просил вновь кинуть. Радостно ворчал и лез целоваться. Обнимал его, чувствуя запах грязной шерсти. Он тяжело дышал, прижавшись ко мне.

Разбудил звук открывающейся двери. Клон вчерашнего Здоровяка:

— Собирайся.

— Куда меня?

— В ИВС поедем.

Это, скорее всего, на Захарьевской. Там фсбшная тюрьма и изолятор временного содержания Центрального района. Успокоился: ещё одна хотя бы спокойная ночь. Вывели, застегнув наручники за спиной. Посадили в задний отсек, расположенный как раз над колёсами. Трясло. Приходилось, уперевшись ногой в стену, амортизировать тряску. Ехали чёрт знает какой дорогой. И хотя на самом деле было пять минут езды, получилось — целые полчаса.

Остановились, и по звуку открывающихся больших железных дверей понял: приехали. Криво выполз. Огромный двор-колодец. Кругом специализированные машины. Расхаживают крепкие менты с пиздец какими серьезными лицами. На меня — ноль внимания. Провели на первый этаж. Быстро оформили и подняли по петляющей лестнице наверх, где-то на четвёртый.

Цинично-чистый длинный коридор, толстые непрозрачные с впаянной арматурой стекла. Справа — камеры. Тихо и спокойно. Сопровождающий открыл дверь-отсек, и я зашёл. Две шконки по стенам, стол с приваренной к нему скамейкой, умывальник, унитаз, полочки на стене. Светло-серый перемежается со светло-голубым. Не напрягает, но опустошает. Постирав носки, ложусь на матрас. С остервенением кутаюсь в одеяло — оказывается, замёрз. Словно зародыш, преждевременно выкинутый матерью. Страшно и одиноко. Сжимается сердце и стучит пульс в ушах. Открыл глаза — оказывается, провалился в сон.

Из-за постоянного напряжения стирается грань между сном и явью. После такой дрёмы нет ощущения отдыха. Разбудила открывающаяся кормушка. Обед. Есть не хочется, но беру. В сравнении с дежурной частью здесь глухая, дистиллированная тишина. Заставил себя поесть и стал шататься по камере. Отжался, снова умылся, лёг. Хотя бы меньше психоза. Закрыл глаза, натянул одеяло, стараясь найти в памяти что-нибудь весёлое и светлое. Что ещё?! Лязгает дверь, и у меня сразу же тяжело тянет сердце.

— Собирайся!

— Куда? — психуя, дрожащим голосом спрашиваю.

— На суд. Меру изберут.

— Потом обратно?

— Нет. Потом уже в тюрьму. Давай, поднимайся. Через десять минут выходишь.

Закрыл дверь. Меня словно выскребли, как при аборте. Даже не дали отдохнуть, ублюдки. Теперь — подготовка. В тюрьме надо быть готовым к любому кругу преисподней. С таким обвинением — а моя статья носит название «Развратные действия в отношении несовершеннолетних» — не приходится надеяться ни на снисхождение сокамерников, ни на защиту ментов. Хотя к последним никогда не обращался за помощью, и поэтому не знал о «безопасном месте». Вполне можно было подойти в любой момент и попросить разместить отдельно. Но вместе с тем тюрьма — такая структура, где рано или поздно со всеми встречаешься. И те, кто видел, как клянчишь у ментов помощь, могут когда-нибудь на пересылке, в «собачнике», что-нибудь высказать по этому поводу.

А тогда... Зэки в своём большинстве кипят говном от собственной неустроенности, ущербности и невежества. Им только дай унизить кого-нибудь — желательно за такой косяк, в котором собственное рыльце в пушку. Тот, кто «ломится», обязательно будет растерзан по полной. А у многих в прошлом есть подобный косяк.

Глава 5

Ехал в Смольнинский суд с мутными пассажирами, старательно делая вид, что сплю. Так, мне казалось, у соседей будет меньше желания интересоваться мной. Но они были поглощены собственными заморочками. Один освободился лишь месяц назад и негодовал из-за случайного появления патруля ППС на месте преступления. Другой, хорошо одетый нахоленно не замечал никого вокруг, видимо, был преисполнен значимостью своего существования. Третий, запущенный бомж, тупо уставившись в одну точку, меланхолично почёсывался, образовав вокруг себя свободные места. Ещё двое, скорее всего были подельниками, склонив головы близко-близко перешёптывались, оглядываясь по сторонам.

Закончилась прямая дорога. Машина, кряхтя, повернула направо. «С Суворовского свернули на Моисеенко». Не ошибся. Ещё один поворот резкий налево и уткнулся головой в улыбающегося мне бомжа. Остановка. Суд.

Минут двадцать держали в автозаке, пока конвой готовился к нашей высадке. Резко ухнула дверь.

— По одному выходим!

По очереди спустились в арку, ведущую во двор суда. Разбили по парам, пристегнув друг к другу наручниками, нанизав при этом на единую железную проволоку весь строй. Провели по коридорам в очередной «собачник» и через лёгкий шмон рассадили по камерам.

Меня угораздило попасть с Нахоленным. Я занервничал — слишком независимо он себя держал. В камере тускло светила лампа у двери, возвращая в унылое самосозерцание. Сосед уткнулся в бумаги и, расслабившись, развалился. По его сосредоточенному изучению дурацкой бумажки «Постановление» показалось: он — обычный первоход, пытающийся сохранить лицо в этой ситуации.

— Есть надежда, что отпустят? — не выдержав тишины, спросил я.

Он поднял голову. И, глядя куда-то вбок, с ненавистью спросил меня:

— А это тебя за изнасилование девочки задержали?

Я опешил. «Расслабился, мудак... Куда ты лезешь!?» Что-то промямлил про ошибку, про совпадение, стечение обстоятельств, но сосед не слушал, вернувшись к своим записям. Дал себе клятву молчать.

Подняли через полчаса, последним. Судья быстро спросила данные и, выслушав мои «убийственные» доводы о необязательности заключения под стражу, не выходя из зала на перерыв, огласила:

— Меру пресечения избрать — арест.

В очередной раз маленькая часть во мне отвалилась. Стало тяжело дышать.

— Руки! — равнодушно протянул наручники в клетку конвойный.

Тем же хороводом тащимся обратно.

Выяснилось – едем в отдел, а оттуда распределение по изоляторам. Что ж, к лучшему. Позже в тюрьму попаду. Можно расслабиться. Мыслей никаких. В мозг, по ощущениям, подключили вакуумный насос, и всё содержимое откачали. Место размышлений занимают стук колес, бубнеж соседей и скрип разъёбанной машины.

Подъехали. Останавливаемся на другой стороне — у здания полно машин. На один наручник цепляют Нахохленного с таджиком, по бокам идут двое ментов. За ними — разговорчивые воришки в сопровождении ещё двоих. Замыкаю это шествие, и позади идет крепкая, серьезная девушка-мент. Медленно, вереницей, переходим улицу.

