Kitabı oxu: «Иерархия угроз - 1. Путь в пустоте»

Пролог

— Откройте дверь.

— Оставьте его, он умирает.

Сегодня ночью Эсхекиалю снова снилась атомная война. Сквозь лихорадочное забытье расцвел исполинский ядерный гриб, уперевшись тяжелой шапкой в испуганное небо. Он был похож на облака: серые, тяжелые, огненные, проросшие из глубин самого ада.

Насколько он далеко? Эсхекиаль отвернулся, не желая гадать, и бросился прочь от неминуемой гибели. Когда его настигнет огненное марево, уже не будет иметь смысла, иллюзия это или реальность. Станет больно, как наяву.

В пятки впивались острые камни, и сухая пыль забивала горло. Во сне ноги почти не слушались, словно вязли, вязли в горячем воздухе, мешая сделать следующий шаг. Эсхекиаль знал, что находится во сне, и все равно бежал и падал, вставал и снова бежал, каждый раз.

Его собственная тень всегда была длинной, а теперь она, казалось, доставала до подножия далеких холмов. Значит, стало ярче, значит, его вот-вот догонит ветер ядерной волны, расплавит сетчатку и заставить кровь закипеть в жилах. Воздух уже раскалился. Легкие выжигало, слюна в горле стала горячей, словно кипяток. Больно. Эсхекиаль ступил пяткой в глянцевую лужу — гладкую, похожую на зеркало, и такую же спокойную. Она словно врезана в сумеречно-огненное видение, покрытое оранжевой пылью. Везде — пыль, покрывающая старую пленку его несуществующих воспоминаний. Вода в луже оказалась горячей, и он отдернул ногу. Русые волосы развевались под натиском ядовитого ветра, царапая кожу и забивая глаза. Эсхекиаль упал на колени и завыл. Больше нет сил. Волна настигла его. Он не стал оборачиваться, чувствуя ветер горячими волдырями на коже. Сгорбился над лужей и широко раскрыл глаза. Когда волна ударила в спину, все вокруг залило ослепительным светом.

Камни взметнулись вверх, трескаясь пополам и превращаясь в пустоту. Низкие дома со смешными крышами из глиняной черепицы уносились вдаль, словно сделанные из горстки пыли. Воздух закипал и плавился, жилы рвались прямо в теле, лица людей искажались, теряя кожу и мышцы. На гримасах ужаса проступали костяные улыбки, будто те радовались собственной смерти. Эскекиаль взглянул вниз, в глянец закипающей лужи под ногами и закричал. Его лицо не отразило крика. Теперь оно похоже на все остальные — такие одинаковые, без глаз и души. Когда он увидел костяную улыбку на своем лице, судорожно вдохнул раскаленный воздух и сразу проснулся.

Поднять веки оказалось гораздо проще, чем снова сомкнуть их, ломило кости и горели глазные яблоки в глазницах. Эсхекиаль не знал, насколько правдив его сон, он никогда не видел ядерную волну воочию. Слишком уж долго он ощущал горячий ад, прежде чем тот распылил его до костей. Ядерная волна не оставляет столько ужаса в памяти перед тем, как убить. Наверное, наверное. Зато при пробуждении ничего толком не поменялось: все тот же жар, все та же безысходность.

Мужчина откинулся на спину, взглянув на белый потолок без единых щербинки и пятнышка. Его принесли люда крепкие руки медбратьев, бросив на жесткую кровать сгорать в лихорадке. Еще долго Эсхекиаль созерцал неподвижными глазами белоснежные стены, обтянутые мягкой тканью, прежде чем смог встать и оставить на них кровавые борозды от собственных пальцев. Отпечатки походили на засечки заключенного, где каждая красная полоса — очередной сгинувший в горячке день.

Это место походило на тюрьму. Голая кровать с жесткой подушкой, от которой болела голова, ровно под его рост — метр девяносто, белая тумба с покатыми углами, отхожее место и маленькая раковина — вот и все, что находилось внутри его тюрьмы. Нет, не тюрьмы. Могилы. Однажды с ним случится то же, что и с остальными. Сон станет явью, а от него не останется ничего, кроме костей.

Дневной свет робко прорывался сквозь узкую прорезь над высоким потолком, прямо напротив входной двери. Другого освещения здесь не было. Вся электроника перегорела еще в первый день его прибытия: слепящие лампы на потолке замигали и зашлись искрами, датчики считывания физиологического состояния треснули, как только коснулись его кожи, камеры выключились с осуждающим щелчком. Даже унитаз отказался служить ему — система слива приказала долго жить сразу же, как он попытался помочиться. Никто не стал его чинить.

Где-то вдалеке раздался крик.

оставьте его, он умирает в который раз фраза была адресована не ему. Надолго ли? Эсхекиаль слышал, как открылась дверь через несколько комнат, и медбратья вынесли наружу бездыханное тело. Врачи спокойно проследовали за ним, обсуждая нюансы безвременной кончины.

— Слышишь, приятель? Эти идиоты думают, что я умираю, — кто-то оскалился в соседней комнате — Эсхекиаль слышал, как натягивается кожа на его зубы. В больнице толстые стены, не пропускающие шепота и крика, только слух Эсхекиаля обострился еще с неделю назад. Крысы слишком громко топали по сточным трубам, ночные вздохи обрушивались на голову шквалом ветреного цунами. Иногда ему казалось, что он действительно сходит с ума. — Один сказал, что с такой дозой алкоголя в крови меня можно нести на кладбище. Чудо, что я еще способен дышать. Объявили это с такой радостью, будто я должен наложить в штаны от счастья. Тут все сплошные идиоты. Что врачи, что ты, что я. Да, вчера я был пьян как свинья, но сегодня-то трезв, как стеклышко. Только кое в чем они все-таки правы. До завтра я точно не доживу.

Подтянувшись к краю костлявыми пальцами, Эсхекиаль свалился с кровати. Тонкие, с распухшими круглыми суставами, они задубели и почти не слушались. Воздух в его легких превратился в раскаленный свинец, когда истощенное тело шмякнулось о холодный глянцевый пол. Его до сих пор лихорадило.

Еще вчера он потел, заливая простыни в безумной горячке, мечтая, что пот охладит его. Сегодня кожа высохла и истончилась, словно тысячелетний пергамент на солнце. Стоило неловко повернуться, и рваные раны покрывали измученное тело. Кто-то из медбратьев сказал, что он похож на утопленника — бледный, со вспухшими пальцами, и с глазами, изрытыми красными нитями лопнувших капилляров. Наверное, они никогда не видели утопленников. У тех совсем иные глаза — стеклянные и пустые, а у Эсхекиаля они наполнены болью.

Конечно, они говорили это не при нем. Никто еще не знает, что он слышит через стены. Никто кроме его соседа.

— Кто ты? — прошептал Эсхекиаль, прижимаясь ухом к обшитой войлоком стене. Его обветренные губы еле двигались, сухая кожа потрескалась, когда он ими зашевелил. — Я тебя раньше не слышал. Тебя привезли недавно?

— Очень громко, — пожаловался мужчина за стеной. — Голова трещит от такого ора. Не говори ты лучше думай. Мои перепонки лопнули еще утром, так что от твоего языка толку меньше, чем хрен у хорька. Кхе-кхе. Кровь из ушей течет... они привезли меня вчера и затолкали сюда. Я валялся на обочине дороги.

Всю ночь Эсхекиаль провел в сухой лихорадке, спасаясь от атомного ветра и не замечал, что творится вокруг. Его спасло пробуждение, спрятав ядерный взрыв за тонким пологом реальности. Объективная реальность — единственное, что стояло между ним и разрушительной стихией.

Сквозь стену потянуло резким смрадом вчерашнего алкоголя, успевшего раствориться в кислом поту. Тот, кто находился по ту сторону, еще недавно был пьян до потери сознания. Сейчас остался только едва уловимый запах перегара — лихорадка выжгла весь спирт до молекулы, не дав незнакомцу ни забыться, ни умереть. Бывали времена, когда Эсхекиаль точно так же упивался вусмерть, чтобы заглушить боль и резкие звуки, вгрызающиеся в измученный слух. Тщетно он возлагал надежды на крепкое вино. Оно не помогало ему точно так же, как и всем остальным. Сколько бы он не пил, хмель не приживался в его теле.

— Ты тоже их чувствуешь, приятель? — прохрипел сосед и зашелся булькающим смехом. Он все еще скалился, припав голой спиной к стене, и слишком складно говорил для итого, у кого недавно лопнули перепонки. Эсхекиаль слышал трение кожи о мягкую ткань, и мерные удары затылка о стену. — Проклятые твари повсюду. Прямо как тараканы, хотя этих я сыскал всего двух, и на вкус они просто отвратительные. Говорю тебе, пришельцы хотят порешить нас, пока мы слабые, как цыплята. Что мы можем сделать? Драться голыми ребрами и кидать в них раскаленное дерьмо? Рано, слишком рано они спешат, пока наша горячка не задала им жару. Когда кто-нибудь из нас научится с ней обращаться, вот тогда им конец. Чуют, сволочи, все чуют. Помяни мое слово, дружок, скоро припрется какая-нибудь тварь и спросит за все наши грешки.

«Ты о ком?» — подумал Эсхекиаль, хотя прекрасно понимал, о ком говорит мужчина. Он все еще пытался обманывать себя, не видеть и не слышать, придумывая горячечные оправдания навязчивым видениям, слуху, острее, чем у дельфина, коже горячéй, чем раскаленный металл под натиском полуденного солнца. Эсхекиаль искал оправдания с рвением боящегося правды. Несмотря на трупы, что выносили каждый день из белых стен.

Сначала он думал, что незнакомцы во тьме — тоже сон. Плод его воображения. Приходящие под покровом ночи тени сводили его с ума, стояли над кроватью, молчаливые и неподвижные, и смотрели на него стеклянными глазами без зрачков. Прозрачные шары в глазницах двигались в его сторону, когда Эсхекиаль ходил из угла в угол по свей келье, как запертый в клетке тигр. Они смотрели на него и чего-то ждали. Чего? — гадал иногда Эсхекиаль, неужели им нравится смотреть, как он мучается? А потом они завели вокруг него смертельный хоровод, и ему стало трудно дышать. Тогда он понял: они выжидали момент, когда смогут убить. Упав на колени, Эсхекиаль сжал в ладони деревянный крестик на четках так крепко, что дерево впилось в кожу и оставило кровавые следы. Слова молитвы срывались с дрожащих от страха губ, Эсхекиаль и сам не помнил, о чем молился. Он читал все подряд. Когда над горизонтом разлилось алое вино рассвета, иеромонах открыл глаза и не увидел никого вокруг. На следующий день его охватила лихорадка, а еще через день его увезли. Эсхекиаль даже не запомнил дороги — события стерлись под натиском бреда, жара и атомных снов.

Здесь, в стенах психиатрической больницы он тоже их чувствовал. Других, без прозрачных глаз и с телами совсем другой формы, но их было больше, и они были везде. Гораздо злее, гораздо прожорливей, и нападали не под покровом ночи, а когда придётся. Хоть утром, хоть днем — все зависело от злобности твари.

За время, что он провел в психиатрической больнице, к Эсхекиалю еще ни разу никто не заявлялся. Они приходили к другим. Тем, кто был гораздо слабее него. Мальчикам-однодневкам, поступившим с утра пораньше и сгоравшим уже к полуночи. Эсхекиаль держался долго, он уже и сам не помнил, сколько, и на него нападать боялись.

Каждый день мимо его камеры проносили бездыханное тело и молитвы уже ничем не помогали. И каждый раз Эсхекиаль гадал, что же все-таки убило его товарищей по несчастью. Может быть, тени, потопившие в безумном хороводе их воспаленный разум? Или смертельная лихорадка, которая сожжет кого угодно, не оставив даже костей?

— Я думал ты умница, а ты, оказывается, идиот, — проскрипел смехом мужчина. Он все еще бился затылком о стену. — Ладно, не бери в голову. Это я так от жизненной несправедливости. Вчера ко мне забралась какая-то гадюка, ее, естественно, кроме меня никто не увидел. Думаешь, я струхнул? Парень с соседней камеры дал шептуна, когда к нему заявилась шипастая тварь с длинным хвостом. А я нет. Не испугался. Слышишь? Конечно слышишь, что еще тебе остается? Теперь твое проклятье — слышать то, чего не хочется. Так вот, прихлопнул я пяткой эту дрянь, прямо так — пнул ее под потолок, а потом затоптал. А она возьми да проявись. Запачкала тут все стены. Так медбратья подумали, что я обмарался. Хех... недоумки. Всадили мне двойную порцию какой-то дряни и заставили убирать. А я и вправду бы наложил посреди беленьких стеночек, подправил, так сказать, им унылую палитру, если бы было чем... — Незнакомец ненадолго затих, а потом задумчиво продолжил: — Слушай я же ведь не против бросить пить и заняться чем-нибудь полезным. Цветочки выращивать мне уже поздно, но оторвать парочку бошек этим безмозглым тварям я могу. Хотя бы за то, что в уши пытаются заползти, когда сплю. Неделю глаз не сомкнул. Не из-за них, правда но я оторву, только попроси. Но, видно, не судьба мне остепениться.

«Почему?» — у Эсхекиаля не было сил думать длинными фразами.

— Сказал же, помру сегодня, или оглох? — сосед шумно втянул носом воздух. — Может, оно и к лучшему. Не мое это. Ты лучше подходишь на эту роль, хоть и дурак. А я кто? Отсидел два раза и не стыдно ничуть. Не спрашивай, за что. Хотя чего скрывать? За то, что корову украл. Да-да, два раза одну и ту же. — Мужчина закашлялся, пытаясь засмеяться, и задышал тяжело. — Черт побери, как же больно — пауза. — К чему это я не выйдет из меня никакой дисциплины. Только помирать не хочется.

Отчего-то Эсхекиаль знал — не врет. Снедаемый жаром, ясновидением и чтением чужих мыслей, незнакомец не имел иного выхода, как говорить правду. В подобном состоянии ложь только тяготила, а правда — гора, которую хотелось сбросить с плеч.

За стеной что-то зашуршало, так оглушительно, что Эсхекиаль схватился за голову: как бы и у него не лопнули перепонки. Еще несколько громких вздохов, еще парочка упавших тарелок с пресной кашей где-то в глубине больничного коридора, и у него тоже хлынет кровь из ушей. Всего лишь легкое, едва уловимое движение незнакомца, сменившего позу, и Эсхекиаль зажмурился от оглушительного грохота воздуха, рассекаемого его горячим телом. Новый знакомый встал на колени, прислонившись окровавленным ухом к белой ткани стен. Та сразу впитала его высохшую кровь, успевшую раствориться в поту.

Перед глазами Эсхекиаля тут же возникла картина мокрых волос, сально полоскавших воздух, длинных, почти до лопаток. Потрескавшиеся губы, дрожащие, словно пытались осилить улыбку, только выходил один оскал. Горячие дыхание, обжигающее даже через стену. И глаза. Да, глаза — большие, темно-карие и испуганные, заплывшие кровью лопнувших капилляров. Точно так же, как у самого Эсхекиаля.

