Kitabı oxu: «Именем чужой империи»

ИМЕНЕМ ЧУЖОЙ ИМПЕРИИ

ПРОЛОГ

ПОБЕДИТЕЛЬНИЦА МОРА

Ты удачлив и смел, высоко залетел

И поверил, что вечен твой гордый удел.

Только помни: владык было в мире немало —

Все ушли, хоть никто уходить не хотел.

Омар Хайям

В библиотеке Коллегии Магов было холодно.

Не так холодно, как на верхних галереях, куда зимой задувал ветер с озера, и не так, как в хранилище зачарованных предметов, где от некоторых сундуков даже летом тянуло могильным сквозняком. Просто по-утреннему холодно: каменные стены ещё не успели вобрать тепло жаровен, чернила загустели, а пальцы молодого летописца то и дело норовили спрятаться в рукава.

Он подышал на них, снова взял перо и перечитал написанное:

«Элайн Кусланд, Победительница Мора, королева Феннивара, одна объединила королевство и спасла его от орд Архидракона Эртенарса».

За спиной раздалось покашливание.

Летописец вздрогнул, и с кончика пера сорвалась клякса.

— Наставник, — произнёс он с укором. — Нельзя же так подкрадываться.

— Я не подкрадывался. Я вошёл, закрыл дверь, повесил плащ и успел прочитать половину твоего вступления.

Старый летописец придвинул к столу второй стул. В одной руке он держал кружку с горячим отваром, в другой — тонкий нож для подчистки пергамента.

— Давай сюда.

Ученик нехотя подвинул лист. Наставник прочёл первую строку ещё раз, обмакнул перо в красные чернила и вычеркнул одно слово.

— «Одна» убери.

— Но ведь именно она заключила союзы.

— Ни один правитель ничего не совершает один.

— Она тогда ещё не была правительницей.

— Тем более.

Молодой летописец нахмурился.

— Но если убрать «одна», фраза уже не звучит.

— Мы составляем летопись, а не сочиняем песню для менестрелей.

— Песни запоминаются, наставник.

— Именно поэтому в песнях короли побеждают в одиночку, армии появляются по одному мановению руки, а погибшие произносят речи по двадцать строк. История не становится меньше от точности.

Ученик вздохнул, соскоблил слово и написал над строкой:

«Элайн Кусланд заключила союзы, позволившие объединить разрозненные силы Феннивара».

Наставник прочитал и кивнул.

— Уже лучше.

За высокими окнами медленно светало. Между стеллажами ещё горели лампы, и золотистые круги света лежали на корешках книг, железных цепях и деревянных табличках с названиями разделов.

Молодой летописец перевернул несколько исписанных листов.

— Я начал с её происхождения. Слушайте.

«Элайн Кусланд происходила из одного из древнейших и наиболее почитаемых домов Феннивара. Её отец, дюннес Росс Кусланд, правил Крейланом и пользовался уважением короля Тейлара. Когда эрл Симел Вультрен предал Росса Кусланда...»

Наставник сразу поднял красное перо.

— Предал?

Ученик нахмурился.

— А как это ещё назвать? Вультрен обещал привести людей на помощь Крейлану и не пришёл.

— Тогда пиши именно это.

— Он бросил их на растерзание демонорождённым.

— Это уже вывод.

— Но его отряд повернул назад всего за несколько часов до их появления!

— Вот это факт.

Ученик раздражённо отложил перо.

— Он потом утверждал, что спасал собственные владения.

— Именно так.

— Вы ему верите?

Наставник посмотрел на него поверх листа.

— Для летописи совершенно неважно, кому верю я.

— Но весь Феннивар считает его предателем.

— Весь Феннивар знает множество вещей, которые невозможно доказать.

— Вультрен обещал помощь. Увёл войска. Крейлан пал. После войны он ещё и получил от короны новые земли.

— Но не земли Кусландов.

— Прямо рядом с ними.

— Тем более.

Ученик упрямо продолжал:

— И это, по-вашему, ничего не доказывает?

— Для подозрения — более чем достаточно. Для утверждения, что он заранее обрёк Крейлан ради собственной выгоды, — нет.

— Но Вультрена потом признали преступником.

— За то, что удалось доказать.

Наставник аккуратно коснулся кончиком красного пера последней строки.