До отдела метров двадцать. Апрельский тихий вечер. Центр Питера. Тихо и по- весеннему нежно. Таджик неожиданно отделяется и бежит вперед. У конвойного ступор. Нахохленный вертит головой. Через несколько секунд, давших таджику возможность выиграть время, один из конвойных, достав пистолет, бросается за ним. Остальные — в странном замешательстве. Мы не двигаемся, стоим на своих местах.

На лицах милиции паника — их и так мало для сопровождения такого количества арестованных, а тут еще и побег. Крепкая девушка рядом со мной от страха даже старается не смотреть в мою сторону. Захоти я убежать — надо было бы просто её оттолкнуть. Уверен: она не очень-то старалась бы меня догнать. У неё фигура не спортивная, а монументальная. Если бы она бросилась в погоню, это выглядело бы как бег памятника за осквернителем.

Дезориентация сковала ментов. Только вышедшие на подмогу из отдела коллеги включили их обратно. Организованно завели остатки «преступников» в помещение. Мы могли разбежаться и поймали б может только одного. Но никто, кроме безумного таджика, не рискнул.

Как его били, беднягу...

Нацепили две пары наручников, чтобы он вообще не мог пошевелить руками. Задрали их наверх и долго, страшно твёрдыми ботинками разбивали голову, ломали тело. Под конец таджик не мог кричать. Поймали его у «Лексуса», водителя которого он уговаривал подвезти. Если бы у него хватило сообразительности выбежать на Староневский, где в этот час бродили толпы, скорее всего, оторвался бы. Мент побоялся бы стрелять, и был таджик у своей малышки.

Через десять минут появился, поймавший его мент — весь красный, с трясущимися руками и бессмысленными глазами. Поймав таджика, он отправился на поиски гильзы. Гильзу не нашел — отчет увеличится еще на пару страниц, лишний геморрой. Уже вконец обессилевшему таджику досталась «призовая» порция пиздюлей от охотника. Мент бил его ногами, руками, старался попасть по наручникам — так таджику делалось больнее: железо тянуло, раздирая кожу и пережимало сосуды.

Нас почему-то держали в этом помещении рядом с ним. Может быть, в целях устрашения. Наручники, обосравшись, с нас снимать побоялись. Так мы прождали минут сорок. Необходимые бумаги были собраны. Погрузив обратно в «Газель», повезли на Лебедева.

По правилам распределения городского ФСИН, мой район — то есть люди, совершившие преступление в моем районе, — был закреплен за тюрьмой на улице Лебедева. В «Кресты» возили из других районов, и я еще туда не попадал. Итак: Суворовский, Некрасова, Литейный, мост, не помню улицу и поворот на Лебедева. Эту дорогу можно узнать с закрытыми глазами. Вот уже несколько лет (в прошлый раз я ехал по ней в 2001 году) она неминуемо раздолбана в хлам, и, проезжая по ней, приходится держаться за гладкие стенки, иначе можно быстро разбить и башку, и жопу.

Первые ворота открываются. Конвойные подходят к будке дежурных тюрьмы и сдают оружие. На территории тюрьмы разрешены лишь наручники. Ну и, может, «маски» могут применять дубинки. Открывается второй заслон, машина въезжает во двор тюрьмы. Чем дольше это длится — тем меньше надежд на другое развитие. Снимают наручники. Мол, «теперь можете бежать сколько угодно».

Четырехэтажное здание тюрьмы из красного кирпича. Впереди, под навесом — вход в тюрьму через полуподвальное помещение. Один за другим мы спускаемся по старым разбитым ступеням. Вторая дверь «орёт» противно и очень громко, пока её держат открытой. Длинный темный коридор. Через равные расстояния — углубленные в квадратные проемы двери камер. Слева посередине — застекленная будка для дежурных. Позади неё помещение, где лежат наши дела. Менты пьют чай, и рядом еще одна дверь — комната отдыха.

Нас выстраивают шеренгой, лицом к будке, и по очереди подзывают по фамилии. Мы должны ответить: имя с датой рождения, статью, по которой подозреваемы, и кто по жизни? Последний вопрос не требует развернутого ответа. Ментам надо лишь знать, кто ты: «обиженный» (тогда надо делать пометку в деле), «красный» (доложить операм — сотрудник прибыл), «мужик» (вообще всем насрать на тебя) или «блатной». Не помню, чтобы кто-то так обозначался, тем более по понятиям только Вор должен объявляться.

Постепенно прибывшие подходят к будке, отвечают, уходят. Меня трясет и знобит. Сейчас надо будет озвучить свою статью, а это тягостное испытание. Представляю, как отреагируют коллеги, ищущие повод поглумиться над кем-нибудь, и менты.

Моя очередь. Подхожу на негнущихся ватных ногах и языком, сросшимся с нёбом, отвечаю.

— Статья? — спрашивает мент и, прочитав в деле, поднимает глаза с любопытством. — Сто тридцать пятая — это что?

Хочу провалиться. Ублюдок! Что тебе надо от меня?! Думаем… Есть выход!

— В кодексе написано, — грубо, сухим ртом отвечаю и, соединив руки в замок, чтобы не видно было, как колотит, отхожу.

Никто не обратил внимания, вроде бы... Заходим в «собачник». Сразу плюхаюсь на скамейку и расслабленно, будто уверен в себе, закрыв глаза, откидываю голову на грязную, много лет не мытую, бледно-розовую «шубу», которая на уровне опущенных рук испещрена следами потушенных бычков.

В углу — грязная, с вечно текущей водой, дырка «очка». Рядом ржавая раковина с краном без барашка. Коллеги потихоньку объединяются. Появляется кружка, кто-то явно готовился: кипятильник, чай. Колотят в дверь. Открывается «кормушка». Голова рабочего цепким взглядом окидывает всех, находящихся в пределах видимости.

— Воды принеси, — просят его, протягивая «полторашку» из-под колы.

— Курить есть? — отфутболивает зэк.

— Принеси сначала, потом дадим! — ушлый сиделец ставит на место.

Рабочий нехотя протягивает руку:

— Давай.

Уходит. В «собачнике» нас человек десять, и вокруг организации чифира сплотилась инициативная группа. Собственно владелец чая, кипятильника и емкости спокоен, не суетится, деланно равнодушен: «Лёша знает, Лёша пожил, Лёша хуй на всё положил». Полосатый, занимающийся всей движухой с баландером (рабочим из хозобслуги тюрьмы), знает, как с ним общаться, и не позволит себя обмануть. Третий — технарь: оголяет провода у лампы или чистит контакты, чтобы, подключив кипятильник, согреть воду для чая. Четвертый в группе — «клоун», просто веселый компанейский парень, развлекающий всех рассказами, естественно, на тюремную тематику.