Этого еще не хватало. Если он начнет видеть через стены, его мозг точно лопнет. Эсхекиаль не хотел иметь зоркое зрение, как не хотел слышать крысиный бег по ржавым трубам и последние вздохи мертвецов, зовущих в безумной горячке собственных матерей.

Эсхекиаль не хотел, чтобы незнакомец умер, как не хотел умирать сам.

«Ты не умрешь», — подумал он и тут же замолчал.

Слишком много сил уходит на глупую ложь. Каждого в этих стенах, скорее всего, ждет одинаковый конец. Хочет он того или нет, смерть не спросит, в какую ночь посетить их мягкую тюрьму.

— Помру-помру, не переубеждай. Я уже настроился.

«Лихорадка она всех нас убьет», — тяжело дыша, с горечью подумал Эсхекиаль. — «Прости, прости но тебе повезло, что это будет не тень. Хотя бы они не смогут тебя достать».

— Кто сказал, что это будет горячка? Или тень? Нет-нет. Ничего из этой чуши. Я умру совсем по-другому.

«Как?»

— Ты меня убьешь.

В ужасе Эсхекиаль отшатнулся от стены, выступающие от голода ребра тут же почувствовали холодный пол. Мужчина перевалился на спину, чтобы было не так больно. Тщетно. Позвоночник выпирал наружу рыбьим хребтом, и кости сразу же впились в кожу. Эсхекиаль захныкал, как ребенок, явственно зная, что и здесь незнакомец не соврал ему. В последнее время он мог поймать крупицу правды в бесконечном потоке лжи.

Сколько прошло времени с тех пор, как он посмел лишить кого-то жизни? Слишком много, у него уже получилось не вспоминать прошлое, приходящее к нему разве что во снах.

«Ты что-то напутал», — в отчаянии подумал Эсхекиаль. — «Напутал, напутал! Я умру здесь так же, как и ты. Мы вместе сгинем. Я так слаб, что не могу убить даже мышь».

— Клал я большую кучу на тебя и твое мнение, — незнакомец внезапно потерял к нему всякий интерес, отошел от стены и забился в дальний мягкий угол. Обхватил руками колени, сжал ткань на белых холщовых штанах и стал покачиваться из стороны в сторону. Эсхекиаль слышал скрип ткани под цепкими пальцами и слова, слетающие из обветренных лихорадкой губ:

— Две ходки и психушка, две ходки — истерический смех, ударяющий по вискам пульсирующей болью. — и психушка, две ходки — и так по кругу, будто незнакомец боялся замолчать, ведь пока он шевелит губами — живет.

Перевалившись на живот, Эсхекиаль встал на локти и попытался доползти до кровати. Правда, не знал, зачем. Матрас не уступал по твердости глянцевому полу с каплями засохшей крови. Пол хотя бы холодный, об него можно охладить горящие кости. Эсхекиаль оставил попытки и распластался грудью по полу, раскинув руки, как крылья.

Он не ел уже две недели, и не пил, наверное, дня три. Всего три дня, а кажется, что лихорадка испарила всю жидкость из его организма. Вены на руках вздулись и уплотнились, будто в них остался только сухой порошок вместо крови. Истощенное тело отвергало пищу, вода не лезла в горло, Эсхекиаль плевался и стонал, когда пытался сделать хоть один глоток. Горло стискивалось до размеров угольного ушка, не давая дышать, будто вода — его самый злой враг. Медперсонал пытался кормить его внутривенно, но все иглы ломались. Однажды Эсхекиалю пытались пробурить дырку над сердцем, чтобы пустить раствор прямиком по кровеносному руслу. Трубка отвалилась ночью и сгорела, дырка в том месте заросла за считанные минуты.

— Пить — Эсхекиаль с трудом пошевелил губами и не услышал своего голоса.

Он так хотел пить бутылка стояла на тумбе, ожидая, что он сделает глоток. Они всегда оставляли здесь одну — вдруг ему удастся все-таки немного выпить? Эсхекиаль каждый раз пытался и каждый раз терпел неудачу.

С огромным трудом он дополз до тумбы и протянул руку. В глазах потемнело, суетливые мушки забили взгляд, бутылка упала откуда-то сверху, сбитая дрожащими пальцами. Удар пришелся по голове, но Эсхекиаль почти не чувствовал его — тело ломило так, что реальность слилась в один большой клубок боли.

Самое время произнести его последнюю молитву. Одно время выходило шевелить губами, тихо шепча псалмы, и вроде как становилось легче. Годы в монастыре научили его находить утешение в молитвах, а сейчас, стоило ему разомкнуть губы, тут же начинало ломить кости и болеть кожа, ныли даже луковицы волос на голове. Сразу забывались все слова, и хотелось только выть. Лихорадка становилась такой нестерпимой, что атомный ветер начинал дуть наяву.

«Берегитесь восходить на гору и прикасаться к подошве ее; всякий, кто прикоснется к горе, предан будет смерти» *, — испуганно подумал Эсхекиаль и перестал молиться. *(Исход 19:12)

Задубевшими пальцами он отвернул крышку и поднес бутылку к губам. Горло сжалось сразу, как почувствовало прикосновение влаги. Эсхекиаль согнулся, забулькал, закашлялся и выпростал воду из горла прямо на пол. Зарыдать бы от отчаянья, да в глазах нет ни капли воды. Кожа горела, еще немного и вспыхнет, как белый фосфор. Смерть не казалась уже настолько ужасной. Там, за чертой, ему будет намного легче.

Дрожа, Эсхекиаль начал поливать голову из бутылки. Не выпьет, хоть станет чуточку холоднее. Как горит, боже, как же жарко. Вода потекла по щекам, устремилась на плечи, коснулась впалого живота и выступающих ребер. Эсхекиаль услышал шипение. Он поднял руку, наблюдая, как текут прозрачные струйки по коже и тут же исчезают, превращаясь в пар. Плеснул еще воды. На этот раз вода вскипела сразу. На третью попытку она превратилась в пар в нескольких миллиметрах от кожи минуя фазу закипания.

Эсхекиаль в ужасе таращился на руку. Он закричал бы, но горло тоже засохло.

— Кто здесь? — услышал он за дверью.

Настал его черед.

— Логинов Эсхекиаль Васильевич. Сорок два года. Кажется, он монах секунду.

— Откройте дверь. Сколько он здесь находится?

— Около месяца. Анамнез схожий.

— Месяц? Так долго?

— Да, оказался покрепче остальных.

Послышался грохот проворачиваемого замка и дверь отворилась. Эсхекиаль испугался и метнулся к дальней стене, впечатавшись в мягкий войлок. Вцепившись в белую ткань до крови, он шумно вдохнул горячий воздух ноздрями. Очень горячий, словно раскаленная лава. Вода в унитазе закипела.

Первым вошел невысокий мужчина в белом халате, с уставшим задумчивым взглядом. За ним следовала женщина, с черным пучком на голове и широких очках, тоже вся в белом. Он помнил их, или нет? Может, они и представлялись ему, но горячка стерла все имена в его памяти. Ни одно из этих лиц Эсхекиалю не было знакомо. И ничего в этой тюрьме, кроме белого цвета.

Белый будь он проклят.

Два медбрата, на голову выше обоих врачей, встали у них за спиной.

— Зарос весь. Нужно привести его в порядок, — произнесла женщина-врач.

— Они не дают к себе прикоснуться, да и организм истощен гигиенические процедуры могут навредить.

— От ванны еще никто не умирал. Посмотрите, какой он лохматый.

Эсхекиаль и правду покрылся огромной шапкой растрепанных волос, борода спуталась и доходила почти до груди. Он не растил ее, она сама устремилась вниз, когда началась лихорадка. Сейчас он был похож на пещерного человека, впервые увидевшего себе подобных.

— Лихорадка очень сильная, — пояснил мужчина, — Делать сейчас что-то не имеет смысла. Нужно сначала сбить температуру, но ни один препарат не дал результата.

— Парцелин пробовали?

— В первую очередь.

— Цифровые эргономы? Холодовые кодировки?

— Ничего не помогает.

— Хм какая у них температура тела?

— Пятьдесят четыре градуса.

— Сколько? — женщина спустила очки с переносицы и посмотрела на коллегу, как на умалишённого. — Вы, наверное, имели ввиду сорок четыре? Что уже невероятно.

— Нет, я имел ввиду ровно столько градусов, сколько сказал.

Женщина повернула голову, окинув Эсхекиаля холодным взглядом — от кончиков пальцев на ногах до взлохмаченной макушки большой головы, болтающейся на тонкой шее, словно спелая дыня.

— Я хочу убедиться, — сказала она.

— Нет нет — прохрипел Эсхекиаль, подняв руку, будто мог остановить их. — Уходите сейчас же

Уходите, вы превратитесь в пыль.

Он чувствовал, что температура повышается с каждым днем. Боялся, что однажды одна убьет его. Спалит в горячем огне, заставит кровь в жилах свернуться и забить сосуды. Но он почему-то не умирал, раскаляясь все сильнее и сильнее. Теперь и вода кипит.

Эсхекиаль догадывался, почему так происходит. Чем дольше они его окружали, чем ближе подходили, тем горячее он становится. Тени плясали вокруг смертельным хороводом, но жар плавил их, словно пламя твердые глыба льда. Тени отступали и пробовали снова. Отступали и пробовали. Слабые тени. Никчемные. Не могут справиться даже с немощным скелетом, то и дело забывавшим собственное имя.

Потом они исчезли — наступило затишье. Слабые тени устали бороться с его лихорадкой. С тех самых пор температура застыла на одной цифре.

Сейчас она подскочила вновь. Резко, рвано, ужасающе.

Пришла новая Тень, в ужасе догадался Эсхекиаль. Она страшнее, чем остальные.

— Там, — Эсхекиаль указал дрожащим пальцем на то, чего и сам не видел за широкими спинами медбратьев. Там скрывался некто, знающий: потом монах будет сильнее, чем сейчас.

— Что? — спросил доктор, неловко оглянувшись. — Куда он показывает?

— Бредит.

— Нет там — Эсхекиаль знал, что скоро они увидят сами. Настало время, когда они все увидят.

Последний рваный вдох, упавший в горло раскаленным свинцом, и он услышал грохот металла, вонзившегося в холодный мрамор. Эсхекиаль заметил стальное копыто, проломившее каменный пол. Тот разлетелся мелкой крошкой в разные стороны, ранив одного из медбратьев.

А дальше время замерло на месте, реальность отдалилась, и Эсхекиаль слышал только истошные крики, глухие, словно они доносились сквозь толщу мутного стекла. Женщина с пучком на голове обернулась назад — к проему двери, где лежали раненые медики. Из ее ушей текла кровь. Падала вниз она так же медленно, как и все остальные, хотя врач успел забиться в угол и схватиться за голову.

Это не время медленное, в ужасе подумал Эсхекиаль, это я слишком быстрый.

Оглушительный рев сметал стены и перепонки в ушах. Женщина закричала, размазывая кровь по щекам.

— Муааррр! — рык гигантского животного выбил облако пыли из белоснежных стен его тюрьмы.

В комнату лился ослепительный свет из коридора, и сейчас яркие лучи солнца очерчивали стальные свинцовые бока, которые только-только становились видимыми. Солнечных лучей становилось все меньше — плоти все больше. Сначала они проходили насквозь невидимую тень, прозрачную, все равно что воздух, но потом начали застревать в грузном теле, как занозы.

Чем сильнее жар, тем плотнее тень. Моя лихорадка заставляет их обретать плоть. Зачем? Лучше бы я не видел их, лучше бы они ходили мимо и убивали тихо.

За грузным телом проявились угольные копыта. Они оставляли черные пятна копоти на сером мраморе. Наливаясь тяжестью, свинцовые бока огромного быка ломали проем и стены. Животное перевалилось с копыта на копыто и тряхнуло массивной головой, пытаясь сбросить с себя болезненный морок. Огромные ноздри сжимались и разжимались, выдыхая зеленый пар. Единственный рог, росший из широкого серебряного лба, раздваивался примерно посередине и расходился в разные стороны. Глаза животного были налиты кровью. Копыта били о пол, выламывая куски из твердого мрамора. Бык посмотрел прямо на Эсхекиаля и заревел вновь. Он его ненавидел. Эсхекиаль — источник нестерпимой боли. Он — единственный, кто может его изгнать. Убить боль, раздавить жалкие кости!

В груди запекло. Волосы на голове Эсхекиаля встали дыбом и вспыхнули оранжевым огнем. В комнате стало светлее, чем на чистом снегу в самом разгаре солнечного зенита. Это было ослепительно-белое свечение, совсем ни на что не похожее.

— Ааарркхр! — прорычал здоровенный бык, в последний раз ударил копытом о камень и ринулся вперед.

Перед взором возникли пепельные дома, словно сотканные из мечтаний и слез, и глаза, что смотрели из голых костяных глазниц. Атомный взрыв уносил их вместе с его лихорадочными снами.

В момент, когда бык ринулся вперёд, ядерное свечение уже достигло конца комнаты. Из глубины поднималось нечто, что превращало его сны в объективную реальность. Свечение поглотило тела, испаряя телесные жидкости, раскаляя воздух добела. Он даже не увидел их смерти, и криков тоже не услышал. Комната раздула стены и треснула. Морда быка исказилась в гримасе ярости и боли, красные глаза лопнули, разбрызгивая кровь, свинцовое тело потекло, металл зашипел на массивном теле. Бык бежал, плавясь в прыжке. Серебряная морда начала испаряться так же, как люди, упавшие под копыта огромной твари.

Кошмар поднялся из глубин его разума и стал явью. Атомный ветер уносил материю, не оставляя после себя ничего, кроме беспросветного ужаса. Но на этот раз Эсхекиаль не сдвинулся с места.

Дома из пыли костяные улыбки кровавые слезы, бьющие из пустых глазниц и его отражение, застывшее в зеркале боли.

Некуда бежать. Он не спасется от ядерного взрыва, превращающего все окружающее в ничто. Он и есть ядерный взрыв.

Глава 1. Черная плесень

— Уверен, что Лукас уже мертв. Двадцать лишних минут его не воскресят, — последний диод на костюме Эрнеста погас. — Лучше вернуться и взять побольше люменов. Здесь становится слишком темно.

Тяжелая сырость тоннеля липла к коже, где-то вдали капала вода.

— Быстро ты его похоронил, — произнес Неввид с ухмылкой, скрытой темнотой. — А когда погаснут люмены, пойдем за газовой лампой? Придется обратиться к корабельному завхозу. Это неравный бой, поверь мне.

— Почему? — без особого интереса спросил Эрнест.

— Скряга Дамьер жмется тратить даже на живых.

— Значит признаешь, что Лукас мертв?

— Я этого не говорил. Просто у Дамьера статистика вместо сердца и жадность на месте доблести. А темноты боятся только дети.

— Я боюсь не темноты, а того, что в ней прячется.