— Не прибавляй человеку преступлений только потому, что уже ненавидишь его за остальные. У мёртвых тоже есть право не отвечать за чужие догадки.

Молодой летописец помолчал.

Потом с явным неудовольствием зачеркнул несколько строк.

— Тогда так.

Он написал:

«Накануне падения Крейлана отряд эрла Симела Вультрена, ранее обещавшего поддержку дому Кусландов, оставил дорогу к замку. Через несколько часов к Крейлану подошли демонорождённые. Дом Кусландов был уничтожен».

Наставник перечитал.

— Вот теперь это история.

— Очень удобная история. Никто ни в чём не виноват.

— Нет. Просто виновность приходится доказывать.

Ученик фыркнул и продолжил:

— «Элайн Кусланд стала последней выжившей представительницей дома Кусландов».

Наставник снова посмотрел на него поверх листа.

— Последней выжившей из семьи дюннеса Росса.

— Это не одно и то же?

— В Крейлане были слуги, воины, воспитатели, конюхи. Некоторые выжили.

Он вернул лист ученику.

— Не заставляй их умирать только ради красивой фразы.

— Вы придираетесь к каждому слову, наставник.

— В этом и заключается моя работа. А вскоре станет и твоей.

Ученик дописал уточнение.

— Дальше её спас Диртен.

Наставник сразу покачал головой.

— Не спас. Он принял её в Чёрные Клинки.

— Какая разница?

— Большая. Кусланд сама их разыскала.

Ученик удивлённо поднял голову.

— После Крейлана? Одна?

— Насколько известно — да.

— Тогда зачем она их искала?

Наставник посмотрел на него поверх кружки.

— В тот момент она меньше всего думала о спасении Феннивара.

— А о чём?

— О мести.

Ученик помолчал.

— Симелу Вультрену?

— Ему. И всем, кого она считала виновными в гибели своей семьи. Ей нужны были люди, которые умели сражаться с демонорождёнными, знали Мор и могли помочь добраться туда, куда она одна не добралась бы.

— Значит, Диртен всё-таки её спас.

— Возможно.

— Без Чёрных Клинков она, скорее всего, погибла бы.

— Вполне возможно.

— Тогда почему нельзя так и написать?

Наставник поднёс кружку к губам, но пить не стал.

— Потому что Диртен мог думать совсем иначе. К нему пришла молодая женщина, умеющая держать оружие, и готовая идти туда, откуда остальные старались бежать. Для Чёрных Клинков такие люди были слишком ценны, чтобы от них отказываться.

— То есть он просто воспользовался случаем?

— Я этого не говорил.

— Но подумали.

— А вот мои мысли в летопись записывать точно не следует.

Ученик усмехнулся.

— Хорошо. Тогда напишу, что он принял её в орден. А читатель сам решит, было это спасением или началом другой гибели.

На этот раз наставник не поправил.

Ученик поднял глаза.

— Другой гибели?

Старик посмотрел на него.

— Ты читал историю Чёрных Клинков?

— Разумеется.

— Тогда должен помнить, сколько из них доживали хотя бы до седых волос.

Ученик задумался.

— Немногие.

— Очень немногие.

На несколько мгновений в библиотеке слышалось только потрескивание углей в жаровне.

Ученик обмакнул перо в чернила.

«После гибели семьи Элайн Кусланд сама разыскала орден Чёрных Клинков и добилась принятия в его ряды. Вскоре вместе с одним из отрядов ордена она отправилась к Интаргену».

Наставник перечитал.

— Оставь. — После Интаргена с Элайн осталось всего несколько спутников — произнёс он, не отрываясь от листа.

— Осталось больше.

Перо остановилось.

— В донесениях названы четверо.

— В донесениях названы те, кого впоследствии сочли возможным назвать.

— А остальные?

— Не все пожелали попасть в летопись.

— Почему?

Наставник наконец отпил из кружки.

— Потому что некоторые люди ценят жизнь больше славы. Другие предпочитают, чтобы о них не знали ни короли, ни королевская гвардия, ни Черные Клинки. А третьи могли бы объяснить слишком многое.

— О чём?

— Если бы мне было известно, я бы не отвечал тебе таким образом.

Ученик ещё некоторое время ждал, но наставник спокойно перелистывал черновик.

— Что дальше?

— Союзы, — неохотно ответил молодой человек. — Элайн получила поддержку магов, оборотней, гномов и эрла Блэктанна.