— Приезжаем мы в Обухово, никто ничего не знает, как на зоне, как чего... Базарим: «чифир-мифир-калорифер». В основном первоходы, конечно: «Щас мы, — кричат, — построим тут карантин!» Туда-сюда, заехали в зону. Смотрим кругом — хуй знает... Дела зачитали, из шлюза выходим, и тут...

— Чего? — кто-то из сидящих первоходов, идентифицируя себя с персонажами рассказа, нетерпеливо подгоняет рассказчика.

— Не «чего», а «что»! — ставит его на место рассказчик. — Ну и тут, откуда ни возьмись — шеренга из «маргаринов»: с одной стороны человек пять и с другой. Кто с битами, кто с палками. Одновременно как заорут: «Бегом, животные! Коровы!.. Подхватили косметички свои! Бегом, пидоры!»

— И чё, вы это хавали? — раздался голос с акцентом из-под стены.

Рассказчик в ярости обернулся:

— А ты думаешь, там поперёк что-то сказал бы?!

— Конэчно, сказал бы, и не только. Сколько мог — поломал бы, — спорит дагестанец с поломанными ушами.

— Да ни хрена бы ты не сделал! Не парь меня! Ты первоход?

— Да, а что?! Это не важно! — кипятится дагер.

— Хватит! — остановил кипеж Полосатый. — Ну? — это он рассказчику, чтобы тот продолжал.

— Убили на хрен весь этап, — без настроения продолжал тот. — Неделю потом кровью ссал. Пятки отбили. Не знаешь, когда это закончится и закончится ли вообще. Медосмотр приходит — все в синяках. Врач осматривает, смеется: «Ну, это лайт еще. Вот в прошлом месяце у вас тут вообще зомби были».

— Это врач говорит?! — снова влезает удивленный дагер.

— Конечно, — не глядя на него, отвечает рассказчик. — Думаешь... Короче, две недели мы на улице тусуемся. В шесть проснулись, вышли и в без пяти десять обратно зашли. Дождь, снег — это в начале марта было — похрену. На проверке не шелохнувшись стоим. Если кто закашлялся или с ноги на ногу перемнулся — потом в каптерку, и убили в мясо. Один раз была ситуация: обосрался один. И так он испугался, что стал вытряхивать говно из штанины в сторону рядом стоящего. Тот не заметил, и после проверки его, охуевшего напрочь, убили ни за что.

— Сильно, — заметил кто-то рядом.

— Не то слово! — завершив на этом рассказ, клоун уставился на открывающуюся кормушку.

Просунулась рука с бутылкой.

— Опа! — Полосатый забрал воду и сунул баландеру пять штук «Мальборо».

Зэк с удовольствием посмотрел на результат сделки и сделался изумительно предупредительным:

— Если там чего понадобится — зовите! А кстати, нет кроссовок сорок второго размера? — закинул удочку зэк.

— Подожди, дружище. Дай с чифом разобраться. Попьем, поспрашиваем, может, что придумаем, — придерживая баландера, сказал Полосатый.

Он прав, потому что дежурящие на «галере» обладают информацией, и если что-то можно в тюрьме достать, то с их помощью сделаешь это точно. По мере передвижения по тюрьме шансы заключить выгодную сделку падают. На этажах работают часто распиздяи с маленькими сроками — могут и кинуть.

Тем временем воду перелили в емкость, и, держа ее одной рукой, второй Технарь присоединил вилку к оголенным контактам. Начался процесс. В «собачнике» стало заметно тише, наблюдали, кто-то поддерживал Технаря. Спустя пять минут (кипятильник был старый) Технарь попросил:

— Замените меня — руки не держат. Кумарить начинает.

Бедняга наркот. Скоро ломка. Не до жалости — у самого впереди черти что! Пока все заняты общим делом, можно не ждать расспросов. Потом соврать, сказав другую статью... Но тюрьма — один большой замкнутый круг. Если ты вдруг пересечешься с человеком, которому соврал, и он об этом узнает — может произойти кипеж с неприятностями. Суть не в самом факте кипежа, а в том, что он произойдет неожиданно, когда совсем не ждешь. И получается: надо все время ждать разоблачения. Это жутко выматывает.

— А чё ему кроссовки нужны? — раздается дребезжащий голос из угла.

Полосатый быстро сканирует прикид спросившего и, сочтя его достойным ответа, говорит нехотя:

— Хочешь свои замутить?

Приоткрываю глаза и, склонившись вправо, пытаюсь разглядеть обувь говорившего. Ага! Почти новый Nike! Полосатый лукавит с безразличием — цену сбивает заранее. Это стоит заморочек. И поиметь за Nike (наиболее распространенного 42-го размера) можно нормально.

Полосатый стучит в «кормушку». Такое ощущение — баландер дежурит у нашей хаты, предчувствуя наживу. С грохотом «кормушка» падает. Он не боится произведенного шума — с ментом всё увязано.

— Чё? — глаза нарочито уставшие. В противоположность своему быстрому появлению, он искусственно безразличен.

— Кроссы, — цедит, сплевывая в сторону, Полосатый.

— Че за кроссы? — так же безразлично спрашивает баландер.

— Нормальные кроссы. Найковские.

— Родные?

— Нет, блин. Двоюродные. Эй, дружище, подтянись-ка! — зовет он хозяина.

Баландер смотрит сквозь «кормушку» на обувь, и никое самообладание не в состоянии скрыть его заинтересованность.

— Че хочешь? — спрашивает у хозяина баландер.

Тут встревает Полосатый: переговоры без посредника в его планы не входят.

— Сейчас, — делает жест баландеру: «подожди».

О чем-то пошептался с хозяином кроссов и, оставив его в отдалении от «кормушки», подходит, что-то говорит зэку. Тот кивает.

— Че, давайте кроссы, сейчас принесу.

Хозяин делает движение, собираясь снять обувь, но Полосатый останавливает его:

— Ты голову не глуми! Неси расчет — всё получишь.

Зэк хлопает «кормушкой».

Всё готово. Чифир сварили, надо, чтобы настоялся. Все, кто помогал и поддерживал, рассчитывая на долю, оживлены. Между собой и с «четверкой» знакомятся, ищут общих знакомых. В нарастающем гаме проходит минут десять, чай разлит.

— Только без сюрпризов, народ! — тихо говорит Полосатый, смотря в кружку и кипешуя чиф.

Он имеет в виду: если есть кто «с прошлым» — пусть сразу скажут, чтобы непоняток не было.

— Мне налейте, пожалуйста, в стакан, — говорит из угла очкарик небольшого роста, чисто, но очень дешево одетый. Тут понятно — «обиженный». Протягивает одноразовый стакан из набора, выдаваемого на этапе. Полосатый, стараясь не коснуться стакана (чтобы не зашквариться), наливает немного чифира.

— Ты откуда? — спрашивает очкарика.

— Из Тихвина. Сюда, на Грибакиных привезли...

(Психоневрологическая экспертиза располагается по этому адресу).