Шедший впереди Эсхекиаль остановился, силясь рассмотреть, что находится впереди. Только темнота. Позади сомкнулась точно такая же — густая, плотная, влажная, она оседала вязким налетом на пропотевшей от духоты коже. Прямой до оскомины тоннель показался Эсхекиалю не таким уж сложным маршрутом, только совсем скоро придется решать, куда повернуть. Эта хитрая тварь не так проста, как кажется. Направо, или все же налево? Дальнейший их путь зависел от плесени, налипшей на стенах и проводах. Для этого нужно было смотреть в оба, вот только монстр первым делом лишил их зрения.

Прошло больше десяти лет, как они взошли на борт военного корабля и покинули Землю под огненный рев воздушных монстров. Черная плесень — первая опасность после прорыва мега-аномалии, которую Эсхекиаль не понимал.

Противника всегда можно сжечь, и знакомые угрозы совсем его не тяготили. Привычная опасность клацала уродливыми клешьми, стягивала упругие щупальца на хрипящих глотках, бросались ядовитыми иглами. Она распахивала зубастые пасти и присасывались к спинам липкими присосками. Чудовища были просты и понятны. Но то, что сейчас творилось на корабле, храмовнику совсем не нравилось. Все существо пришлых было нацелено на то, чтобы убивать и пожирать. Монстры никогда не налипали плесенью на стены.

Впервые она появилась, когда Эсхекиаль обходил корабль в рамках очередного рейда. Ничего особенного, просто дежурный вызов Пламени из глубин собственного сознания. В момент, когда Пламя стало плотней, сила дотянулась до высоких потолков стальных коридоров и задрожала. Размеренный шаг провожал черный дождь, заливший пол позади него. Кто-то окрикнул Эсхекиаля, сказав, что за ним тянутся капли черной массы, похожей на нефть. Тогда-то ее и заметили. Сила проявила то, что было скрыто от посторонних глаз, и потолки покрылись сплошным ковром из рыхлой плесени.

Черная и липкая, словно смола, она противно пачкала пальцы и больше не делала ничего примечательного. Проявителю не составляло труда пройтись ладонью по внешней стороне обшивки, чтобы выжечь ее до основания и не повредить внутреннюю проводку. Со временем плесень распространилась: в грузовой отсек, столовую, наблюдательную рубку и даже технический сектор.

На памяти Эсхекиаля ни один монстр не походил на плесень. Все их части тела были собраны в одном месте. Острые, твердые, смертельные, они отлично полыхали в белой энергии его силы. Если убить чудовище однажды, оно сгинет в свой мир. Эсхекиаль предполагал, что к чертовой матери. Во всяком случае, никто до сих пор не возвращался. А плесень появлялась. Снова и снова, в совершенно разных местах. В том, что она тоже является монстром, он ни секунды не сомневался. Чернота проявлялась только под действием Пламени, а все остальное время сидела тихо и маскировалась под воздух.

Через какое-то время Эсхекиаль заметил, что она начала уплотняться. Кое-где обнаруживались прочные черные нити, потом он начал находить черные обрубки, больше смахивающие на горелые сосиски. А потом плесень принялась нападать.

Сначала был Джулани. Невидимые нити вонзились в его тело прямо в столовой, во время общей трапезы, и он своими глазами видел, как из него выкачали кровь. Тягучая и теплая, она повисла в воздухе, окрашивая невидимые нити монстра в красный.

За все свои шестьдесят лет Эсхекиаль научился перемножать в уме четырёхзначные числа, а дважды два — и подавно. Монстр пришел в этот мир черной плесенью, а хотел уйти кем-то иным. Или не уйти. Проявитель вполне допускал, что он будет против возвращаться назад и очень захочет остаться в его, Эсхекиаля, объективной реальности. Они все хотели.

"Откуда вы это достали?" — спрашивал перепуганный доктор Грегори, пялясь на отрубленные человеческие пальцы длиной в добрых пару метров. "Оттуда, откуда и всегда. За трубами, кабелями, на потолке. Там проще всего спрятаться", — отвечал раздражающе-спокойный Эсхекиаль. — "Твари стараются не попадать в поле нашего зрения, но я вижу их и без глаз".

Бледнеющий доктор отметил суставы, хрящики-бугорки, ногти, сросшиеся в длинный полый тоннель, и устланные эпителием человеческого кишечника папиллярные линии — в монстре имелось все, что находилось в организме здорового человека, если бы клетки его тела перемешали кое-как и заставили функционировать.

"Не видел ничего подобного, совершенно не видел. Погодите-ка... нет, точно не ви..." — доктор позволил себе лишиться чувств ровно на третьем сантиметре, едва не поранив себя скальпелем, который держал в руках. Эсхекиаль подхватил его, готовый пообещать себе никогда больше не приносить доктору ни единой клешни. Через несколько дней он обрадовался, что смог удержать себя в руках. Плесень трансформировалась, имитируя части человеческого тела. Она училась и эволюционировала. И Эсхекиалю совсем не нравилось то, на кого она хотела быть похожей.

— Назад никто не повернет. Как пропал Лукас никто не видел. Если смерть не подтверждена, значит, по умолчанию он жив. Возвращаться не имеет смысла, — отрезал храмовник, пряча обнаженный меч в ножны. Ему требовались свободные ладони, чтобы сила Пламени осветила путь.

Темнота потихоньку отступала. Стала видна белая туника, длинная, почти до самого пола и с черным крестом на груди. На кожаном поясе, схватившем бедра стальной пряжкой с ликом волка, покоился длинный меч в ножнах. Под туникой прятались легкая кольчуга из обычной стали и высокие армейские ботинки. Голова храмовника ничем не была защищена, разве только русой шевелюрой с щедрой проседью. Большой риск, ходить вот так, без шлема. Но когда он призывает Пламя, ничего не должно мешать его сознанию.

— От люменов здесь столько же толку, сколько от половой тряпки. — сырость мешала дышать, стекая дождем по стенам. Эсхекиаль отер вспотевший лоб рукавом. — Судя по всему плесень глушит электронику. Учитывая, что мое Пламя делает то же самое, люмены здесь долго не протянут. Время дороже, даже если это всего двадцать минут. За мной.

Свечение Пламени делало дорогу видимой на два метра впереди, и два позади. «Больше нельзя», — одергивал себя Эсхекиаль каждый раз, когда ему хотелось раздуть силу сильнее. Пламя может вывести из строя электронику за стенами тоннеля, а часть системы жизнеобеспечения и так приказала долго жить.

В холодном свете Пламени прямо за ним шел Эрнест. Низкорослый, мускулистый и крепкий, как сварочный шов на обшивке космического корабля. Он был почти на голову ниже всех, находившихся сейчас в тоннеле. Лицо, грубое и морщинистое, словно вырубленное топором из цельного куска дерева, глаза темно-карие, даже при свете казавшиеся черными. На нем была тонкая подвижная броня, принимающая форму тела, высокие прочные ботинки, непроницаемые перчатки из нановолокна, импульсник на поясе и длинный нож — все говорило о его принадлежности к боевому блоку, следовавшему за Проявителем по пятам.

Из всех «красных» он был самым старшим, и еще помнил былые времена. Опасные, в них было много крови. Эрнест не походил на шальной молодняк, все время рвущийся в бой. Слишком осторожный для «красных», слишком подозрительный. В какой-то момент Эсхекиаль засомневался в своем выборе. Все-таки его излишняя осторожность могла помешать делу. А с другой стороны, резвая молодость сложит свою голову слишком рано. Эрнест был не таким. Он умрет ровно тогда, когда нужно — не раньше, не позже. За это Эсхекиаль был готов потерпеть его недоверчивость.

— «Вирсавия» не долетела до Марса какую-то сотню тысяч километров. Обшивку разъело кислотой, повредив ключевые системы жизнеобеспечения, — Неввид решил, что сейчас отличное время для страшных сказок. Высокий рыжий паренек с россыпью веснушек на бледной коже, он был одет точно так же как Эсхекиаль, и меч имелся, разве что на поясе не было застежки с волчьей мордой. — Рядом с ней встали «Аманда» и «Гелиос», но с ними связи не было, поэтому кто его знает, какие ужасы там творились. Может, и похуже, чем на "Вирсавии". Не нужно было им лететь друг за другом. После того случая двигатели отключены уже несколько лет.

— У нас тоже отключены двигатели, — голос Ашеры впервые послышался в темном тоннеле. Высокая, с ореховыми глазами, она была единственной негритянкой на корабле.

— Капитан отключает, бывает, на пару месяцев, так это ерунда, — прыснул Нэввид. — А у них уже два года, как полный штиль. Зуб даю, без жизнеобеспечения там все перемерзли. По мне уж лучше кислота, чем холод. Или удушье. Удушье — хуже всего. Ненавижу, когда нечем дышать. От холода хотя бы просто засыпаешь, говорят, даже хорошо становится. Помните, как улыбалась Кэролин при разгерметизации шестого отсека?

— Не нужно пугать меня детскими страшилками, — Эрнест нажал кнопку на виске, оголив часть шрамированного черепа без правого уха. — Посмотри еще раз, если забыл. Это ухо отвалилось вовсе не из-за холода, мне отгрызала его здоровенная тварина размером с три кровати, на которых ты сладенько спишь по ночам. А этот шрам? Она не дошла до моего глаза своей иглой, торчавшей из панциря, ровно два миллиметра. А вот другим совсем не повезло. Кирсана она насадила на свое шило, распоров его брюхо по самую грудь. Так что прибереги свои байки для тех, кто ходит в рейды на складских крыс.

— На корабле нет крыс, мы их давно съели, — поправил его Нэввид. — Шорохи в темных углах вполне могут оказаться ужасным монстром. Тогда я выну свой меч и отрублю ему все, что он посмеет ко мне протянуть. Никто не устоит перед остротой моего меча.

— Экое ты помело.

Вскоре они дошли до развилки, в бледном свете Пламени тянулись тугие нити плесени, прилипшие к стенам тоннеля.

— Уплотнилась, что ли, — подозрительно отозвался Эрнест, щурясь в темноте.

— Не похоже на плесень, — согласилась Ашера.

— Да нет, точно она, — возразил Нэввид. — Смотрите, какая черная.

— От плесени тут только цвет. Больше смахивает на желе с чернилами каракатицы.

— Пульсирует, — произнесла Ашера. — Выглядит жутко.

— Тоннель находится под нижними ярусами. Правый ведет к техническому отсеку, левый — к заброшенному складу, — рассуждал Эрнест, не замечая пристального взгляда Проявителя. Тот глядел во тьму и, кажется, не слышал их. — Зуб даю, что нам направо.

— С чего бы? — удивился Нэввид.

— Смотри, — он указал пальцем. — Справа тянется сразу несколько нитей, слева — всего одна. Наверное, это какой-то отросток, который закончится через несколько метров. Гнездо находится с той стороны, где больше всего нитей.

— Ты изучал потусторонние гнезда? — в голосе Нэввида чувствовалась насмешка.

— На Земле я жил рядом с пчелиной пасекой, и чем дальше от улья, тем меньше пчел, чем ближе, тем больше.

— Звучит слишком просто.

— Это объяснение для тугоухих. Сразу ясно, когда бежать, а когда можно и потерпеть.

— Мне ясно только, что ты боишься пчел.

Однажды показушное бесстрашие сыграет с Нэввидом злую шутку. Эрнест давно похоронил его в собственных мыслях — где-то за поворотом паренька ждала смерть. Так уж и быть, славная, учитывая его храбрость.

— За мной, — Эсхекиаль повернул налево, положив конец всем спорам. Он шел на запах человеческой крови. Внутри железистых нитей она перестала быть красной и почернела, нарастив тело монстра. — Эрнест, Ашера, держитесь подальше от меня и от стен. Берегите костюмы.

Мелкая сеть разветвлений соединяла отсеки фермы по выведению скота, но с тех пор, как монстры сожрали всех животных, нужда в них отпала. Ашера взглянула на черный студень, растекшийся по шершавой пыльной стене: он налип на провода, тянувшиеся вдоль тоннеля и дрожал, чувствуя приближение Пламени. Девушка с тревогой проверила электронную панель на запястье: уже начала путаться, выдавая нелепые физиологические параметры. Двести тридцать пять сердечных сокращений в минуту. Полный бред. Не больше ста двадцати Ашера сделала шаг назад, чтобы оторваться от Проявителя, встав в самый центр тоннеля — подальше от стен.

Они остановились у приоткрытого люка, пузырившегося черной слизью.

— Совсем вразнос пошла, — сказал, поморщившись, Нэввид. — Странно, что ничем не пахнет.

Нет, запах был. Резкий, кровяной, смешанный с гнилью и страхом. Монстр вздрагивал под натиском Пламени, пытаясь втянуться в стены — боялся, предчувствуя приближение Проявителя. Эсхекиаль дернул носом, пытаясь отогнать смрад от своего острого чутья. Они почти на месте.

Черная плесень ныряла аккурат под люк, оттопыривая его в сторону, затем терялась в темноте. Пламя еще не успело проявить все тело странного монстра.

Люк открывался нехотя и со скрипом, Нэввид помог Эсхекиалю отодвинуть толстый металл, вляпавшись при этом в тягучую жижу. Кое-где жгуты лопнули, как налитый прыщ, запачкали белую тунику липкой жидкостью и сразу запахли. Нэввид скривился, уткнув нос в локоть — накаркал. Теперь-то он прекрасно почувствовал невыносимый смрад. Внутри помещения кто-то глухо завыл.

— У него прорезался голос? — прошептал рыжий паренек. — Молчал-молчал, и вдруг

— Может, это не монстр, а Лукас? — предположила Ашера.

— Эта гадость завыла, когда я на нее надавил.

— Совпадение.

— Лукас не кричал так, даже когда Марк отрубил ему палец на ноге. Это точно не он.

Эсхекиаль дернул рубильник у входа в ангар. Свет не зажегся, да он и не рассчитывал.

— Может, появится, когда завершим дело, — коротко бросил он и шагнул вглубь ангара.

Свет Пламени осветил ближайшие ящики, Эрнест с Ашерой интуитивно сделали шаг назад. Послышалось шуршание меча, вынимаемого из ножен — Нэввид остался на месте, готовый принять удар на себя. Что бы здесь не смердело разлагающимся мертвецом, наверняка, его можно убить еще раз.

— Тут плесень. Не черная, обычная, — Эсхекиаль прикоснулся к металлической перекладине, уходящей вверх — во тьму. На подушечках бледных пальцев отпечаталась водянистая зелень. В ангарах стояла высокая влажность, и споры проросли на металлических подпорках. — Целая, никто ее не съел значит, монстр боится растительности. Это хорошая новость. Ашера, лезь наверх и включи освещение.

Эсхекиаль имел острый слух и тонкое обоняние, но до сих пор не научился видеть во тьме.

— Освещение не работает, — ответила девушка.

— Природная плесень может экранировать способности монстра, — пояснил Эсхекиаль.

— А если нет?

— В любом случае, наверху ты будешь далеко ото всех, так что система должна прийти в норму. Среди нас ты единственная гимнастка. Лезь.

Ашера испытала прочность стальных балок ударом кулака и посмотрела наверх: темнота. Это был не первый ее рейд с Эсхекиалем, но еще никогда ей не приходилось передвигаться вслепую. Костюм помог подтянуться вверх, металл скрипнул под весом стройного тела. Девушка интуитивно удержала равновесие, перепрыгнула на соседний парапет и, балансируя, расставила руки в стороны. Так она шла до следующей развилки, видя перед собой только два предстоящих шага. На следующий уровень она перебралась без особого труда — броня цепко хваталась за металл, оставляя в нем глубокие вмятины.