— Напиши не «получила», а «добилась». Это огромная разница. Поддержку получают по праву. Её она каждый раз вырывала у людей, занятых собственными распрями, страхами и войнами.

— Значит, всё-таки одна объединила Феннивар?

— Не начинай.

Ученик улыбнулся и продолжил:

«После Интаргена Элайн Кусланд собрала союзников и добилась участия в войне тех, кто прежде не желал или не мог выступить против Мора».

— Оставь.

— А потом она привела их к Раннору.

— Не она одна.

— Но командовала ведь она?

— В разные моменты — разные люди. Не превращай сражение в шахматную доску, за которой сидит один игрок. Кто-то удерживал ворота. Кто-то выводил жителей. Кто-то сражался на стенах. Кто-то умирал в переулках, пока Победительница Мора искала Архидракона.

— Вы сейчас назвали её Победительницей Мора.

— Это её официальный титул.

— А если я напишу: «Она спасла Феннивар»?

— Можешь.

Ученик удивлённо поднял голову.

— Без уточнений?

— Иногда итог важнее распределения заслуг. Без неё Феннивар, скорее всего, погиб бы. Это подтверждается всем ходом событий.

— Теперь о её силе.

Наставник сразу поставил кружку на стол.

— Зачем об этом писать?

— Но все свидетельства сходятся в том, что она была чудовищно сильна!

— «Необычайно».

— Но это не передаёт…

— Мы не обязаны передавать восхищение солдат.

— Одни пишут, что она проламывала доски голыми руками. Другие — что мечом рассекала порождений тьмы надвое. Есть показания людей, утверждавших, будто она могла поднять…

— Показания солдат редко отличаются точностью.

— Но их десятки.

— Именно поэтому мы не можем полностью их отбросить.

Ученик обрадованно придвинул чистый лист.

— Тогда я напишу, что после посещения храма Иссетеры она обрела силу дракона.

Наставник медленно повернул к нему голову.

— Нет.

— Но об этом говорят солдаты. Паломники. Слуги при дворе. Даже некоторые воины храмовой стражи.

— Ни один из них не присутствовал при случившемся.

— Но кто-то ведь первым рассказал.

— Безусловно. Любая ложь когда-то бывает произнесена впервые.

— А если это правда?

Наставник взял красное перо и провёл им по ещё пустому месту на листе, словно заранее вычёркивая ненаписанное.

— Особенно если это правда.

— Не понимаю.

— Ты собираешься включить в официальную летопись утверждение, что действующая королева Феннивара сорвала Священные Розы пророчицы Иссетеры и получила за это нечеловеческую силу?

— Я напишу, что так говорят.

— И Церковь немедленно потребует расследования. Начнут искать свидетелей. Корлайл с удовольствием объявит королеву Феннивара святотатницей. Чёрные Клинки откажутся её выдавать. Король Малькольм не позволит допрашивать собственную жену. Через месяц мы получим церковный раскол, через два — войну.

— Из-за одной строки?

— Большинство войн начинается с того, что кто-то пишет одну строку, а другой решает, что обязан на неё ответить.

Ученик посмотрел на пустое место.

— Но её сила существовала.

— Это подтверждено множеством независимых свидетелей.

— И появилась после храма.

— А вот это утверждают слухи.

— Значит, между этими событиями может быть связь.

— Может. А может и не быть.

— Что тогда писать?

Наставник ненадолго задумался.

«Многочисленные свидетели, видевшие Элайн Кусланд во время и после Мора, отмечали её исключительную физическую силу, значительно превосходившую обычные человеческие возможности. Происхождение этой способности достоверно не установлено».

— И всё?

— Для летописи — да.

— А что со Священными Розами Иссетеры?

— Останется в разделе неподтверждённых свидетельств. Под печатью.

— И его никто не прочитает.

— Прочитают те, кому разрешено знать, насколько мало мы знаем.

Ученик помрачнел.

— Это же нечестно!

— История редко бывает честной. В лучшем случае она бывает осторожной.

Молодой летописец записал предложенную формулировку, но рядом, на полях, всё же вывел мелкими буквами: «Розы Иссетеры?»

Наставник заметил, однако вычёркивать не стал.

— Теперь Архидракон — сказал ученик.

Старик тяжело вздохнул.

— Я боялся, что мы до него доберёмся.