— Ты че, манила? — с ехидцей спрашивает Полосатый.

— Нет. Убийство с жестокостью.

— В каком плане? — спрашивает кто-то рядом.

— Шестьдесят три ножевых, — спокойно отвечает очкарик.

— Ого! — ржет Полосатый. — Не-е-е, не манила! Так... Любитель! Ну ты даешь! Шестьдесят три — это сильно! Не выжил?

Очкарик криво улыбнулся:

— Нет. Точняк.

— Че, ты его «наверняка» бил, чтобы точно не поднялся? — подключился стильный парень справа.

— Да нет. Разозлил он меня сильно, — оправдывается очкарик.

Зэки почувствовали возможность поглумиться. Как глупые дети — надо утвердиться: «есть кто-то глупее, дурнее меня!» И полегче как-то...

— Надо думать! Он, наверное, тебя в нескольких поколениях оскорбил и над мертвым надругался! А?! — очкарик молчал. — А на самом деле он тебя, походу, пидором назвал?

— Не-е-е, я бы тогда...

Он не договорил, мы все засмеялись.

— Что «тогда»? — хохотал стильный. — Сто пятьдесят три ножевых и письку отрезал?! А-ха-ха-ха!

Очкарик понял, что ляпнул глупость.

— Сигарету, уёбок, не дал, — вдруг серьезно сказал он.

В «собачнике» стало тихо. И многое повидавший Полосатый поднял с удивлением глаза.

— За сигарету?! — вполголоса спросил стильный.

— Да он целый блок нес. С «Ленты» шел, — прорвало очкарика.

— И куда ты его ножом? — тихо, вкрадчиво продолжая экзекуцию, спросил стильный.

Все затихли и смотрели на очкарика. Дикое несоответствие было между его внешностью и ужасом, совершенным им. Сидящие в «собачнике» пытались рассмотреть в нем того страшного, безумного Потрошителя.

— Сначала несколько раз в живот, — спокойно начал очкарик, поправляя очки, — потом в шею, а потом... уже как куда попадал.

— Он чё, сильно сопротивлялся? — спросил кто-то.

— Да нет. После первого он обосрался и упал.

— Ты его ножом в живот, а он обосрался? — весело спросил кто-то.

Меня передернуло от этой иронии.

— Ну да.

— Так а зачем так много ударов?

— Да мразь ебаная потому что! — начал заводиться очкарик.

— А ты-то кто тогда?! — вдруг заорал Полосатый. — Ни за хуй собачий человека покрошил! И еще чуть ли не горд этим!

— Я не горжусь совсем, — притих очкарик.

— Кому ты лепишь? — расходился Полосатый. — Я что, не слышу, с каким смаком ты всё это рассказываешь?! Завали дупло лучше своё, Ван Хельсинг, блин!

Кто-то захохотал.

— «Ван Хельсинг» — это сильно.

— А как еще этого придурка назвать-то? — смеясь, кипятился Полосатый. — Ничего святого! Сто процентов еще и свастика набита где-нибудь.

— Так и есть? — спросили очкарика.

Тот закатал штанину — зачернел огромный крест.

— Я же говорил, — сказал Полосатый.

— Хрен с ним. Давайте пить, — сказал владелец чая.

Грохнула кормушка, и появилась улыбающаяся голова баландера. Полосатый о чем-то перекинулся с зэком и скомандовал хозяину кроссовок:

— Давай сюда. Расчёт принесли.

Подлетел к двери, на ходу расшнуровывая кроссовки. Отдал. Тот взамен старые ботинки «расчётом» и что-то сунул почти незаметно в руку Полосатому.

— Сделка? — спросил хозяина обуви Полосатый. — Пакет, чай, сигареты.

Тот кивнул:

— Пойдёт.

— Если что, кричите, — резюмировал довольный зэк и захлопнул кормушку.

Чифир пошёл по кругу. Когда дошло до меня, я предпочел открыть глаза и пригубил — нежели потом отвечать на вопросы, чувствую ли что-то за собой и так далее. Выпили литр. «Найк» угостил сигаретами, и побежали обычные разговоры. Как любят говорить зэки: «Ну вот мы и дома». Где сидел? Откуда сам? Кого знаешь? Чем занимался?

Забавно потом по этапу или в зоне встречать этих вежливых рассудительных ребят, рассказывающих про беспредел с нескрываемой ненавистью и осуждением, а после встречающих тебя уже на должности и дающих команду встретить хорошенько тебя — в том числе из-за того, что видел его совсем другим. Но сейчас все «братаны».

— Как ты, братишка?

— Брат, позволь, я пройду?.. Нету «рандоликов», братуля?..

На шмон! Пошла движуха. Отводят по очереди в помещение с длинным столом, где раздеваемся догола, выкладывая всё, что есть. Сняв трусы, следует присесть три раза, демонстрируя отсутствие чего-либо в заднем проходе. Отбирают деньги, драгоценности, оформляя их на личные счета. Туда же телефоны, все девайсы.

Кто-то умудряется пронести, забрать что-то с собой, несмотря на предосторожности ментов. После шмона не разрешают вернуться в прежнюю камеру — располагают в другом помещении. Что-то оставляется чуть ли не на виду: у трубы, за выступом... Из-за беспечности ментов кокой-нибудь ухарь поднимается в хату с деньгами и телефоном. Профессионалы могут в заднице спрятать так, что сколько ни приседай — не выпадет.

Чем ближе к транзиту, тем больше изнутри разрывает ударами ледяных деревянных молотков, тем больше психую. Усилием воли унять этот колотун невозможно. Руки холодные, пытаюсь их согреть, растирая друг о друга — безрезультатно. Трясёт страшно. При ходьбе ноги вырисовывают непонятные кренделя, и порой не уверен, что они не подломятся при следующем шаге.

Сидим дальше. Куда-то дёргают — скорее всего, к операм. Возвращаются. Видимо, это «внештатные сотрудники» со стажем. По их лицам, когда они возвращаются после беседы, ничего сказать нельзя. Косимся друг на друга, но молчим — без оснований ничего не предъявишь. Хотя порой можно и на шару, и так бывает.

Дверь вновь открывается.

— На выход! — командует уставший мент.

Выходим, и нас направляют направо, в конец коридора. Каптёрка. Тот, который поменял Nike, выдаёт нам белье, матрасы, кружки. У меня мутится в голове. Уже чуть-чуть осталось до подъема в хату и выяснения: кто, за что и так далее. Складываем у стены матрасы и идём в «прожарку». Раньше всё было серьёзно — реально прожаривали вещи, ведь полно попадает бомжей со вшами. Теперь просто душ. Под водой немного согрелся, и озноб прекратился.