Стальная конструкция когда-то держала большие блоки с ящиками провизии, но после первой атаки склад был разгромлен. Капитан корабля задраил люки, заперев здесь проявленных монстров, и не открывал их вплоть до сегодняшнего дня. Он надеялся, что твари сдохнут от голода. Так оно и случилось. Спустя десять лет здесь не осталось ничего, кроме плесени, кормившейся на останках сожравших друг друга пришельцев.

— Я не могу увеличить силу — это повредит системы корабля. Нужно найти что-нибудь — послышались глухие слова Эсхекиаля, уже где-то там, далеко внизу. — Ашера, что там у тебя?!

Вокруг сомкнулась тягучая темнота. Девушка опустилась, прильнув животом к металлу. Дальше — обрыв. В нос ударил запах сырости.

Частота сердечных сокращений — сто два удара в минуту. Похоже на правду Костюм считывал адекватные физиологические параметры, значит, и система освещения должна заработать.

— Внимание, ДНК-соответствие нарушено. Подтвердите свои данные, передайте новый запрос... — меч Нэввида терял настройки на его ДНК.

По спине пробежали мурашки. Если уж меч храмовника дает сбои, что говорить о броне. Не стала бы она для них живой могилой.

Вопреки ее страхам, система брони включила ослепительный свет на спине и коленях. Из тьмы родились очертания стальных стен, перекладин, ящиков в несколько этажей и разбитые кости истлевших монстров, разбросавших длинные черепа по стальному неровному полу. Белые, словно молоко, кости переливались перламутром и плыли, словно их окутал жар знойной пустыни. Стены искажались, сжимая стальные гримасы, железные парапеты гнулись и ломались, через секунду выпрямляясь, а потом ломались вновь. Ашера протерла глаза, пытаясь отогнать наваждение.

Если здесь и жил невидимый монстр, то он был везде. На стенах, на полу, и даже на потолке. Ашера затаила дыхание, боясь задрать голову — не хотелось знать, что там творилось. По стенам ползли прозрачные водовороты, извиваясь, словно черви.

Что-то внизу хрустнуло, и послышался крик.

— Я ничего не вижу! Отцепите его от меня! — вопил свалившийся на спину Эрнест. Пыльный воздух схватил его за ногу и потащил, Эрнест пальнул в пустоту — мимо, вспышка прошила воздух насквозь, опалив черным противоположную стену.

Намертво вцепилась в балку, Ашера наблюдала сверху. Еще немного, и бой перерастет в бойню. Пока монстр не проявлен, любое оружие бессильно любое, кроме мечей.

Будь человечество более удачливо, об этом сложили бы множество легенд. Невидимые твари, проходящие сквозь стены, способные достать тебя из самого прочного бункера, а вот ты их — нет. Неукротимая злость, безответная ярость, невидимая глазу до тех пор, пока не начинает пожирать тебя. И вот, в момент краха мира появляются они — обладающие даром, поцелованные судьбой или самим Богом, судя по тому, что они надевали на себя кресты. Они бились, словно звери, иногда мало отличаясь от тех, против кого выходили на поле боя. Одни в броне, другие в твердых шипастых панцирях — но жестокость одна на двоих.

Монстры обрели, наконец, лица, но сколько бы не появлялось крестов, тварей не убывало. Опустились знамена, так и не успев как следует пореять на ветру, и сводки о победах быстро сменились вереницей некрологов. А потом уже голубое небо Земли на стальные потолки космических кораблей. Только и под ними не было никакого покоя. О таком легенд слагать не хочется.

Почувствовался резкий запах сырой крови, и первые капли запачкали пол. Нечто, что схватило Эрнеста, завизжало и задергалось с ровным разрезом от меча — Нэввид продолжил махать почти вслепую, различая очертания монстра лишь слегка. Тот был повсюду, и чутье храмовника сходило с ума.

— Приготовьтесь! — крикнул Эсхекиаль, скользнув на одно колено.

Мгновение спустя он коснулся ладонью пола, и из-под растопыренных пальцев хлынуло белое Пламя. Пылающий белый круг... всего десять метров в диаметре — вполне достаточно, чтобы ужаснуться от того, с кем приходится иметь дело.

Они были высокие, очень высокие. Почти в три метра ростом. Исполины, сотканные из черных жгутов, мерцали под натиском яркого света, походя на гигантских трепещущих приведений. Жгуты стекали с отвесных туловищ, словно по пологой простыне и стелились дальше — по полу. У привидений были лица — длинные и худые, с отвесными ртами. Они походили на истлевших мертвецов, застрявших в корнях черного дерева.

К храмовникам устремились жгуты, привидения двинулись вперед, Эсхекиаль вскинул руку и бросил волну. Удар пришелся на ближайшего исполина, снес ему голову, ушел дальше и ударился в стену. Где-то внутри корабля сработала аварийная система. Ашера впервые услышала, как Эсхекиаль выругался.

— Защищайтесь! — крикнул храмовник и куда-то исчез.

Защищайтесь... от такого противника можно откупиться только собственными кишками.

— Потанцуем, пока ноги слушаются, — крикнул Нэввид, крепко держа меч дрожащими руками. Перед ним тут же вырос то ли медведь, то ли кабан — у того имелись морда и клыки. Вместо шерсти у него пузырилось гладкое желе, вместо лап полоскали тонкие кнуты.

Нэввид отразил свист кнута лезвием меча, а острие воткнул ему прямо в брюхо. На неистовый вой он ответил ещё одним ударом, не заметив щупалец, что подбирались к нему позади. По броне что-то чмокнуло, словно его намеренно оплевали, и Нэввида резко метнуло в сторону. У него чуть голова не оторвалась, когда он услышал хруст в области шеи. Когда он обнаружил себя лежащим на полу, над ним стоял один из исполинов и таращился сверху, разевая рот, будто хотел его проглотить. Нэввид понял, что прямо сейчас. Рот становился все шире, шире, и вот, он уже с половину его роста. Тварь, не наклоняясь, начала заваливаться ничком вперёд.

— Отвечай моего меча! — Нэввид выставил острие, не зная, с какой стороны лучше рубить огромный рот.

На его серых штанах медленно расползалось мокрое пятно. Нэввид поднимал и опускал меч, поднимал и опускал, уже не разбирая, куда рубит.

— Эй, Эрнест! Ты где там?!

— Оставь видимое мне, а сам иди вправо! — Эрнест уже перезарядил оружие, и два раза даже не ошибся — проявленные исполины разлетелись на куски, разбрызгивая вокруг себя серую жижу. По полу застелился черный смог.

Скоро видимые враги закончатся, и останутся только невидимые, до которых не дотянулась сила Проявителя. Тогда он не сможет себя защитить. В воздухе остро запахло железом. Эрнест почувствовал что-то мокрое под ногами и опустил голову.

— Черт, — он увидел, как из-под штанины течет кровь.

Эрнест умудрился вляпаться в черную жижу, когда та подобралась к нему, робко забравшись на ботинок.

Упав на одно колено, Эрнест выронил импульсник. Резкая боль пронзила тело, когда липкая плесень поднырнула под стыковку брони и вгрызлась в кожу. Стало трудно дышать, и глаза вот-вот лопнут.

— Эсхекиаль помогите — прошептал он, но Проявителя нигде не было, он растворился между телами наступающих монстров.

Эрнест поднял голову. На него вылупилось неказистой лицо, в левом глазу его плавал еще один глаз — человеческий, с голубым зрачком. У Лукаса были такие же глаза — голубые. «Как бы мой там не оказался», — подумал Эрнест и зажмурился.

— Никудышный из тебя танцор, — послышалось над головой и сверху ринулся вонючий поток.

Он окатил Эрнетса с головы до ног, запачкав и броню, и шлем, и брюки. Нэввид размахивал мечом, крича о возмездии. Угрозу справа он встретил клинком. Щупальце только успело щелкнуть у носа Эрнеста, как Нэввид отрубил его, на всякий случай вонзив острие в лоб лупоглазого карлика. Тот вскрикнул и растекся по полу, испустив черный смог.

— Снимай, — Нэввид опустился рядом с Эрнестом, выпустив меч из рук. Кровь хлестала между пластин брони. Парень начал сдирать ее с Эрнеста, а она, как назло, отключилась и затвердела, похоронив под собой его крепкое тело. — А, чтоб тебя! Заело.

Не справившись с броней, храмовник принялся стягивать с себя кольчугу. Он шлепнул ладонью по механическому фиксатору на плече, и кольчуга отошла от тела, словно гипсовый слепок. Духота стояла такая, хоть сердце вынимай. Кольца со звоном ударились о пол — хорошо, а то под нее уже подлезала черная плесень. Нэввид был весь испачкан в крови, своей или чужой — узнает после боя. Куда подевался Эсхекиаль?!

Где ты?

Проявитель двигался бесшумно посреди дрожащего воздуха, словно не касаясь пятками пола. Воздух был совсем не воздухом и походил на жар, искажающий его объективную реальность.

Где ты?

Мимо проносились невидимые горы с невидимыми лицами, шарахаясь от Эсхекиаля, словно как от прокаженного. Пламя — его дар и проклятье. Монстры сторонились его, больше предпочитая свежую кровь. Подальше от Пламени, поближе к пище. Раненый Эрнест источал слишком соблазнительный запах. Эсхекиаль просто не оставил монстру выбора, переключив его внимание на свежую добычу. Храмовник слишком хорошо знал его натуру.

Где ты

«Хочешь спрятаться за спинами своих жертв?» — Эсхекиаль знал, что монстр боится и знал, что сам не может использовать свою силу во всю мощь. Отключение системы жизнеобеспечения отнимет триста пятьдесят три жизни, теперь уже не считая Эрнеста.

Проявитель остановился, задрав высоко голову. Вокруг стонало, чавкало и кидалось на него, но не смело прикоснуться. Сколько бы страшных гримас не строило невидимое нечто, он уже видел каждую из них. И даже страшнее, и с зубами на порядок длиннее, и с сердцами, бьющимися наружу. Еще одно лицо лишь пополнит его список обитателей ада.

Монстр возвысился над ним и сломался, нависнув сверху, словно чугунный уличный фонарь. Взад-вперед, в сторону, и снова взад-вперед — он качался, словно старался оторваться от пола и обрести ноги. «Бежать, бежать», — его мысли были слишком очевидными, и Эсхекиалю были не интересны. Он нашел корень, сердцевину, которой монстр прирос к металлу. Ему уже никуда не уйти.

Эсхекиаль протянул ладони к невидимому лицу, он даже не вынул меч из ножен. Кожа коснулась воздуха, монстр разинул широкий рот в безмолвном крике и начал проявляться.

«Выйди на свет», — думал Эсхекиаль, сжигая сиянием Пламени. Пальцы вошли в черные глазницы, лопнувшие еще до того, как стали по-настоящему видны. А он давил и давил, сжигая фальшивое лицо Лукаса в желании дойти до настоящего облика. Эсхекиалю нужна была только правда.

«Зачем ты взял его лицо?» — Эсхекиаль знал, что не получит ответа на свой вопрос. Знакомый подбородок, и щеки, и нос осыпались в прах и опали, как пепел на ветру, под ними оказалась только челюсть и плоская кость без носовых отверстий.

Пламя впиталось в серые ткани, достав до корня, а затем устремилось дальше — вниз, расходясь по ветвям плоти, словно ток по проводам. Эсхекиаль был аккуратен, как не был аккуратен никогда, обычно таких тварей он сжигал за одну вспышку и не деликатничал. Но сейчас его сила не должна была выйти за пределы потусторонней плоти.

«Больно?» — хотел спросить Эсхекаиль сквозь гневную насмешку. Больно ли тебе, тварь, когда Пламя выжигает твое нутро? Этот простой вопрос доставил бы ему большое удовольствие, но, с губ неожиданно сорвались совсем другие слова:

— Назови свое имя.

Монстр разинул челюсть и молчал. Поэтому он повторил еще раз — на этот раз по-русски, словно грубые тембры родного языка придавали сил его глотке. Он будет требовать до тех пор, пока не получит ответ. Эсхекиаль не знал, зачем, но будет. Это Пламя спрашивает, он лишь выполняет приказ.

— Арагна, — прошептал монстр затхлым дыханием. Он говорил голосом Лукаса.

Эсхекиаль с силой надавил, и сломал ладонями его лицо.

Теперь я знаю твое имя. Пути назад нет. Ты никогда сюда не вернешься.

Вместо одного сломанного появлялись десятки других. На потолке, на ящиках, на стенах — особенно на стенах. Лица наливались тугой плотью, свисая вниз под собственной тяжестью. Под натиском Пламени они все разевали рты и пытались кричать. Слишком осязаемые для тех, кто еще мгновение назад прятался за воздухом. У некоторых повыкатывались глаза, готовые вот-вот лопнуть. У одних они имели темно-красный цвет, у других — серо-коричневый. Цвета смешивались внутри глазниц грязными потоками.

Что бы Лукас не передал монстру, голосовые связки смог скопировать только один — самый корень, остальные же были немы, словно правда. Бой проходил в чудовищном молчании, только Нэввид изредка выкрикивал угрозы, и уже потом Ашера услышала свой испуганный вопль. Не хотелось не чувствовать, ни видеть, не кричать, что надвигается опасность, зная, что тебя все равно никто не услышит. Невидимые они были не такими страшными.

— Справа! — предупредила она, надрывая голосовые связки.

Хотя следовало кричать и «справа, и слева, и позади», и попутно молиться, чтобы Эсхекиаль поспешил. Казалось, Пламя только разозлило тварь, заставив его защищаться, словно раненого зверя, загнанного в угол. Свирепая агония — Ашера вцепилась в железные балки, благодаря судьбу за то, что сейчас не находится внизу. Хотя ее судьба несла имя Эсхекиаль.

Обнаженный по пояс Нэввид размахивал мечом, как мог. Расставив длинные ноги в стороны, он будто врос подошвами в пол. Под ним лежал Эрнест, глотая ртом воздух. Наконец-то монстр уязвим, ему бы встать и начать палить, да только не слушались ни руки, ни ноги, и глотку перекрыло потусторонней слизью. Дышать было трудно, кровь хлестала из раны, уже непонятно, какой по счету. Сверху послышался крик Ашеры, а потом какая-то глыба отделилась от горы плоти и забила весь взгляд. Прежде, чем вниз упала сплошная серая масса, Эрнест почувствовал на себе тяжелое тело Нэввида. А потом их накрыло, погребая заживо.

Цепкие пальцы держали сталь до крови. В нос вонзился острый запах гари. Ашера так и не набралась смелости спуститься вниз. Пусть поступит приказ, и тогда она будет всю оставшуюся жизнь успокаивать им свою совесть. Сила Пламени текла по связям и наростам на стене, заставляя лица замирать, каменеть, а потом вспыхивать, испуская из беззубых глоток поток черного смога. Он бы накрыл Ашеру с головой, если бы она не находилась так высоко.