— Это же главное событие.

— Именно поэтому с ним следует быть особенно осторожным.

Молодой летописец выпрямился и торжественно прочёл:

«Королева Элайн нанесла Архидракону смертельный удар и чудесным образом осталась жива».

Красное перо опустилось на слово «чудесным».

— Вычеркни.

— Но никто не знает, почему она выжила.

— Именно поэтому вычеркни. Незнание — не чудо. Это всего лишь незнание.

— Черные Клинки утверждают, что выжить было невозможно.

— Черные Клинки много чего утверждают. Особенно когда не хотят отвечать на вопросы.

Ученик понизил голос:

— Они настаивают, что Чёрный Клинок, наносящий Архидракону смертельный удар священным мечом, должен погибнуть вместе с ним.

— Почему?

— Потому что без этого меча Архидракона невозможно убить окончательно. А смертельный удар забирает жизнь того, кто держит клинок.

— Элайн нанесла этот удар?

— Это видели.

— Архидракон погиб, а Элайн выжила.

— Как видишь.

— Значит, что-то из этого неправда.

— Либо нам неизвестно что-то ещё.

Ученик задумчиво постучал пером по краю чернильницы.

— Возможно, у кого-то еще был священный меч.

— Черные Клинки это решительно отрицают.

— Тогда остаётся чудо.

— Нет. Остаётся неизвестность.

— Вы просто заменяете красивое слово скучным.

— Я заменяю утверждение признанием собственного невежества.

— А если вмешался Создатель?

— Увы, Создатель не оставил нам об этом письменного свидетельства.

— Вы невозможный человек, наставник!

— Именно поэтому мне доверили архив.

Ученик соскоблил слово «чудесным». На пергаменте осталось шероховатое светлое пятно.

— «Элайн Кусланд нанесла Архидракону Эртенарсу смертельный удар священным мечом и осталась жива вопреки известным представлениям Черных Клинков о священном мече и природе Архидраконов».

— Годится.

— «Причины её выживания не установлены».

— Обязательно.

— А что известно вам?

Наставник не сразу ответил.

Он поднял лист, посмотрел его на свет и провёл пальцем по выскобленному месту.

— То же, что и тебе.

— Неправда.

— Вполне возможно.

Молодой летописец ждал продолжения. Но его и тут не последовало.

— После победы она помогла Малькольму стать королём, — наконец сказал ученик.

«Посадила Малькольма на трон».

— Нет.

— Но ведь без неё он не стал бы королём.

— Возможно. Однако Малькольм был законным наследником, взрослым мужчиной и Черным Клинком. Не изображай его куклой в руках будущей супруги.

— Значит: «При поддержке Элайн Кусланд Малькольм Лайрен был провозглашён королём Феннивара».

— Лучше.

— А потом она стала королевой.

— Не сразу.

— Почему?

— Потому что героиня, спасающая королевство, нравится знати гораздо больше, чем героиня, желающая этим королевством править.

— Но она была Кусланд.

— Последняя Кусланд. Без семьи, без собственного войска и с клятвой Черного Клинка за плечами. Одни считали её лучшей возможной королевой. Другие — слишком могущественной. Третьи опасались, что союз двух Черных Клинков на троне чересчур усилит влияние ордена в Фенниваре.

— Усилил?

— Нет.

— Тогда опасения были напрасны.

— Политические опасения редко обязаны подтверждаться, чтобы причинить вред.

Ученик записал:

«Вскоре после коронации Малькольма Лайрена Элайн Кусланд стала его супругой и королевой Феннивара».

— «Вскоре»? — переспросил наставник.

— Мне не хочется указывать все задержки, переговоры и возражения Совета Земель.

— И правильно. Даже летопись не должна быть орудием пытки.

Ученик отложил перо и размял пальцы.

— Теперь наследник.

Наставник молча придвинул к себе кружку.

— Они ждали ребёнка несколько лет, — продолжил молодой человек. — Это подтверждают придворные записи, расходы на целителей и переписка с Кругами.

— Не перечисляй расходы.

— Почему? Они показывают, как сильно королева хотела ребёнка.

— Они показывают, сколько золота двор потратил на лекарства, заклинания и советы. Желание человека нельзя измерить счетами казначейства.

— Но она добивалась рождения наследника.

— Да.

— Почему вы сказали это так, словно речь шла о сражении?