Поднимаемся с вещами на второй этаж. Здесь несколько транзитных хат. По понятиям в транзите никто ничего «спросить» не может. «Спросить» — это значит заставить тебя дать отчёт в тех или иных поступках. Если ты не в состоянии грамотно пояснить — последствия могут быть очень грустными. Опять же, по понятиям спросить за жизнь в тюрьме можно, никак не за волю. Но по большому счёту, все эти понятия так размыты, и ничего не стоит грамотно их перевернуть диаметрально. Зная это, психую.

Хата восемьдесят шесть дробь два.

Глава 6

К двери подводят меня и ещё одного высокого кучерявого парня с кисло-тупым лицом. Открываются двери. Проходим. Специально мешкаю и пропускаю вперёд долговязого. При малейшей возможности отдаляю «объяснение».

— Здорово, — произносит сидящий перед нами болезненный наркот с приятными глазами.

Этот — «основной», понимаю.

— Откуда? За что к нам? Вон, клади туда, видишь? — заметив замешательство длинного, показывает ему на свободное место.

Держусь максимально независимо и развязно. Кладу матрас на свободное место подальше от длинного. Тот на «центряке», вытянувшись, отвечает на вопросы. Вокруг наркота сидят остальные и слушают. По лицам — не производят впечатления беспредельщиков, и тем более не тянут на «маргаринов».

Долговязый что-то лепит, рассказывает свою делюгу: убийство, но он ни при чём, какая-то подстава, но он бы и сам убил... Чёрт ногу сломит — пожалуй, как и в любом зэковском рассказе.

Все повернулись ко мне. А я глупо надеялся, что уже слился с обстановкой и про меня забыли.

— А у тебя что, дружище?

— Сто тридцать пятая, — пожимая плечами, глухо отвечаю.

- Это что такое?

Изменение интонации... Потому что начало на 130-ю, как правило, связано с сексуальным насилием, и реакция соответствующая.

— Развратные действия, — отвечаю как можно флегматичнее.

Пауза. Сокамерники переглядываются.

— Ладно, — отводя глаза от меня, говорит наркот. — Давайте заварим-то, что ли.

Понимаю: разговор со мной только начат.

— По жизни, парни, всё ровно? — спрашивает наркот.

Вопрос в большей степени адресован мне из-за статьи. Отрицательно мотаю головой:

— Нормально всё.

— В каком плане? — вообще не понимает вопроса долговязый.

— Первоход? С пидарасами не общался? — спокойно спрашивает болезненный.

— Да нет, что ты! — испуганно отмахивается Длинный.

— Ну и нормально тогда. Располагайтесь, чифирнем. А ты сам-то откуда, Серега? — спрашивает у «убивца» наркот, представившийся Денисом.

Пока тот рассказывает, беру сигарету и краем глаза разглядываю остальных. Нет, наездов не будет. Хата «ватная». Кроме двух, уже срисованных мной, сидят: белобрысый молодой симпатяга из первоходов (или просто неиспорченный) и компанейский дагестанец. Последний тоже не представляет опасности — обо всём переспрашивает наркота.

Помещение тюрьмы, восьмиместка, двенадцать квадратных метров. Знаешь, тебе некуда деться, некуда исчезнуть и уйти на утро, когда все проснутся и вспомнят, кто рядом с ними... И крутишь, и гонишь, и плачешь внутри…

Чай настоялся. Несмотря на то, что штырило ещё от яда, выпитого в «собачнике», не стал отказываться от предложения. Иначе можно было бы вызвать резко негативную реакцию: «Не хочешь с нами пить? Может, что-то за собой всё-таки чувствуешь? Или про нас что-то знаешь?» В общем, вариантов развития конфликта было немало, и, конечно, предпочел его избежать.

Кружка по кругу. Дошедший до меня чифир принес долгожданный вопрос:

— Как же тебя так угораздило? — спросил спокойно, как бы между прочим, наркот.

Понимая, что нахожусь под наблюдением, максимально спокойно и ровно ответил. Почти слово в слово пересказал то, что говорил операм в отделе: неделю уже бухаю, с утра вышел опохмелился... вплоть до побега таджика.

— А как звали-то его? — подорвался дагестанец.

— Вроде Заур, или как-то так...

— На Марата, говоришь, он живёт?

— Вроде про Марата говорил. Там он квартиру с девушкой снимает.

— Я знаю этого кренделя! — засмеялся дагер, представившийся Бесланом,— Он на Гостинке работает,

-- Щипач? — заинтересовался парень рядом с наркотом.

— Да какой там «щипач»! — засмеялся дагер. — С его распухшими от уколов руками только лопаты держать! Так он… На «отводе» работает. Помню, они команду иностранцев отрабатывали. Схема: один сзади, один впереди, двое по бокам... Толпа, шум. Задний налетает «случайно» на иностранца, тот сшибает впереди идущего — а это как раз таджик. Иностранец извиняется, его отвлекают. Сзади толкнувший «мол, простите, не хотел», долго и громко оправдывается. Таджик должен кричать на иностранца, чтоб тот на очко сел. А он что-то просто бубнит. Иностранец поворачивается к нему — и вдруг палит, что у него «срезали» лопату и фотоаппарат. Двое «щипачей» по бокам, отработавших, исчезли. Тот, что сзади, типа вежливый — потух в толпе. И перед иностранцем остается только отдупляющийся таджик. Иностранец просёк эту тему, схватил его и орёт: «Помогите! Ограбили!»

— Ну и чего? — с нетерпением подгонял рассказчика молодой парень.

— Да чего... Вернулись те двое. Один за руки схватил, другой в под дых со всей дури, а третий — в челюсть. Оставили иностранца отключенным на асфальте. Парни, братья мои...

— И чего? — словно продолжая диалог, повернулся ко мне наркот.

Элемент неожиданности - любимый инструмент и зеков, и оперов… Оп! Пока ты чем-то занят резко задать вопрос и посмотреть реакцию.

— На опознании заставили куртку надеть, её девочке предварительно описали. И накануне вечером с разбитым лицом меня держали, якобы собираясь куда-то увозить, перед ними минут десять.

— Чтобы запомнили?

— Видимо, да. Потому что никуда в результате не повезли и вернули в «собачник».

Я вытер потные руки о штаны, с них буквально стекал пот. По спине капало испариной. Трусы прилипли к заднице.

— Трудно тебе придётся, — резюмировал наркот, принимая чашку, перемещающуюся по кругу.

Когда он заговаривал со мной, в хате устанавливалась тишина. Все сосредоточенно слушали.

— Сигарету возьму? — спросил я, демонстрируя хорошие манеры.

— Если на столе лежит — бери, не спрашивай. Ладно, парни, отдыхайте. Еще попиздим.

Я забрался в «чемодан» — вторая шконка в трехъярусном блоке. Расстояние между ней и третьей — сантиметров пятьдесят. Уткнувшись в подушку, вытянул ноги и закрыл глаза. Почти блаженство. Конечный пункт. По крайней мере, в течение нескольких дней стрессовых расспросов больше не будет.