Запах гари стал невыносимым. Зажегся свет.

— Ашера! — послышался голос Эсхекиаля и она вздрогнула.

Вокруг все замерло, будто никогда и не было живым. Пламя выжгло монстра до основания, и, вроде как, следует взять себя в руки и перестать бояться. Разомкнуть бы пальцы сначала они словно приросли к стали. Ашера с трудом оторвала их, и с еще большим трудом спустилась. Эсхекиаль уже разрубал гору, под которой покоились бойцы.

— Вы вы нашли сердцевину? — спросила робко она, хотя, как по-другому? Везде смерть.

— Помоги, — приказал Эсхекиаль. Не зол ли он на нее?

— Простите, я просто — Ашера не решилась произнести слово «испугалась», за такое недалеко и вылететь из «красных», — У меня не получилось я

— Это не важно. Рассеки здесь.

Активировав цилиндр у себя на бедре, Ашера сделала, как ей сказали. Тонкие красные нити кистени перерезали задубевший прах, освобождая погребенных. Работа более тонкая, чем для грубого меча — Эсхекиаль стоял рядом и наблюдал. Слишком уж спокойно для того, кто может потерять своих лучших бойцов. Порой Ашера гадала, что же у него на душе, но никто этого не знал, не только она одна. И все же, не хотелось думать, что ему все равно, глядя на его бесстрастный лик. После того, как она срезала третий слой, Проявитель раскрошил остатки ударом сапога и нашарил кого-то внизу. Неввид вскинул руку из-под толщи пожжённой плоти, Эсхекиаль взял ее и потянул на себя.

— Они все отведали моего меча, — прохрипел Нэввид с нелепой улыбкой, сам понимая, насколько глупо это звучит.

Под ним лежало тело Эрнеста, уже полностью обескровленное. Броня на его теле треснула в нескольких местах, раскрытые глаза бесцельно взирали вверх, а рот так и остался раскрытым, не сумев вдохнуть. «Красный» был мертв. Отдышавшись, Нэввид протянул бледные пальцы к его векам, чтобы тот наконец обрел покой.

Откуда-то из глубины ангара послышался тихий стон.

— За мной, — отдал приказ Эсхекиаль и устремился вперед.

— Но здесь

— Оставьте его.

Лукас лежал в куче грязи и тряпок. Завернутый, словно младенец в пеленки, он еще несколько секунд пытался что-то сказать. Единственный его глаз взирал с немой мольбой, ведь стоны не складывались в слова. Черная плесень залезла Лукаса под кожу, а, может, и по самое нутро — никто не знал. Нижней половины тела у него не было.

— Что с ним? — Ашера зажала рот, от ужаса ее затошнило.

— Видимо, монстр питался им, но не убивал, — Эсхекиаль вынул меч из ножен, сверкнув лезвием в воздухе. — Теперь уже поздно кого-то спасать. Он мучается.

Храмовник вонзил меч туда, где у человека должно находиться сердце. Лукас, глубоко вздохнув, издал благодарный стон и испустил дух. Ашера отвернулась, зажав рот руками.

— Повернись, или боишься? — голос Нэввида показался неестественно грубым. — Неженка.

— Ты обмочился.

Завтрак подступил к горлу вместе со внезапной тошнотой, и Ашеру выпростало прямо на пол. А Нэввид стоял голый по пояс, с мокрым пятном на штанах там, где его нельзя было выдать за что-то иное. Он все еще зажимал меч в ладони, так и не отпустив его, даже будучи погребенным заживо. Кровь струилась с руки по лезвию, капая на пол. Бледный, угловатый и худой, он больше походил на мертвеца, чем смуглый Эрнест.

— По крайней мере, желудок у меня крепче, чем мочевой пузырь, — ответил храмовник без всякой обиды. — Так что мы квиты.

Глава 2. Вопросы в тишине

Из всех пассажиров, населяющих корабль, доктор Грегори недолюбливал храмовника больше всех. И вовсе не потому, что никогда не видел, как тот улыбается. Вместе с ним приходили дурные вести. Храмовник мог неделями не показываться на глаза, а потом притащить за собой ворох пепла и крови. Виделись они редко, всего по нескольким причинам: кто-то умер, кто-то собирался умереть, или храмовнику приглянулись туловища чудовищ, от которых выворачивало наизнанку. Тогда он приносил их Грегори, требуя дать квалифицированную оценку. Он всегда требовал, даже когда говорил вежливо.

Доктора сковывали обязательства, негласно взятые при восхождении на борт — выполнять все гнусные поручения, отданные вышестоящими. Кто же предполагал, что придется подчиняться стальному мечу? Грегори становилось дурно сразу, как он видел его у себя на пороге. А ведь он врач, хирург. Отдельные части тел никогда не вызывали у него отвращения. К отрезанным лапам лисиц он относился с таким же трепетом, как и к человеческим пальцам. А вот монстры всегда его пугали.

Если потустороннее не прижилось в собственном мире, то в нашем ему точно делать нечего, порой размышлял про себя Грегори. Пришельцы жили по непонятным ему законам, питались и переваривали пищу странными способами — множеством способов, которым он даже потерял счет. Тяга к размножению тоже присутвовала, да порой такая явная, что в прошлое свое нападение Грегори даже не разобрал, хотело ли большое насекомоподобное существо с огромным жалом сожрать его или все-таки отложить в него пару яиц.

Голод и размножение — единственное, что понятно обоим мирам, и на этом совпадения заканчивались. Грегори неоднократно говорил об этом храмовнику, намекая о бесполезности препарирования образцов, но тот его не слушал. Таскал и таскал своих чудовищ, отбивая у него всякий аппетит.

— Вы опять кого-то убили.

— Добрый день, господин Грегори.

— Каждый раз, когда я слышу ваши шаги, мне хочется щелкнуть замком.

— Наши встречи всегда начинаются одинаково. Моя вина, что я не озаботился посещать вас как друг, хотя бы иногда. Обещаю, когда-нибудь я займусь этим вопросом, — Эсхекиаль шагнул через порог. Он держал на руках что-то, завернутое в простынку. На белой ткани проступили бурые пятна. — Это Лукас. Убил его не я, если вас это утешит.

— Лукас? Боже, кладите его на стол. Осторожней... вот так. Неужели, не было ни единого шан... — слова Грегори застряли в горле, когда Эсхекиаль откинул в сторону уголок ткани.

Лукас занимал разве что половину прозекторского стола, у парня отсутствовали ноги, часть туловища и правая рука. Монстр так сильно переварил его, что, казалось, в простыню был замотан ребенок.

— Вы совершенно уверены, что он мертв? — корабельный врач сделал шаг назад. Страха в нем оказалось больше, чем сочувствия.

— Я собственноручно пронзил его сердце мечом.

— Но вы же сказали, что не убивали его.

— Его убила плесень, я лишь избавил его от мучений.

— Выглядит так, будто его разъели кислотой... и внутри что-то шевелится.

— Я очень устал. Сегодня был долгий день, не делайте его еще длиннее. Неужели вы боитесь, что Лукас встанет и вцепится вам в горло?

— А он может? — с ужасом спросил Грегори.

— Нет. — отрезал Эсхекиаль. — У него нет ног. А если бы он и выжил, не догнал бы даже улитку. Я могу сам вспороть Лукасу живот, но мне нужно ваше профессиональное мнение.

— Мою работу вполне могут выполнить практиканты. У Медеи получается совсем неплохо.

— Незачем ей видеть такие вещи.

— А Андрей?

— Это работа не для практикантов.

— Что вы хотите от меня услышать?

— Что-нибудь, чего не знаю сам.

— Вряд ли я смогу рассказать больше, чем вы. Я мало что знаю о чудовищах, если честно, я вообще ничего о них не знаю. Они редко повторяются, так что о систематизации речи не идет. Как я дам характеристику организму, если мне не с чем сравнить? Я доктор, а не волшебник. Здесь справится только Проявитель.

— Проявители — не волшебники.

Грегори не видел большой разницы, но спорить совсем не хотел.

— Если не разрежете это сегодня, возможно, в следующий раз на этом столе будете лежать вы, — Эсхекиаль говорил правду. Кто виноват, что правда из его уст звучит как угроза?

— Что-то меня тошнит...

— Понимаю. Уборная у вас за спиной, — кивнул Эсхекиаль. — Я подожду. А потом приступайте к работе.

От двери тянулись большие следы армейских ботинок. Вечно за ним следует какая-то мерзость — слизь, содержимое кишок, разводы копоти. Таким должен быть Проявитель? Грегори не раз чертыхался, оттирая после него глянцевый пол. Все твердят, что Пламя очищает, а тем временем после храмовника не остается ничего, кроме грязи.

В большом медицинском блоке стояло множество приборов, только не все они пережили испытание временем. Операционная капсула вышла из строя сразу, как только они оказались в космосе. Прочную стеклянную крышку пробила нога гигантского членистоногого, так что его пришлось снять. Грегори жаловался, что не работает программа наложения швов. Аппараты диагностики работали как им вздумается, на информационных блоках, стоящих вплотную к стене, виднелись глубокие борозды. Пахло едкой дезинфекцией и Лукасом, начавшим разлагаться до того, как тот испустил дух.

Скорбел ли он когда-нибудь? Глядя на Лукаса, Эсхекиаль лишь хмурил брови. Многие хмурят брови, это вовсе не значит, что они страдают от утраты. Иногда Грегори казалось, что эмоции храмовника застряли между мирами так же, как монстры, которых он проявлял. Эсхекиаль легко разделывался с чудовищами и так же легко таскал на себе мертвых соратников — без малейшей эмоции скорби. Только сводил брови и о чем-то думал.

Хотя храмовник все-таки обронил однажды: "Наши планы не всегда совпадают с реальностью. В этом году больше, чем я планировал", — и положил на стол двоих детей. Поэтому Грегори все-таки решил, что тот ведет счет.

И все же, кто знает, что у него на уме? Грегори промокнул белым платочком вспотевший лоб. Где-то глубоко в горле застрял большой ком, мешавший дышать от страха и еще немного от отвращения. Выглядел он, конечно, по-дурацки.

— Запаха гари совсем не чувствуется, да и копоти на простыне я не вижу. Вы не поджигали его?

— Монстр получил столько Пламени, сколько необходимо.

Очевидно, это было не так — Лукас не был обуглен даже наполовину.

— Обычно вы выжигаете все дотла. Запах паленой плоти, знаете ли, успокаивает...

— Пламени хватило, чтобы проявить все ткани и не повредить системы жизнеобеспечения. В медицинском блоке все еще тепло, есть вода. Вы дышите.

— Дышать хотелось бы немного глубже, — в отсеке повис стойкий смрад.

— Жизнь на корабле учит терпению, — Эсхекиаль подошел ближе. — Когда я проявляю монстра, он выходит из пограничного мира и становится полностью видимым. Как мы с вами. Обретает плоть и кровь. Ну, хорошо. Пусть не кровь, а что-то другое, но он становится уязвимым для оружия точно так же, как любое живое существо в этой вселенной. Его можно убить. Вы понимаете, что я хочу сказать?

— Вы хотите меня успокоить.

— Когда я пронзил тело Лукаса, тварь умерла вместе с ним. Гнездо я выжег. В этом помещении нет ничего опасней вашего страха.

— Не думайте, что я такой трус. Просто... немного удивлен.

За десять лет он так и не привык.

На теле Лукаса проступали шипастые жилы, несколько вросших клешней и круглые маслянистые волдыри с серыми мелкими крапинками — в общем все то, что Грегори не любил и решительно не выносил. По телу несчастного рассыпались белые зубы с длинными алыми корнями, вероятно, принадлежащие ему же. Грегори насчитал не более тридцати, поэтому предположил, что монстр вытащил их у него изо рта.

— Думал, докторов трудно чем-либо удивить, — Эсхекиаль следил за дрожащими пальцами Грегори. Рука доктора ходила ходуном — не слишком полезный навык для патологоанатома. — Я видел, как вы штопали моих бойцов. Великолепные операции, аккуратные швы. После таких и шрамов не остается. Кажется, вы видели очень много. Тогда что вас так пугает? То, что вы увидели чуть больше, чем все?

— Можете говорить как угодно, — пробурчал Грегори. — Но то, что я вижу мне совсем не нравится.

— Таков новый мир.

— Отвернитесь, пожалуйста. Я позову, если замечу что-нибудь необычное, — доктор не хотел, чтобы Эсхекиаль видел, как дрожат его руки.

Низкий и худощавый, Грегори никогда не снимал своего медицинского халата и почти никуда не выходил, за исключением столовой. Когда-то он был очень толстым. Он убеждал себя, что жир не сходит с его боков из-за генетического нарушения лептинового обмена, но на самом деле просто очень любил поесть. Лечение не помогло, и между жестокой правдой и жесткой диетой Грегори выбрал правду. Временами он мечтал, глядя в ночные небеса, что когда-нибудь станет легким как перышко и полетит к звездам. Мечта его сбылась, когда он оказался на корабле. Правда, сначала он полетел, и только потом стал легким — корабельная диета высушила его до стандартных размеров медицинского халата. С тех пор Грегори заправлял отвислые щеки в воротничок, чтобы они не сильно бросались в глаза.

Эсхекиаль направился к раковине, включил воду и окатил разгоряченное лицо водой. Ледяная в ладонях таяли маленькие льдинки, острые, словно иголки, ранившие кожу. Корабль дрейфовал по ту сторону Плутона, далекий от солнца и всякой надежды. Львиная доля энергии уходила на обогрев. Замерзающая вода — недобрый знак. Сражение на нижнем ярусе всё-таки повлияло на системы жизнеобеспечения. Рядом располагался технический отсек, но монстр только частично глушил систему, он не мог вывести ее из строя. Сжечь оборудование способно только Пламя. Значит, он виноват. Не рассчитал силы. Нужно быть осторожней...

После того, как «Гофору-3» посчастливилось покинуть Землю, он лишился части жизненно-важных систем, одного двигателя и половины мыслящего ядра корабля. Кое-что погрызли монстры, где-то постаралась кислота, вытекающая из ядовитых голов. Монстры слепли от боли, когда Эсхекиаль проявлял их, вспышка за вспышкой, волна за волной, они бились хитиновыми головами о стены и в воздухе стоял треск и вой. Яд проедал металл, добираясь до схем и энерго-кабелей.

Знал ли он, когда принимал постриг, что его монашеская жизнь будет так далека от тишины и молитвы?

"Выбери себе имя. Николай, как Чудотворец, Иоанн, как Креститель или Сергий — к этому приглянись особо, — говорил ему настоятель монастыря. — Обычно я сам раздаю имена, но советовать воину, видавшему виды мне несподручно".

После первой же исповеди игумен понял, что ни одно из имён ему не подходило. Слишком святые, чтобы он был достоин носить хоть одно из них. Сергий... звучало, как обещание. Будто пригоршня благодати, брошенная к ногам в счёт будущих заслуг. "Не все, что творится на поле боя претендует на славу", — сказал тогда Эсхекиаль, теперь настоятель и сам это знал.

И все же имя взять пришлось — не ходить же ему безымянным, словно голым, без рясы. Но стоило принять постриг, как пригоршня благодати тут же превратилась в яд. Такова уж была его натура — морить все, к чему прикасается.