Старый летописец посмотрел в остывающий отвар.

— Для неё, возможно, так и было.

— А писать, что она делала, чтобы забеременеть?

— Нет.

— Почему?

— Потому что королева имеет право хотя бы на часть жизни, которая не будет разобрана будущими учёными по месяцам, лекарствам и состоянию её тела.

— Но она историческая фигура.

— Историческая фигура всё ещё остаётся человеком.

Ученик немного подумал и написал:

«Несколько последующих лет король и королева оставались бездетны. Несмотря на сомнения лекарей, Элайн Кусланд не отказалась от надежды дать Феннивару наследника».

— А потом родился Роланд, — сказал он.

Молодой летописец задумался над следующей строкой.

— Получается, она всё-таки получила всё, за что сражалась.

— Не всё.

— Победила Мор. Отомстила Хирдеру. Малькольм стал королём. Она стала королевой. У них родился сын.

— Ты перечисляешь награды, будто Создатель вёл счёт её заслугам.

— А разве нет?

— Дом Кусландов – весь мёртв. Диртен – убит. Большинство Черных Клинков Феннивара погибли. Король Тейлар – тоже погиб. Победа не возвращает тех, ради кого человек хотел победить.

— Но она создала новую семью.

— Да.

— Стала королевой.

— Да.

— Спасла королевство.

— Да.

— Тогда чем она заплатила?

Наставник медленно провёл пальцем по краю стола.

— Тем, кем могла бы стать, если бы Вультрен пришёл в Крейлан и помог защитить его.

Ученик молчал.

— Она могла жить в доме отца, — продолжил старик. — Могла выйти замуж за человека, которого выбрала бы без войны. Могла родить детей, не думая о престолонаследии. Могла состариться, не слыша во сне порождений тьмы. Могла никогда не узнать, как умирает Архидракон и почему Черные Клинки боятся собственной победы.

— Но тогда Мор уничтожил бы Феннивар.

— Возможно.

— Значит, выбора не было.

— Выбор есть всегда. Просто некоторые варианты мы считаем неприемлемыми. А у нее все возможные решения отнимали чью-то жизнь.

Молодой летописец посмотрел на уже написанные листы.

— Такое нельзя поместить в летопись.

— Нет.

— Почему?

— Потому что это не факт.

— Но это правда.

Наставник впервые за утро улыбнулся.

— Ты начинаешь понимать разницу.

Ученик снова взял перо.

— Я хочу написать:

«Она заплатила за победу всей жизнью, которую могла бы прожить».

— Слишком красиво. И недоказуемо.

— Знаю.

— И читатель это запомнит.

— Поэтому я и хочу написать.

Старик протянул руку за красным пером, но остановился.

— Оставь пока. На последней правке решим.

Ученик быстро записал фразу, словно опасаясь, что наставник передумает.

За окнами уже рассвело. Служители Круга проходили по двору, и в дальнем коридоре зазвонил колокол, призывая учеников к утренним занятиям.

В библиотеке по-прежнему было холодно.

Ученик перевернул последний лист.

Наставник больше не улыбался.

— И последнее — сказал молодой летописец. — Исчезновение королевы.

Наставник долго смотрел на чистое место внизу листа.

— Что тебе известно?

— Сразу после рождения наследника Её Величество исчезла. Следов магии придворные чародеи не обнаружили.

— Последнее вычеркни. Они не обнаружили следов известной им магии.

Ученик исправил.

— Король Малькольм ничего не рассказывает. Черные Клинки отказались предоставить свои записи. Целительница Лойва не отвечает на вопросы.

— А зеркало?

Наставник замер.

— Какое зеркало?

— В описи покоев указано большое зеркало в золотой раме. После исчезновения королевы его там не оказалось.

— Опись составляли за три месяца до родов.

— Но куда оно делось?

— Неизвестно.

— Лойву спрашивали о зеркале. После этого она потребовала прекратить расследование.

— По слухам.

— Это было в донесении дознавателя короны.

— Дознаватель короны не присутствовал при разговоре.

— Тогда почему зеркало исчезло из следующей описи?

— Потому что его не было в комнате.

— Наставник!

— Ты спросил — я ответил.

Ученик отложил перо.

— Вы знаете больше, чем говорите.

— Нет. Я лишь умею отличать отсутствие предмета от доказательства того, что этот предмет похитил королеву. Что поделать, запись настоящей истории требует настоящих фактов.