Здесь никто не тронет и глумиться не будут. Наркот придерживается старых понятий. А «тронет-не тронет» - в последнее время станет моим основным мерилом человеческих качеств.

Дэвид бегает по комнате, приносит игрушки. Избивая стулья хвостом, несется за ними, когда кидаю, снова приносит, кладёт на колени, отходит назад и нетерпеливо ворчит: «Давай, кидай!» Совсем здоровый стал. Буквально недавно мама принесла его в коробочке — маленьким, тихим и похожим на овчарку. Сомнения в породе были где-то полгода, потом мнение сформировалось окончательно и закрепилось: дворняга. Любимая, безалаберная, невоспитанная собака.

Бабах! Резко прижимаясь к подушке, чуть не вскрикнул от боли. Затылком ударился о железные прутья верхней шконки. Сверху появляется голова, с удивлением смотрящая на меня:

— Ты чего?

— Да башкой с размаху в шконку вошел...

— Понятно, — ушла голова.

«Бабах» — сделала кормушка - означает утро. У меня перехватило дыхание, замер в ожидании. Отлегло при звуке бряцающей посуды. Пришло понимание: это надолго. А «долго» для меня сейчас – неделя. Вздрагивать от громких звуков, открывающейся двери, чужих имен, созвучных с твоим, кем-то рядом произнесённых – всё это жестко впаянные элементы моей рефлексии.

«Будешь жить и оглядываться», — сказал однажды мой коллега, сборщик мебели, нашему бригадиру, в мелочах наушничающему начальству. Такой именно фразой можно охарактеризовать моё теперешнее состояние. Состояние «что за спиной?»

Кое-как втолкнул ужин и, покурив, обрадовался. Еда успокоила нервы, и потянуло в сон. Забравшись в «чемодан», зарылся в подушку, напоследок окинув взглядом хату, освещаемую единственной шестидесятиваттной лампой: шконки рядом с зелеными обшарпанными стенами, кучи разбросанного белья, люди, застывшие в разных позах. Время - чтение, размышление, апатия, сон.

Теперь уже 24 часа в сутки, долгие дни, а скорее всего, месяцы буду вынужден наблюдать эту картину — не меняющуюся и не развивающуюся. Сон пришёл, и по контрасту с действительностью, показал светлую картинку: Мисхор, крыша дома отдыха, эвкалипты, парк из роз с музыкальным фонтаном, медузы. Хоть отвлекся. Просыпался, спускался на «дальняк» и залезал обратно.

На следующий день общение складывалось более непринужденно. Выясняли, есть ли общие знакомые, кто, когда и где сидел — всё по обычному кругу. Молодой парень Никита достал кроссворды и стал разгадывать, читая вопросы для всех. Продержавшись минут пятнадцать, но зная, что эрудиция ценится, стал подсказывать. Через полчаса отвалились все участники, и мы с Никитой, уединившись с сигаретами на наших соединённых «чемоданах», пропали до конца дня в терминах, понятиях и названиях.

Под вечер назрел небольшой кипеж. Убийцу, пришедшего со мной, спалили за написанием странного письма. Он копировал текст из наклеенной на стену распечатки режима содержания, добавляя к цитатам свои наблюдения — хотел отправить какой-то документальный репортаж маме о жизни в тюрьме. Объяснили: так делать не стоит. Не надо описывать происходящее в настоящем и тем более отправлять это на волю. Письма проходят цензуру, а в некоторых случаях — и оперотдел.

У всех свои тайны. Тем более у таких специфических граждан, как преступники. Любая деталь о жизни того или иного, дошедшая до опера, может стать инструментом в манипуляции и шантаже, а в долгосрочной перспективе может быть внесена в личное дело. Парень ни хрена не понял, но ручку отложил и внезапно стал уточнять по делу. Его подставили, замешана жена или не жена, друг, не друг…

— Экспертиза ничего не найдет, потому что ничего там быть не может. Или может...

Отрывистый монолог, хватание за голову, хождение взад-вперёд. Понять, сосредоточиться он не мог — мешанина мыслей кипела в голове. Наконец сел, замкнувшись. Вплоть до моего отъезда из хаты не слышал больше его голоса.

Я лежал, спал, разгадывал кроссворд и ждал... Ждал основных событий. Транзит представлялся последним отдыхом в долгом, тяжелом пути. В том, что путь будет таким, не сомневался. Опасения подтверждали рассказы сокамерников об участи осуждённых по подобным статьям: о вынужденном образе жизни, об отчуждении и постоянном унижении.

Настал день, когда должны были «поднять в хату», то есть перевести уже в постоянную камеру. С утра не мог лежать, не мог сидеть, сосредоточиться на простых вещах. Курил одну за одной, психовал.

Меня игнорировали, но наркот не выдержал:

— Не веди себя так. На психозе ничего хорошего не выйдет.

— Не знаю, что делать. Известно отношение к таким статьям… На «прожарку» куда-нибудь закинут.., — еле-еле ворочая языком.

— Спрячь «мойку», если что. Какой-нибудь маргарин начнет душить — полосни по горлу, вопросы отпадут.

Смотрел на него. Конечно... Оптимальный выход. Взяв станок, ногтями отковыривал пластмассовые скрепки, соединяющие лезвия. В другие дни делал это моментально. Сейчас же всё валилось из рук, и никак не получалось разломать. Кончилось разрезанным пальцем и тягучей, не останавливающейся кровью. Полчаса потратил в поисках тряпочки, ни черта не нашёл. Замотал палец обрывком бумаги, а сверху — полиэтиленовым пакетом. С идиотским огромным пальцем, безобразившим всю кисть, продолжал курить, в перерывах выпивая энное количество воды из крана.

Чем ближе к часу «X» (где-то примерно в семь вечера поднимали), тем больше мои нервы кипели вместе с фантазией. Плохо соображая, уставившись в одну точку, становился совсем невменяемым. Звук открывающегося замка прогремел, сотрясая каждую мою молекулу.

— Б…н, с вещами на выход!

Больше всего хотел бы стать или тараканом, или человеком-невидимкой. Ноги затекли. Поднялся, хватаясь за дверной косяк, краснея от неловкости, — остальные наблюдали за мной. Совладав с координацией, но продолжая трястись, с матрасом поплелся за ментами.

Подняли на третий этаж, проведя по общей лестнице. Подвели к «тридцать второму продолу», прямо перед корпусным. Сквозь два ряда решеток, между которыми был «стакан» для ожидающих, уходила вдаль с невыносимой безысходностью галера: мрачный полумрак, опасно-грустные стены с углублениями дверей.

Сердце задыхалось и кололось. За каждой дверью свои звуки. Одни казались агрессивными, другие более миролюбивыми. Тишина пугала. Сейчас откроется дверь, и уставится минимум десяток глаз, чьи хозяева охренели от однообразия и жаждут новых впечатлений, разговоров, рамса, выяснений. Есть камеры, где тебя совсем не ждут. Где всё устаканилось, люди живут по общему согласию, устроив быт. Ты со своим «новым я» этим на хрен не нужен.