"Вы обманули меня, — говорил иеромонах Эсхекиаль, которого уже несколько лет почему-то называли Сергием. Его охватила пламенная лихорадка, и теперь это имя казалось ему чужим. — Сказали, что все поменяется. Обещали другую жизнь. Я пришел в монастырь за спокойствием, а обрёл новую войну. Ничего не изменилось. Ничего".

"Ты слишком молод", — ответил ему игумен.

И это все? Попытайся настоятель соврать, он бы поверил, как верил все эти годы, пока не получил Пламя. Разве он так много просил? Всего лишь немного лжи.

«Все пройдет, сын мой. Ты не первый. Каждый что-то искал, и каждый получил то, за чем сюда приходил. Спокойствие уже на пороге. Нужно только немного потерпеть», — скажи он это, Эсхекаиль не сопротивлялся бы Пламени. Он принял бы его со всеми грехами, что нажил, пока его носил.

Но даже лжи он не заслуживал. А ведь с ней легче засыпать и легче просыпаться. Человеку нужно во что-то верить, а верить в ложь слаще всего. Между тем его пытаются выставить сосунком. Ему уже исполнилось сорок два, и Эсхекиаль не знал, когда по мнению настоятеля он должен повзрослеть.

"Ты слишком молод", — повторял игумен раз за разом, изо дня в день, из года в год. Каждый раз, когда Эсхекиаль приходил с битвы, перевязывая свои ранения. Боль Пламени плавила ему кости, раздирала в клочья грудь, Эсхекиаль валился от усталости прямо посреди боя, не в силах даже произвести молитвы, а он все твердил: "молод, молод...". Будто это не он благословлял его на сражения, потому что Эсхекиаль умел убивать. В последнее время он делал это лучше всех.

Стирались воспоминания об атомных снах, дни и ночи сливались воедино, порой перед глазами не было ничего, кроме Пламени и гримас разъярённых монстров. Однажды Эсхекиаль пришел на пепелище, где раньше располагался его монастырь, и понял, что повзрослел. Не потому, что некому стало напоминать, что он все ещё молод — где-то там, под обломками, среди мертвых тел покоился его настоятель. Просто в тот момент Эсхекиаль обрел спокойствие. Не совсем то, за которым он приходил сюда, но как часто сбываются наши ожидания?

И все-таки игумен не соврал ему. Что-то, да посетило его душу. Не безмятежность, не тишина, о которых он мечтал пьяными осоловелыми вечерами, но хладнокровие.

Хладнокровие — все, чего он оказался достоин. Вот такая правда ожидала его спустя долгие годы соседства с Пламенем.

На том пепелище он не почувствовал ничего. Смерть казалась уже настолько привычной, что Эсхекиаль без скорби проводил игумена к его вечной жизни, о которой тот так часто говорил. Вряд ли они встретятся.

Хладнокровие упрочнялось в Эсхекиале изо дня в день, из года в год, пока намертво не вросло в характер. Многие вещи уже не трогали его как прежде, или он не позволял им воздействовать на себя больше, чем то было необходимо. Чем хладнокровнее он становился, тем больше они с Пламенем понимали друг друга.

Острый скальпель проходится по хлюпким покровам, мягкая грудная клетка разошлась — все это можно было увидеть на большом мониторе, но Эсхекаиль не смотрел. Сейчас он разглядывал большие банки с органами, выставлеными стройным рядом вдоль белоснежных полок медицинского блока. С каждой новой смертью количество таких банок увеличивалось. И все же есть у этого Грегори странность — так любить препарировать людей, и ненавидеть разделывать монстров

Вспоротая грудная клетка Лукаса зияла набухшими внутренностями, опутанными упругими коричневыми нитями. Они были тонкими, тоньше медной проволоки, и начали уже рваться под весом отяжелевших органов. Казалось, монстр хотел собрать их вместе, усиленно стягивая друг к другу. Каждый орган, печень то или селезенка, и в особенности сердце, опутаны этими нитями. Чего именно добивался монстр?

— О Боже, — Грегори выронил скальпель.

В последнее время это слово слишком часто срывалось с губ перепуганных до смерти людей. Забавно, что сам Эсхекиаль уже несколько лет не упоминал Господа вслух. А ведь на целом корабле никто и не верил, кроме него.

— Что вы видите?

— То же, что и вы, — скривился Грегори.

— Я вижу только монстра, изуродовавшего человеческие органы.

— В моей практике еще такого не было. Думаете, это какой-то особый вид?

— Свои мысли я пока оставлю при себе. Мне интересны ваши.

— Обычно вы приносили нормальные останки, — доктор боялся, но и любопытствовал тоже. — Ничего в них такого не было. Оторванные части тел, руки там или ноги. Разорванные органы, раздробленные кости... зрелище ужасное, конечно, но в нем есть что-то привычное... если бы мне принесли оторванную руку на Земле, я сказал бы, что хозяина съели львы, или крокодил. Это не пугает, это нормально. А здесь... внутри как будто сидит паразит.

— Органы в таком состоянии вы видите впервые?

— Я бы поставил вас в известность.

— Скорее вы оповестите капитана, а не меня.

— Это почему?

— Чтобы заработать себе лишние очки.

Приятно посмотреть, как Грегори теряется и не находит, что ответить. Иногда откровенность приносила сладкие плоды, если не злоупотреблять ей лишний раз. Доктор слишком часто доносил капитану на Эсхекиаля, а тот слишком сильно стремился манипулировать храмовником. А для этого нужно как минимум больше знать. Так ему казалось, что он держит ситуацию под контролем. Мог ли Анман скрыть от Проявителя наличие странных монстров? Иногда ему казалось, что мог — желание прыгнуть выше чужой головы делает человека глупым, а капитан сам по себе был не то чтобы шибко умен.

— Вы... вы... Проявитель, и должны первым узнавать о таких вещах, — оскорбленно произнес Грегори. — Клянусь, что никогда ничего от вас не скрывал. Капитан понятия не имеет, что здесь творится.

— Тогда он очень скоро предъявит мне свои претензии, — Эсхекиаль указал пальцем на вспоротые внутренности. — Все пустое. Скажите лучше, в чем ненормальность этих останков.

— Когда вы нашли Лукаса, он был еще жив, — констатировал Грегори. Щеки, заправленные в узкий воротничок, выскочили из плена, когда он потянул шеей. — Видно, что органы ещё работали. Сердце билось, почки фильтровали биологические жидкости. По запаху я могу определить, что жертва несколько раз испражнялась. А в этом

— нет никакого смысла. Переваривать жертву и одновременно поддерживать ее жизнедеятельность — больше смахивает на бред.

— Тварь съела половину тела за сутки. Даже труп не разлагается так быстро. Легче было просто убить, а не морочиться с живым.

— Вы правы. Не слишком-то продуманная тактика.

— Хотите сказать, что у плесени не было цели съесть его?

Эсхкиаль промолчал — значит, так и есть. Грегори с интересом начал разглядывать органы, и на этот раз без брезгливости:

— А знаете, очень тонкая работа. Вот ещё одна особенность: после проявления нити стали твёрдыми и стали теснить органы друг от друга, но все равно поддерживали их работу. Понимаете? Даже после проявления. Удивительно.

Эсхекиаль понимал, и ему не нравилось то, что говорил ему доктор. Помимо множества лиц Лукаса в ангаре находились еще медведи, исполины и карлики. Откуда чудовище знало, что это такое? Если только не увидело их в сознании жертвы. Свои страшные догадки Эсхекиаль предпочел оставить при себе.

— Лукас все равно бы умер, — недовольно ответил храмовник. — У него не было шанса выжить ни с проявлением, ни без. К сожалению, я не обладаю навыками очищения тел. Монстры еще никогда не занимали тело жертвы.

Грегори нервно сглотнул.

— Хотите сказать, если монстр проник в органы... — он осекся, — вы ничего не сможете сделать? И тело просто разорвет изнутри?

— Пламя проявляет, — отрезал Эсхекиаль. — От него никуда не деться. Монстр ты или человек.

— Следовало бы Пламени иногда думать, что делать, — пробубнил Грегори. — Мне совсем не нравится то, что я вижу. Совсем. В естественной природе попадается нечто похожее... очень, очень отдаленно похожее. Гриб кордицепс, зомбирующий свою жертву, или другие паразиты... например волосатик выедает внутренности богомола и управляет его поведением. Он заставляет свою жертву стремиться к воде. В итоге все жертвы умирают. Если бы вы оставили Лукаса в живых хотя бы ненадолго, мне бы удалось узнать больше. Не хотелось, чтобы подобное случилось на корабле.

— Уже не случится. Я выжег гнездо, — заверил Эсхекиаль. — А ставить эксперименты над страждущим я бы все равно не позволил. Собирайте свою коллекцию из мертвых, а живых оставьте в покое. — Следует ему присмотреться к увлечениям доктора, иначе однажды в одной из его банок может оказаться его голова. — Вы лучше скажите, знаете ли вы паразитов, способных имитировать... что-то?

— Что вы имеете ввиду?

— Рисовать узоры, моделировать внешность.

— Что-то не припомню, — доктор дыхнул на прозрачные стекла, за которым стояли его любимые банки. С любовью протер их рукавом халата. — Цель всех паразитов — насыщение или коррекция поведения с целью достичь какой-то стадии в своем развитии. Никто из них не задумывается о внешнем виде. И тем более не стремится выглядеть как жертва. Если только не хочет кого-нибудь приманить, чтобы сожрать, но тогда это будет уже не паразит, а хищник.

— Понятно.

— А что, черная плесень заделалась художником? — с подозрением спросил Грегори.

— Плесень не умеет рисовать.

— Ну вот. Было бы странно, если бы это было так. Это бы указывало на какую-то разумность. А ее поведение всё-таки похоже на обычное паразитическое... но с другой стороны, вы никогда не задаёте вопросы просто так.

— Вы становитесь любопытным совсем не вовремя, — прервал его Эсхекиаль. — Не ищите черную кошку в темной комнате.

— Вы же не сказали, что ее там нет.

— Паразиты не бывают разумными, — отрезал Эсхекиаль.

И точно не умеют разговаривать. Совсем не имеет значения, что Эсхекиаль, находясь под мороком Пламени, сам заговорил с безмозглым монстром. Гораздо страшней было то, что он ему ответил. "Арагна", — прошептал монстр голосом Лукаса, когда Эсхекиаль спросил его имя. Разве у монстров бывают имена? За каждым наречением стоял целый мир, и еще больше истории. Динозавры эволюционировали миллионы лет, а потом успели исчезнуть, прежде чем люди нашли их кости и дали им имена. А у этого чудовища уже было имя. И оно его произнесло, словно отдало самое сокровенное. Значит, он когда-то кем-то был. При этих мыслях Эсхекиаль ощущал страх. А ведь он давно уже отвык от этого чувства.

Пройдет совсем немного времени, как капитан Анман спросит за все белые пятна, которые он успел раскрасить в своем воображении. Слишком трудно будет скрыть обугленные черные лица с отвисшими ртами, и лопнувшими красными глазами. Они усыпали стальные стены ангара. Арагна не был художником, но претендовал на звание отличного скульптора. Существо, сумевшее повторить черты лица своей жертвы, не может быть рядовым пожирателем мяса.

Как быстро капитан начнет подозревать, что оно всё-таки разумно? Он был в ангаре, как и все остальные. Несмотря на свою недалекость, уже к утру Анман сложит дважды два, а доносы Грегори подольют масла в огонь. Эсхекиаль рассказал слишком много. Его ошибка. Паникеры всегда найдут, за что зацепиться. Но слишком уж он устал, чтобы подбирать слова.

Эсхекиаль поддел сухими длинными пальцами край простыни и прикрыл изуродованную жертву. Проявитель услышал все, что хотел. Больше ему было знать не нужно, а Грегори — незачем.

— Я бы мог подсоединить приборы и сделать примерный нейрослепок, чтобы узнать, что Лукас чувствовал, будучи... кхм... в плену, — предложил доктор. — Смерть произошла не так давно, данные должны быть довольно точными.

— И зачем же вам это нужно, господин Грегори? — строго спросил Эсхекиаль.

Неужто хотите прикоснуться к чужим страданиям? Не поэтому ли вы храните руки и сердца в больших стеклянных банках, подумал про себя Эсхекиаль, но в слух этого не сказал. Пора было заканчивать, смотреть на останки ему не доставляло удовольствия.

— Чтобы примерно знать, что там происходило. Дополнительная информация...

— Там были только кровь, пот и слезы, — прервал его Эсхекиаль. — А ещё грязь. Грязь и голод. В местах, где аномалии пропускают обитателей потустороннего мира в нашу реальность, всегда происходит одно и то же. Ничего нового вы мне больше не расскажете, так что не будем заставлять Лукаса ждать своего упокоения. Мой меч облегчил его страдания. Этого достаточно, — Проявитель подошел к выходу из блока и приоткрыл дверь. — Мика, Сливли, возьмите тело. Нужно его сжечь. Прощальную речь произнесем уже над прахом.

Глава 3. "Красные"

Если Марк не смотрел в упор, не значит, что он не видел.

Кое-кто спрятался от него. Несмотря на свои габариты, Большой Сэм умудрился найти укромный уголочек, где угрюмо скреб полы вонючего ангара, стараясь не запачкаться. Прозвище Сэма не проходило странных преобразований, прежде чем прилепиться к парню намертво — он действительно был большим, без всяких секретов. В душевой на него уходило в два раза больше воды, чем на любого другого, поэтому и ходил он туда в два раза реже. Марк помнил график — через три недели. Завхоз порывался сократить его еще больше, но Марк воспротивился, помня большое сальное рыло Сэма и как от него несет. Сейчас он прошел мимо, не сделав замечание, что Сэм скребет недостаточно усердно. Тот и без этого дерьма пах как нечищеный сортир.

Такеши задрожал от отвращения, когда затвердевшее лицо отодрали от стены и оно шлепнулось вниз, растрескавшись пополам. Из мертвой сокровищницы вывалился ворох засохших пальцев, некоторые еще были живые и вяло шевелились. Дэррел и Минхо протыкали их острыми кинжалами, предлагая всем отведать вкуснейших сосисок. Некоторых тошнило сразу же, другие были более закаленными, их такой ерундой не запугать. Не «красные», а сплошные идиоты.

Монстра предстояло не только отодрать от стен, но и зачистить ржавый металл до серебряного блеска. Проявитель потом проверит, насколько сильно они облажались — с такими умниками, как Дэррел и Минхо, они что-нибудь, да пропустят, Марк был у в этом уверен.

Усердные пассажиры, не попавшие в боевой блок «красных», исправно носили лица на спине, если им не доставалось тележек и простыней. Вспарывали брюха, свисающие со стен, убирали уши, зубы и кости, отскребали налипшие испражнения с ящиков, больших выпуклых ламп на потолке и дырявых ржавых балок. Не брезгливые, не привычные спорить и ерничать, выполняющие любую черную работу. Низший слой общества, обслуживающий персонал, и порой бельмо на глазу. Марк смахивал его, когда кто-нибудь из "простых" путался у него под ногами.

Никто не хотел оказаться на дне иерархической цепочки. Поэтому "красные" вели себя как стая шумных обезьян, показывая превосходство над молчаливыми уборщиками. "Мы — не вы", — говорили они всем своим видом, ведь в боевой блок рвались не затем, чтобы драить сортиры за половину сухпайка в сутки.

Дважды идиоты и это его, Марка, досадный промах. Он принял их уже со взрослыми мозгами и большим гонором, и роль мамки, которой у большинства из них не было, выполнять не собирался. А надо бы — года два назад, когда еще визгу слышалось меньше. Теперь приходилось все время напоминать, кто тут главный. Почувствовать себя отбросом каждому полезно, чтоб не зазнавался. Марк мог бы оставить своих ребят надсмотрщиками, но тряпки в их руках пришлись ему больше по душе. Сладкое зрелище. Забавно, что кто-то этого не понимал.

— Утомился? — Марк вырос перед Кевином, как бледная хитрая тень. Тот вальяжно оперся плечом о стену, скрестив на груди крепкие руки и наблюдал за кипящей работой. Хозяин жизни. Стал «красным» только вчера, не поняв, что хозяин здесь только один — Марк.

Кевин вздрогнул и повернулся, посмотрев вверх, на командира «красных». Они очень сильно отличались друг от друга. Кевин низкий и коренастый, с крепкими руками, большим плоским носом, его оттопыренные уши прикрывали золотистые кудри. Черная шевелюра Марка напротив стекала по спине засаленными длинными прядями, скучающими по дефицитной воде. Во время боя он собирал их в тугой пучок на макушке, во все остальное время они болтались кое-как.

И тем не менее, кое-что общее у них было — мертвенная бледность. Только если Кевин страдал от недостатка ультрафиолета из-за сломанных излучателей, Марк был таковым от природы. Бледный, похожий на упыря. Его отец родился таким, отец его отца и его отец. Наверное, их бледность передавалась из поколения в поколение, но отцы, как правило, не оставались до совершеннолетия сыновей, так что Марк не брался судить, когда началась эта мучнистая эстафета. Шея у Марка уродилась длинная, челюсть массивная и угловатая, щеки впалые, очерчивающие острые скулы. Вместе с Кевином они смотрелись, как котлета и длинная макаронина. Они были в одинаковых футболках, предназначенных для красных — черных, с алыми треугольниками на правом плече, перечеркнутыми параллельными линиями.

Марк беспечно оперся плечом о ржавый косяк, встав рядом с Кевином, как добрый старый друг. Минхо и Дэррел опустили головы, имитируя добросовестную работу. Они намеревались делать это до тех пор, пока их не позовут для показательной "казни". А их позовут, и Большого Сэма тоже. Они давно не новенькие, знали, что у Марка среди «красных» друзей нет.

— Хватить драить полы как опущенные, — скривился Кевин. — Команда Кейры прекрасно справляется и без нас. С каких пор «красные» записались в прачки?

— Судьба поцеловала в золотой лобик храмовников, а не нас, — ответил на это Марк.

— Ага, или зад, — сказал Минхо, надраивая пол, и хрипло засмеялся. За ним Дэррел и Рамну, Сэм сидел в углу тихо.

— У них имеется сила, у нас — нет. Они могут выжить без Проявителя, мы — нет. Так уж вышло, что "красным" приходится следовать за Эсхекиалем и убирать все дерьмо, которое после него останется, — пояснил, словно ребенку, Марк. — Посмотри вокруг. Монстр почти мертв. Почти — тебе это что-нибудь говорит?

Кевин почесал затылок. Он плохо отгадывал загадки, и еще хуже отвечал на вопросы с подвохом.

— Почти — это не весь? — предположил Кевин.

Марк одобрительно кивнул. Ему нравилась их приятельская беседа, кроме того, что Кевин сует нос в чужие дела и раздает приказы вместо него.

— А ты смышленый парень, — Марк, конечно же, соврал. — Бывает так, что Пламени не хватает, чтобы сжечь уже проявленное. И тут появляемся мы. Ходит оно, ползает или трясет остатками — не важно. Нам нужно устранить все, что шевелится.

— Все, что шевелится, — важно повторил Кевин. Он смотрел на елозящих по полу "красных" с долей презрения.

На Марка он так же будет глазеть, возьми он в руки тряпку?

— Тогда чего тут стоишь? — спросил Марк.

— Я — «красный». Если нужно кого-нибудь убить я, конечно, убиваю.

— Давит червей подошвами, а нам потом оттирать, — пожаловался Минхо, спасая от сапога тощего Дэррила один такой обрубок. Минхо предпочел проколоть его кинжалом и выбросить в мусорное ведро неподалеку. Меньше грязи.

— Почти все сгорело в Пламени, осталась какая-то ерунда. Да и не черви это, черте что, — тощий Дэррел добрался сапогом до другого обрубка. Послышался хруст и чавканье, Минхо поморщился и бросил в Дэррела своей тряпкой.

— Ерунду можно размазать так, что заделаешь еще одного Дэррила, — пожаловался Минхо, и по ангару пронесся дружных хохот. Смеялись не только красные.

Дэррел побагровел, но ничего не ответил. Он не хотел попасть под горячую руку командира вместе с Кевином, а тот вот-вот схлопочет по самые оттопыренные уши. Вот если бы ему одному, без новенького, можно и стерпеть. А позорную славу, одну на двоих, делить как-то не хотелось, ведь его обязательно зацепит, прояви он сейчас голос.

— Что ты слышал обо мне? — спросил Марк, достав из-за пазухи две сахарные палочки. Одну отправил в рот, другую предложил Кевину. Тот улыбнулся и поблагодарил, засунув угощение между губ, как соломинку. Минхо начал усиленно надраивать пол, он свою палочку помнил хорошо — до сих пор ребра болели. А Кевин этот, видимо, совсем идиот, раз дальше своего носа не видит.

— Что вы строгий, — сказал Кевин, посасывая палочку. — И справедливый.

— Строгий, — одобрительно кивнул Марк. — И справедливый.

Последние полгода Кевин тренировался вместе с «красными», а те не любили выносить сор из избы, хотя мололи языками порой так, что впору было использовать их вместо половой тряпки. Самые языкастые накачали паренька сказками о великой исключительности, добавив щедрую щепотку зазнайства. Тот поверил, в конце концов, за этим сюда и шел.

Марк не спешил, он любил вспомнить былое. Не все в его прошлом было таким уж плохим. Во всяком случае, на корабле не лучше.

— А я ведь помню те времена, когда «Гофор» поднялся в небо, потеряв по дороге один из своих двигателей, — рассказывал Марк, смотря, как Кейра, высокая брюнетка с пучком жестких волос на голове, складывает садовые грабли в ведро. — Тогда тебе не было шести. А мне лет пятнадцать исполнилось — тоже еще желторотый юнец, привык сутками напролет резаться в виртуалки, накачивать себя энергетиками, баб в глаза не видел — Марк проводил взглядом Кейру, та покраснела и сделала вид, что не замечает его. — «Гофор» умудрился вырулить на орбиту, вот только все ярусы корабля заполонили монстры, хлынувшие из аномалии в стратосфере. Не помню, где именно это случилось. Между тридцатым и сороковым километром? — Марк вопросительно посмотрел на Кевина, но тот, естественно, не знал. Ему было шесть лет, он едва ли помнил те времена.

— Если честно, я помню только крики, — ответил Кевин. Крики и еще липкий страх, но в последнем перед командиром "красных" признаться было совестно.

Марк продолжил.

— Я поклялся, что научусь стрелять, если "Гофор" все-таки доберется до космоса.

— Вы играли в плохие симуляторы?

— Когда убьешь по-настоящему, поймешь, о чем я, — Марк вспомнил свое первое убийство, когда на корабле пытались устроить бунт. — Мы добрались до космоса. Не все, правда... но считать мертвых плохая примета. Мне повезло, у меня даже ничего не отгрызли. Кроме мизинца на правой ноге, да невелика потеря. Так я научился стрелять, потом хорошо бегать, а потом останавливаться и принимать бой. Любой бой — понимаешь? Потому что есть время убегать, а есть время драться. Даже если единственное оружие в твоих руках — половая тряпка и садовые грабли.

И послушание, подумал Марк, не сказав вслух. "Красные" должны освоить это оружие в совершенстве, даже если мамка не научила.

— Хорошо подмечено, — важно сказал Кевин, польщенный разговором с командиром «красных».

Минхо усмехнулся — дурачок.

— Есть время убивать, а есть время убирать грязь. С определенного ракурса это одно и то же, на самом деле.

— Убирают те, кто не умеет убивать, — важно кивнул Кевин. — Это я понимаю.

Марк закатил глаза — он и не надеялся, что Кевин услышит. Но он хотя бы попытался.

— Берешь тряпку и идешь убирать. Говорю в первый и последний раз. Грязи тут полным-полно, а Проявитель не удосужился позвать нас на главный праздник для «красных». Убил все сам — нам ни кусочка не оставил. Так что будем подчищать за его пиршествами.

— Я не буду убирать вместе с поломойками, — нахмурился Кевин, тряхнув кудрявой челкой. «Я только что оттуда вылез». — Пусть они убирают, а я посмотрю — если что выскочит, тут же убью. «Красные» всегда начеку, — пафосно объявил он.

— Минхо, Дэррел, — позвал Марк, и те с готовностью побросали свои тряпки. Большой Сэм сидел в углу тихо.

Послышался хруст сахарной палочки, перекушенной Кевином пополам, когда Минхо и Даррел подхватили парня под локти. Отволокли его подальше от двери и поставили на колени.

— Что происходит? — встревоженно воскликнул Кевин. Вокруг уже собирались люди. — Я ничего такого не сделал! Я красный, красный! Красные убивают, они не елозят тряпкой по полу!

— Угу, — буркнул Сэм из-за угла, натирая до блеска ржавые стыки.

— Кейра, сделай так, чтобы все свалили, — приказал Марк.

— Так, выходим, выходим, — Кейра захлопала в ладоши, перекрикивая возмущенные возгласы зевак, желавших посмотреть за расправой. Не каждый день красные лупили своих же. А если и лупили, то на глаза другим не попадались. Сегодня все опять случится за закрытыми дверьми, и им останется довольствоваться только слухами. А они, все как на подбор, будут одними и теми же — о железной дисциплине, которая прописывается кровью. И Марк останется с репутацией жесткого, но справедливого капитана. Хотя многим хотелось бы узнать о нем что-нибудь другое. Например, правду.

Дверь в ангар скрипнула, и вскоре внутри остались только представитель «красных». Ровно девять человек.

— Что вы собираетесь сделать? — испуганно спросил Кевин, волосы на его голове зашевелились. Вырваться он не пытался — перед ним вожак, ему, скорее, оторвут голову.

И что он собирался сделать? «Красные» — дураки, не нюхавшие настоящего пороху, размахивающие хилым оружием у хилых монстров под носом. Настоящих монстров Марк помнил — с налитыми кровью глазами, с длинными языками, стелющимися по полу, вылизывая теплую кровь. Они были шершавыми, длинные сосочки шевелились на нежно-розовой коже. Помнили ли бывшие дети об этом? Марк каждый день убеждался, что нет. Молодняк, замкнутый в маленьком пространстве военного корабля. Все, к чему он сейчас стремился — показать себя, выше задрать нос, казаться круче, чем парень по твою правую руку. Порой они забывали уроки, преподнесённые Марком уже на следующий день, какими бы жестокими они ни были. Иногда даже гордились ими. Мерились, кто из них схлопотал больше, и выдержал его удар более стойко. Марк чувствовал себя фальшивым монстром, выполняющим функцию устрашения за неимением настоящих чудовищ.

Минхо по прозвищу Головастик смотрел на него с вожделенным ожиданием и скалился, показывая желтые зубы. Тощий Даррел по прозвищу Тощий, на голову выше Минхо, догадался не выказывать своего предвкушения. Он ждал решения с плотно сомкнутыми губами. Остальные смотрели, вспоминая собственные болячки — почти каждый.

«Пересчитай ему ребра», — мог сказать Марк, и Минхо возьмется за дело с особым усердием. Наутро Кевин не встанет с постели, а через неделю пересмотрит взгляд на сахарные палочки, которые попробовал из рук командира.

«Мне кажется, у него есть один лишний палец», — неплохой вариант. На этот призыв откликнется Ярош, невысокий коренастый парень девятнадцати лет, с русыми волосами, разномастными глазами и четным числом пальцев на правой ноге. Марк считал, если ему самому не мешает отсутствие мизинца, то и другим это будет не в тягость. Командир лишил Яроша пальца, когда тот устроил потасовку на тренировке. Обрубок нашел свое пристанище в одной из банок доктора Грегори. А Кевин сможет хранить сушеный палец где-нибудь в тумбочке у кровати.

Марк такой роскоши был лишен. Его плоть покоилась в брюхе какого-то монстра. Он помнил — длинного, с черной чешуей, его ноздри были острыми, как крылья стальной бабочки, из них сочилась зеленая слизь.

«Слишком много сахара. Это вредно для здоровья», — и Кевина кинут в космический карцер, как Лаймана, где он завоет от голода в полной темноте. Тьма вокруг, тьма за пределами корабля. Наверное, худшая пытка для человека, привыкшего жить в тесных людных казармах, и через неделю он выйдет совсем другим человеком, или не выйдет уже никогда. А то, что от него останется, получит огромное уважение среди «красных». Пытка космосом — самая трудная, даже сам Марк не мог ее выносить.

Марк не хотел делать из Кевина мученика, выдержавшего особую пытку. Заслужить исключительный статус, не сделав ничего для корабля и для «красных» — слишком роскошный подарок для молодого идиота. Ему вполне бы подошло быть шутом, или просто клоуном. Да, клоун — подходящая для него роль.

— Дурак ты, парень, — усмехнувшись, произнес Марк. — Радуйся, сегодня у меня отличное настроение. Большой Сэм!

Сквозь напряженную тишину слышалось тяжелое дыхание Кевина.

— Эй, Большой Сэм, вылезай из своего угла, я знаю, что ты сидишь, пялишься на ржавчину и ничего не делаешь! — прокричал Марк и в полутьме укромного закоулка за ящиками кто-то зашевелился. Вскоре пришлепал Большой Сэм, переваливаясь с ноги на ногу. Он был воистину огромным. Кажется, скудные корабельные харчи раздували его против воли. — Спусти ему штаны и надери зад до кровавых полос.

Пространство взорвалось гогочущим смехом. Кевин ворочал голову туда-сюда, испуганно задирая подбородок, вокруг нависали веселые лица, мелькая широкими желтыми оскалами. Над ним смеялись, все они. Кевин дернулся, когда Большой Сэм взялся за его штаны.

— Пусти! — взвизгнул Кевин. — Пусти, не трогай меня! Я отделаю тебя так, что сам себя в зеркале не узнаешь!

Смех стал сильнее. Отличный шут, подумал Марк. Пусть попробует. Один на один Большого Сэма никто так и не смог победить. На то он и Большой, и очень злой, после того как его самого отметелили розгами по заднице. Чтобы удержать этого громилу, потребовалось шесть человек и пара электрошокеров. Все, кто держал Сэма и потешался над ним, затем отведали на ринге его большого кулака. Он смог отвоевать свою репутацию, хоть и кое-как, а вот у Кевина кишка тонка.