Доводят до конца галеры, мент подходит к хате №150. Открывает дверь, за ней — резкий свет и много черных, вглядывающихся глаз. Осунувшиеся от недостатка свежего воздуха, серо-коричневые от курева и бесконечного чифира, в футболках, в шортах, по-домашнему... Словно нажали на «паузу»: все остановились и уставились на меня. Забыты дела — новая игрушка. Закрывается дверь.

Глава 7

— Здорово, парни! — как можно беспечнее говорю.

— Здорово-здорово, пацанчик-пацан! — подмигивает худосочный маленький, плюгавый то ли цыган, то ли айзер. — Вон, кинь туда пока матрасик, — как заправский урка машет он руками, показывая на шконку.

Пока кладу матрас и снимаю куртку, движение в хате возобновляется, вижу общую заморочку. Недавно, зашел «кайф», и сейчас происходит «дербан». Кто-то сидит уже вмазанный и внимательно смотрит на меня, раздирая чешущийся нос в приходе. Остальные делятся на тех, кто ждет своей очереди, зная определенно — им достанется, и остальных, кто надеется на удачу и благосклонность тех, кто скидывался и затягивал «кайф».

Вижу несколько «основных», но они пока не обращают на меня никакого внимания. С моей статьей лучше не проявлять инициативу, а дождаться своеобразного разбора, чтобы не вызвать агрессию сокамерников. Их оказалось немало — хата на пятнадцать человек.

Постепенно осматриваюсь. Стою как придурок на «центряке» (это не случайная мизансцена — проверяют нервы). Сзади — «база», где суетится шнырь, кому-то что-то готовящий, естественно, уже вмазанный. Слева... вроде душ. Передо мной — трёхъярусные шконки.

— Че сам-то, откуда? — подгреб айзер, выполняющий роль шута в камере и, походу, провокатора.

— С центра, — как можно спокойнее отвечаю.

Сам же не знаю, куда деть руки и ноги. Беспрестанно слышу сзади какие-то звуки, свидетельствующие о том, что шнырь с кем-то глумится за моей спиной.

— Я тоже с центра! — оскалившись, чешет яйца айзер. Вмазался одним из первых (приближенный, скорее всего). — А зовут-то как?

— Лёха, — старательно делаю вид, что всё нормально. Вопросы обычные, ответы ожидаемые.

На самом деле и «охотники», и «добыча» знают: это начало, будет развитие и финал. Некоторое наблюдение позволяет мне сделать вывод: в хате сброд. Беспринципные наркоты, живущие ради употребления и делающие всё, чтобы это употребление состоялось. Им глубоко плевать на меня, главное — «не мешай движуху делать», но по команде они способны растоптать.

— Здорово, Лёха. Я — Вито, — тянет мясистую переколотую руку обрюзгший кабан с влажными глазами и своим представлением о пластике Дона Корлеоне. — Сам с Васьки. Всю жизнь почти там прожил. А ты ничего так, держишься.

Не понимаю, о чем он, на всякий случай киваю.

— Че ты стоишь, присядь. Щас чаю попьем. Пьешь чифир? — вежливо спрашивает он. Как все только что вмазавшиеся, люди любят демонстрировать доброту, тактичность. — Саня, сделай чиф! — обращается он к стоящему у «базы».

Присев, теперь могу шныря рассмотреть. Молодой стиляга. Сразу видно, не из бедной семьи — ухоженный, глянцевый. Шнырит, потому что есть в нем что-то гомосексуально-покорное и капризно-девичье, а с таким характером лучше быть под защитой. Я, должно быть, ему сразу не понравился, и, не скрывая небрежения, он выполняет команду Вито.

Вокруг страшная суета: поиск «баяна», дележ, игра «найди вену» (не все могут быстро вмазаться — вены сожжены). Кто-то стоит канючит: «Парни, ну оставьте децл...» Это уже не люди, а зомби — они разорвут за пару точек на шкале инсулинки. Мы словно на выделенном пространстве, не касаясь остальных. Вито уже ничего не надо, а меня (последний раз я вмазывался в 2001 году) это не задевает.

— Так за что закрыли? — небрежно спрашивает собеседник, но, почему-то кажется, он прекрасно уже знает ответ.

— Полная залупа. Сто тридцать пятая, — стараясь выдержать нарочитую небрежность, отвечаю я.

— Что это?

— «Развратные действия», — произношу и понимаю: звучит омерзительно.

Если «изнасилование» — прямое, законченное, стремно, но понятно, то «развратные действия» — это что-то тайное, извращенное, пакостное, трусливое. Мне самому становится неприятно.

— А чё, подстава? — спрашивает Вито, старательно вычищая ногти.

Краем глаза наблюдаю за остальными. Те, кто уже не занят в наркотской движухе, ненавязчиво прислушиваются к нашей беседе. Создается полное впечатление: еще чуть-чуть, и накинутся, начнут убивать. А самое жуткое — осознание, что всё это придется пережить в полной мере. Тебе не деться никуда от этих людей, ничего не изменить и не выбраться из этих стен.

— Да нет, не подстава. Стечение обстоятельств.

— Как так? — удивленно Вито поднимает глаза. Шнырь за «базой» иронизирует, кивая головой: «Давай-давай, ври дальше!»

— На ребенка кто-то напал в парадной, а спустя где-то полчаса ловят меня (по похожей куртке, самого его никто не видел), пьяного в дрова, и пакуют!

— А че там делал?

— Я живу там. Это в пяти минутах ходьбы от дома.

— И что с ребенком?

— Да ничего. Привели на опознание, предварительно меня ей показав, и она опознала... — отвечаю, стараясь справиться с пропадающим, застревающим и падающим в горло голосом.

Мне видится в реакции Вито сочувствие, и это успокаивает.

— Я не понимаю, что с ребенком-то сделали? — не понимает он.

— Я сам не понимаю. Мне они не рассказывают, что там конкретно произошло. Просто: кто-то напал, бабушка спугнула, и он убежал.

Вито взял лежащие рядом четки и стал их перебирать в толстых, надутых, с закупоренными сосудами пальцах.

— Ты че пиздишь-то?!! А?!! — постепенно повышая голос, стал наезжать он. — Какая, на хуй, «не понимаю»?! Ты че мне лепишь?!

Меня затрясло, высохло нёбо.

— Я на лоха похож?! А?! Похож?!

Как ни странно, этот всплеск не вызвал серьезного любопытства окружающих. Все продолжали заниматься своими делами, лишь чуть скосившись на крик Вито. И вдруг...

— Да ладно! Вижу-вижу, ты нормальный пацан! — Вито хлопнул по колену. — Дай пять!

Я медленно протянул руку, стараясь никак не менять невозмутимость на лице. Он хлопнул по руке и, довольный своей шуткой, откинулся на шконку.