Кевина согнули пополам и оголили зад. Сэм замешкался, выискивая что-нибудь подходящее, и за неимением оного стащил с пояса свой ремень.

— Я все уберу, все! — кричал Кевин. — Я же не знал... не знал ай!

— Пусть поползает с красной задницей, а я ему тряпку дам. — сказал Минхо, наслаждаясь работой Сэма — у него бы так не вышло. — А мы, так уж и быть, убивать будем, если найдем кого.

— Капитан, там Мелания, просит вас на секунду, — Марк услышал шепот Яроша над ухом.

— Что ей надо?

Ярош пожал плечами.

— Минхо, ты за главного, — бросил Марк и под дружные улюлюканья удалился. Сэм превращал Кевина в шута. Он был размашисто, крепко, оставляя кровавые полосы на белой коже. Кевин выдержал пару ударов в молчании, но потом завыл. Его вопль утонул в окружающем смехе.

За дверью Марка ожидала невысокая шатенка с веснушками на все лицо, она прятала небольшие ладошки в карманах потрепанного комбинезончика. Выглядела недовольной. С таким лицом Марку носили дурные вести.

— Эуридид утащил Элию в дальнее крыло, к пустующим казармам, — сказала она хмуро.

— Прямо-таки утащил? — Марк уперся плечом о косяк двери, загораживая возню в глубине ангара. — Или сама пошла?

— Сама пошла, — прошипела Мелания. — Гадюка, потаскушка. Она давно на него бросалась.

— А он не такой, — усмехнулся Марк. — Верный, любящий, его заставили?

Мелания поджала губы и спрятала взгляд.

— Он такой, какой есть, — ответила она, вытерев мокрый нос мятым рукавом. — Не смейся надо мной, я и сама знаю, какой он. Просто думала, что тебе важно знать. Ты же вроде как имел виды на Элию.

— Хех, так сильно заметно? — Марк склонил голову на бок, сощурившись. — Что-то не припоминаю, чтобы кричал о своих симпатиях на каждом углу.

— На корабле все любят посплетничать. Все же видят, как ты на нее смотришь.

— Конечно, какие еще развлечения могут быть в космосе? — Марк смотрел на Меланию пристально, но, видимо совсем не так, как на Элию. — И как же я на нее смотрю?

— С большим интересом. И несколько раз сказал, что она красивая. Ты никогда никому такого не говорил.

— А вот это вранье. Я всего лишь раз обронил эту ерунду, даже и сам не помню, когда, — нахмурился Марк. — Так, пустяк, и рядом никого не было. Кто вообще мог это услышать?

— У девчонок уши длиннее, чем ты думаешь, — пробубнила Мелания, вытирая нос. — За несколько дней вам перемыли все косточки, и напридумывали всякого разного. Если хочешь, расскажу.

— Мне не интересны бабские сплетни, — отмахнулся Марк, хотя знал, что зря. Никакие сплетни не бывают пустяковыми — любые полезны. Только ему действительно нравилась Элия, и он не хотел показать свою излишнюю заинтересованность. — Сплошная дурость без крупицы истины. Вас слушать, только уши марать.

— Не все там правда, — согласилась Мелания. — Но Элия тебе нравится я точно знаю. Не говори, что нет.

— Если она с кем-то шаркается, уже нет, — раздраженно ответил Марк. — А чего ты от меня хочешь?

— Ты их накажешь? — в глазах Мелании заблестели слезы.

— За что? За то, что Эуридид потоптал другую курочку вместо тебя? Хотела оказаться на ее месте?

Мелания стояла, словно каменная статуя. Не знала, что ответить, но и уйти не могла. В своей глупой любви к потасканному кобелю она выглядела совсем убогой.

— Ладно, иди. Я разберусь, — сжалился Марк. Он еще об этом пожалеет.

— Нужно быстрей, они...

— Иди.

— Ладно.

Мелания подалась в сторону, вытягивая шею. Марк захлопнул дверь в ангар прямо перед ее носом — никто не должен увидеть исполосованную задницу Кевина, кроме "красных" и тухлой воды в толчке. Девушка вздрогнула и попятилась, убежала она быстро.

Глава 4. Дом там, где мы

Помнится, впервые очнувшись на корабле, Медее он показался просто огромным. Сначала в темноте ничего не было видно, но после того, как крики окончательно стихли, она вышла из темной удушливой каморки и задрала голову. Потолок терялся в темноте так же, как стоны раненых. Тогда она поняла, насколько он высокий. Низкий показался бы сразу.

В следующую секунду стены зашевелились, и коридор из прямого превратился в поломанный. Поначалу Медея пугалась, когда привычные места исчезали. Некоторые каюты становились больше, коридоры меньше, пропадали одни вентиляционные шахты и открывались другие. Она могла застрять между лестниц, если не успевала сбежать вниз вместе с остальными. Так, для нее маленькой, корабль становился еще больше — бесконечным, как космос, в котором они плывут. Через несколько месяцев она выучила все комбинации тактических преобразований и бесконечность уменьшилась до размеров корабля, годясь разве что для игры в прятки.

Потом случился большой разрыв-аномалия на пути, и вторая волна монстров частично вывела нейросеть из строя. С тех пор стены перестали меняться местами. Корабль стал совсем скучным. Тогда Медее в первый раз почудилось, что он совсем маленький, будто из четырех ярусов у него осталось только два. Или она просто успела позврослеть?

В сине-фиолетовом платье, в котором она попала на корабль, Медея проходила несколько месяцев, пока кто-то не обругал завхоза за то, что девятилетняя девочка ходит с огромными пятнами крови на подоле. За это время она успела получить кукольное прозвище, которое ей совсем не нравилось. "Норби", — по имени одной давно умершей певицы. Вероятно, в этом были виноваты рюши на груди и огромные рукава-воланы, которые певица так любила.

— Девчонка, — насмешливо бросил Нэввид, когда она впервые вошла в тренировочную. Тогда они ещё не дружили. Медея показала ему кулак.

Удивленный мальчик подошёл и спросил, почему она надумала дразниться, и нет ли намерения у нее сразиться с ним. Медея ответила, что девчонки не сражаются, но угрожать ему ей никто не запретит. В тот же вечер Нэввид рассказал ей о рыцарях, и у Медеи появилась новая мечта. Прошлая была связана с мороженым и давно перестала ей нравиться.

В один из вечеров ее вызвали в отдел снабжения. Серое помещение с бесконечными шкафами пропиталось запахом отдушки.

— Какое красивое платье, жаль, что запачкалось, — с тех пор как Даяна стала заместителем завхоза, запахи на корабле стали намного приятнее. — Не дело это, ребенку ходить несколько месяцев в одном и том же. Вот станешь бойцом, выдам тебе форму... но лучше бы нет. В синяках радости мало.

— Платье мне мама купила, — сказала Медея.

— Тебе, должно быть, жалко с ним расставаться.

Медея безумно тосковала по маме, но платье от этого ей нравиться сильнее не стало.

— Она любила куклы. У Норби было такое же.

— Понятно. Когда подрастешь, сможешь сама выбирать. К тому времени мы уже долетим. Ужасные пятна, совершенно не отстирываются. Видать, у этих монстров кровь сильно въедливая. Ходить в испорченной ткани — привлекать беду.

Медея не помнила такой приметы, да и Эсхекиаль говорил в шутку, что слишком суеверных рано или поздно приходится сжигать. Правда, Нэввид утверждал, что храмовник никогда не шутит.

— Это человеческая кровь, — спокойно поведала Медея.

— Бедный ребенок, — прыснула Даяна, хотя таких детей на корабле было много. — Тебе не снятся плохие сны?

— А какие сны плохие?

— В которых происходят неприятные вещи, — Даяна порылась в стальном шкафчике, достала стопкой сложенную одежду. — Может, тебе страшно, когда ты остаёшься одна? Или кажется, что за тобой кто-то гонится? Ты скажи, я свожу тебя к доктору Грегори.

— Я ничего не помню, — Медея действительно ничего не помнила. Все ее воспоминания обрывались на космодроме, у тела мертвой матери.

— Тебе повезло больше, чем остальным.

В итоге ее одели почти так, как она хотела. В плотные теплые колготки, поверх которых натянули забавные штаны с кармашками, выдали ей белую футболку с клубникой в очках и полосатую куртку с широкими рукавами в три четверти. Вместо армейских сапог не по размеру Медее повезло получить удобные кроссовки с молнией на боку. Те были сняты с убитого мальчика, но Даяна Медее об этом не сказала. Не помнит — и хорошо.

Вся лишняя одежда, что выдавалась на корабле, раньше принадлежала погибшим пассажирам. Бесхозный скарб простаивал в чемоданах, и однажды за ним пришли в пустые каюты. Медея обожала свои кроссовки, особенно свечение молнии, когда она подпрыгивала на месте.

— Теперь то, что надо, — Даяна довольно оглядела Медею. — Нравится?

— Очень нравится. Теперь я смогу стать рыцарем.

Она специально пошла сначала в спортивный зал, чтобы покрасоваться. Нэввид, вместо того, чтобы уважить ее, начал неистово ржать. Он не мог заткнуться до тех самых пор, пока Медея не поколотила его кулаками. Прямо при всех. Нэввид, конечно, ничего не почувствовал, но удивился такой храбрости. Он демонстративно заявил, что девчонок не бьёт, но с тех пор разговаривал с ней как с равной, ведь теперь она выглядела почти мальчишкой.

Девочка была самой младшей на корабле, и постоянно прикидывала, к кому бы ещё прицепиться, кроме Эсхекиаля. Все остальные девчонки были старше ее на лет пять, и не особо хотели возиться с малявкой. Правда, ещё была Ашера, но та сама обходила ее стороной. Медея зачастила на тренировки, чтобы поглазеть и послушать. После того, как Нэввид ее принял, приняли Медею и остальные.

У забитого до заплат тренировочного манекена стояли Минхо, Даррел и Томаш, а Нэввид тем временем махал ногами, стараясь достать тому до шеи. У него получалось лучше всех, а хуже всего у Минхо. Тот был тощим и хилым, грузный Даррел шутил все время, что тот промахивается, потому что у Минхо глаза косые. Молодняк обычно держался поближе ко взрослым, но научен был не путаться под ногами.

— Сегодня идем на нижний ярус. Ты с нами? — Даррел придержал манекена, чтобы тот не свалился при ударе. Насилу увернулся от ноги Нэввида.

— С вами, — тут же согласилась Медея. — А что там, на нижних ярусах?

— Да я не тебе. Я Нэввида спрашиваю, — Нэввид считался самым храбрым.

— Пусть идет, если захочет, — Нэввид весь вспотел, рыжие волосы его прилипли ко лбу. — Там гравитаторы. Кто дальше зайдет — тот самый крутой.

— Я не знаю, что такое гравитаторы, — ответила Медея.

— От них писать хочется, — пояснил Даррел. — И к стенам прижимает. Шагать совсем трудно становится, потом падаешь и лежишь, если кто-нибудь не поможет.

— Нижний ярус закрыт, — сказал Томаш, почесывая оттопыренное ухо под выбритой макушкой. — Недавно объявили аномальную опасность. Я слышал, как Артифе отдавали приказ все заблокировать.

Длиннолицый Томаш был старше остальных на добрых четыре года, и считал себя вправе обламывать остальным забаву.

— А я там все время чихаю, — к компании подошел Сириус, могший составить конкуренцию худобе Минхо. Только глаза у него были большие, словно от удивления.

— Ну и что? Все равно туда никто не попадет. Артифа никого не пустит.

— Артифа в последнее время совсем дурная. Путает мое имя и камеры у нее не работают, — Нэввид сделал выпад и с разворота снес манекену голову. Даррэл поднял ее и поставил на место.

— Откуда знаешь?

— Медея лазила по шахтам, и она ее не заметила.

Все тут же повернули головы к Медее.

— Между первым и вторым ярусом. Там все забито техническими блоками. Совсем не интересно. Только что-то все время щелкает и гудит, я и не разобрала ничего.

— Из шахты просто не видно, — сказал Нэввид. — Если не попадаться взрослым на глаза, можно пробраться на нижний.

— А если не попадаться на глаза капитану, можно попасть в вирт-капсулы. Третий ярус лучше, — Томаш явно не хотел принимать участие в забеге, но и отказаться не мог. Тогда его посчитают трусом.

Третий ярус. Больше всего места там занимали длинные шеренги одинаковых кают, Медея справедливо предполагала, что для совершенно одинаковых людей — «Гофор-3» был военным кораблем, и предназначался для солдат. Иногда она представляла их — огромных, высоких, с мышцами, которые росли только потому, что в них была заложена гроу-программа. Она видела генетически измененных солдат всего раз — на параде в честь окончания второй Системной войны, и тогда они показались ей громадными, чем-то походящими на роботов. Прямо как на плакатах о великих защитниках Империи. В ее воображении эти солдаты захватывали планеты и другие галактики, и пробирались через плотные папоротниковые джунгли, чтобы когда-нибудь она смогла увидеть новые миры. Наверняка, так и было бы, если бы люди не изобрели неисправный телепорт и монстры не заполонили их родную планету.

Медее хотелось поглазеть на капсулы, но трусихой она тоже прослыть не хотела.

Не успели они подойти к большой дыре посреди корабля, как Медея почувствовала себя очень уставшей. Где-то глубоко внизу мелькали синие огоньки, юркими светлячками носившиеся по спирали. Сесть бы и отдохнуть, да нельзя. Нужно дойти до какой-то третьей двери, чтобы тебя посчитали самой храброй. Не описаться бы... уже очень хочется.

Сириусу дали по уху Ксандер и Роули, что караулили спуск. Потом утащили его куда-то, но так было задумано. Дорога теперь свободна. Ребята прошли до самого дна, в котором не было ничего примечательного: большой круг, который слегка вибрировал. Но если поставить на него подошву, отрывалась она с трудом.

— Первая дверь, — Нэввид ткнул пальцем куда-то во тьму. Когда у самого пола зажёгся очередной огонек, метрах в десяти от них показалась высокая дверь, слишком узкая даже для ребенка. Взрослому трудно туда зайти, наверное, она предназначалась для чего-то другого. Дальше находилась ещё одна такая же. А вот с противоположной стороны последняя, низкая и широкая. Медея предположила, что это и есть третья дверь. К девяти годам она уже умела считать до тысячи.

— Кто первый? — спросил Дэррел, но это было очевидно.

Нэввид, как обычно, пошел вперёд. Медея за ним. Она всегда повторяла за мальчишкой, чувствуя себя храбрее.

— М-135, — Минхо прочитал на первой двери, коленки его дрожали. Никто не отступил.

С каждым шагом становилось все труднее, руки и ноги казались каменными. Нельзя останавливаться, уговаривала себя Медея, не хочу быть трусихой. Она попыталась спросить, доходил ли кто-нибудь до третьей двери, но обнаружила, что не может говорить. И дышать стало очень трудно. Они были уже почти у цели, когда почувствовался резкий запах мочи.