— А у нас тут, видишь, ничего, можно жить! — мясистой рукой он обвел хату, остановившись с акцентом на вмазывающихся. — Саня, ну что там с чаем?

Без ответа Саня подал нам две кружки и две конфеты.

— Чай, конфеты шоколадные, нет-нет говно... Ты как, кстати?

Ждал этого вопроса. И предполагая, что могут предложить, искал в себе ответ. Вмажешься — и на несколько часов избавлен от рефлексии. С другой стороны: не торчу уже седьмой год, и начинать сейчас, когда нет никакой тяги — значит все эти годы перечеркнуть. Кроме того, это делает еще более уязвимым, а это было б кое-кому на руку.

— Седьмой год не торчу, — как бы между делом ответил небрежно.

— Молодчик! — хлопнул в ладоши Вито и влепил тяжелой рукой по колену так, что я от неожиданности дернулся.

— Да не ссы ты никого и ничего! — громко засмеялся Вито, и сзади кто-то подхватил: «Не ссы никого, никого не ссы! Ха-ха!»

«Суки», — подумал я. Нервную систему проверяют, исследуют: насколько хватит.

— Чем занимался на воле?

— В последнее время мебель делал. А так — закончил театральный в середине девяностых, в театре работал, — пытаясь поднять себе цену, бравировал прошлым.

— Это на Моховой который? — оживился Вито.

— Да. Только не актерский. На администратора учился, — сразу поправился во избежание ненужных для тюрьмы параллелей с профессией артиста.

— С Шевельковым не пересекался?

— «Гардемарины» который?

— Ха-ха! Охуенно здесь встретить человека знающего! — потирая от удовольствия руки, радовался Вито.

— Нет, лично не знаком. Но в его «Классике» работал. Приглашали администратором на корпоративы.

— Вот это да! — заорал Вито. — Вот пересеклись-то! Я часто на Ваську к нему в офис заезжал, он женат на моей сестре, почти родственник.

Я сделал восхищенный взгляд.

— Куришь?

— Да, конечно, — обрадовался вопросу, потому что хотелось спрятаться за сигаретой: диалог был непонятен своей концовкой.

Вытянув все воспоминания о «Классике», Вито потерял ко интерес и пошел за добавкой. Тут же нарисовался цыгано-айзер, стреляющий по мне маленькими черными глазками, плавающими в жиже бело-желтого белка. Позадавал какие-то глупые вопросы и отвалил. Разговор с Вито, закончившийся чифиром и спокойным разбегом, поставил точки над «i». Меня никто не трогал, и вопросов не задавали. Вроде победил...

Жаль, но я заблуждался. Тянулось относительно спокойное время. Общался, попадал на чиф, никто особенно не трогал, до статьи не докапывались. Потихоньку успокаивался, ждал следственные действия — должны были предъявить обвинение, провести допрос... Проползло три дня. Удалось позвонить маме и «отпустить» Дэвида, просидевшего несколько дней в комнате в одиночестве.

Что творилось в твоей душе, милый мой искренний друг! Прости! Спустя десять лет мне так же больно.

Из хаты периодически уезжали, переезжали в другие, состав обновлялся. Появлялись обычные мужички и пакостные наркоты-интриганы. Одним из таких стал Белый. Погоняло шло от цвета волос. Не от персонажа Безрукова. Как-то после удачной утренней «заморочки» (все вмазались) потянуло к общению. Слово за слово.

— А вот ты точно маньяк, — вдруг выдохнул он мне, гоняя чифир.

— Это как ты определил?

Я существовал последнее время без напоминаний о статье и расслабился, считая себя обычным зэком.

— Да по глазам это видно. Мутные они у тебя. Исчезают как будто.

Это говорит человек, у которого светло-светло-серая радужка, переходящая в мутно-белый болезненный белок. При всем желании выражение его глаз нельзя описать. Прекрасно знаю: мои карие глаза четко выделяются на белом фоне, и по ним прочитать можно все мои эмоции. Этот ублюдок заставил заткнуться и почувствовать всеобщее отношение как к изгою. Молча закурил.

Утром следующего дня услышал в кормушку свою фамилию. В следственный! Лицом к стене, лицом к стене... Лестница, «круг», первая галёра. 1/1 — следственная. В конце её — дверь, ведущая в кабинеты, где допрашивают, проводят очные ставки, психоэкспертизу («пятиминутку»), предъявляют обвинения, знакомят с материалами. Здесь договариваются «серьезные зэки» (бандиты, авторитеты, чиновники), здесь встречаются между собой и с адвокатами. У меня же всё по положняковой схеме — ничего необычного. Должен прийти следователь...

Опа! Мимо прошел, нарочито не глядя в мою сторону, Брюнет — опер, главный в троице, «снимавшей» первое объяснение в отделе. Не думаю, что появился он здесь случайно. Сердце ухнуло, потянуло вниз, голова закружилась. Завели в кабинет и велели ждать.

— Б…н? — спросил молодой, чистенький, подтянутый парень с небольшой папкой в руках.

— Да, — ответил я.

— Следователь прокуратуры Центрального района Роман… Буду вести ваше дело.

Он присел напротив, аккуратно раскладывая бумаги. Я ждал. Больше всего интересовало, в чем конкретно обвиняют, что там, в этой парадной, произошло. По обычному регламенту он заполняет протокол допроса. Имя, год рождения, место жительства... время начала допроса.

— Может, расскажете, что там было-то с ребенком?

Следак поднял глаза, видимо, пытаясь понять мои истинные намерения. «Да нет, малыш, ты еще мал для такого мгновенного сканирования», — подумал я.

— После допроса я покажу вам показания.

— Хорошо. Допрос можете, в принципе, с оперского объяснения перекатать.

— Зачем? Вдруг они выбили его из вас? — флегматично сказал он.

— Так и было. — Сука, даже голову не поднял! — Только не выбили ничего.

— Ну, тогда поехали.

Почти дословно пересказал объяснение. Он не спеша записывал, почти не задавая вопросов. Всем своим видом давая понять: он не верит ни единому моему слову.

— Так. Вот здесь напишите: «С моих слов записано верно. Мною прочитано». Число и подпись.

Написал. Он забрал документ и протянул листок с показаниями матери. Та со слов девочки рассказывала о происшедшем. Итак: девочка шла из магазина, за ней в парадную зашел мужчина, которого сначала она заметила во дворе; схватил сзади, закрыл рот рукой и провел рукой между ног. Девочка закричала, бабушка открыла дверь и увидела убегающего из парадной мужчину.

— Сильная хрень! Ничего себе обвинение. Расстрел, наверное, за такую ерунду? — бравировал я, не складывая из этого бреда внятную картину, относящуюся ко мне — полной ахинеей тогда это показалось.

Рома снова поднял на глаза «со смыслом».

— Ну, расстрел — не расстрел, а уехать можешь надолго.