— Но человек не может исчезнуть из запертой комнаты.

— Элайн Кусланд убила Архидракона и выжила. После этого я осторожнее употребляю слово «не может».

— Тогда что писать?

Наставник подошёл к окну. Внизу, за стенами Круга, над озером лежал утренний туман. Он скрывал дальний берег, и вода казалась бесконечной — серой пустотой, в которой могло находиться что угодно.

— Пиши правду.

— Какую именно?

Наставник не обернулся.

«После победы над Мором Элайн Кусланд правила Фенниваром рядом с королём Малькольмом. В год рождения их сына Роланда королева исчезла при обстоятельствах, которые до настоящего времени остаются неизвестными».

— И всё?

— Для летописи — всё.

Молодой человек записал последние слова, присыпал чернила песком и осторожно отложил лист.

Перед ним лежала жизнь Победительницы Мора. Её дом, уничтоженный в результате предательства. Черные Клинки. Интарген. Разорённый Феннивар. Собранные союзники. Мёртвый Архидракон. Корона. Долгожданный сын.

И повсюду — выскобленные места, красные линии и слова: «не подтверждено», «не установлено», «свидетельства противоречат друг другу».

— Наставник…

— Что?

— Получается, мы почти ничего о ней не знаем.

Старый летописец повернулся от окна.

— Мы знаем, что она сделала.

— Но не знаем, как. Не знаем, откуда взялась её сила.

— Да.

— Не знаем, почему она выжила. И не знаем, куда исчезла.

— Да.

Ученик посмотрел на заголовок:

«О Победительнице Мора, королеве Элайн Кусланд».

— Так что же что произошло на самом деле?

Наставник взял со стола красное перо, вытер его и положил в футляр.

— Если бы мы это знали, мальчик, ты писал бы не летопись.

ПЕРВАЯ ЧАСТЬ.

БЕЛАЯ ДОРОГА

Мы так жадно мечтали! Из городов, задыхающихся от людей,

Нас, изжаждавшихся, звал горизонт, обещая сотни путей.

Мы видели их, мы слышали их, пути на краю земли,

И вела нас Сила превыше земных, и иначе мы не могли.

«Песнь Мертвых». Редъярд Киплинг

Глава 1

Этил Троберг стояла у двери, теребя пальцами край застиранного передника, и внимательно смотрела на лежавшую в постели молодую женщину.

Та не шевелилась уже несколько часов. Только дышала — неглубоко, тяжело, иногда морщилась во сне. Волосы, густые и ярко-рыжие, рассыпались по грубой подушке так, что Этил несколько раз ловила себя на желании осторожно потрогать прядь: уж очень цвет был необычный.

Наконец густые ресницы дрогнули.

Этил улыбнулась.

В примыкавшей к дому конюшне громко заржала кобыла, подзывая жеребёнка. Звук будто проткнул сон насквозь. Незнакомка вздрогнула, распахнула глаза и сразу попыталась приподнять голову.

Несколько мгновений она смотрела в потолок.

Потолок был низкий. Закопчённая балка. Побелка, растрескавшаяся возле стены. Пучок каких-то трав под самым окном. Ничего знакомого. Женщина резко повернула голову.

У двери стояла старушка. Не служанка. Не лекарка. И уж точно не Лойва.

— Где я?

Голос вышел хриплым и слабым, что ей явно не понравилось.

Она облизнула пересохшие губы.

— Что это за место?

— «Белое Седло», солнышко. Хутор наш. — Этил поспешно подошла ближе. — Нас тут многие знают. Ты лежи, лежи пока. А звать-то тебя как?

Незнакомка несколько секунд молчала.

— Элайн. Элайн Кусланд.

Слова вырвались почти привычно:

— Королева Феннивара.

Этил заморгала.

— Фе… Феннивара?

— Феннивара.

— Далековато же тебя занесло, видно. Не слыхала я такого места. А от нас до столицы всего ничего — десять миль, пожалуй.

Элайн приподнялась на локтях. Мир немедленно качнулся.

Она переждала, пока потолочная балка перестанет медленно сползать в сторону.

— Какой столицы?

— Да Рауссборга же. — Этил посмотрела на неё с нарастающим беспокойством. — Ох, солнышко, да ты и правда совсем плоха…

Рауссборг. Элайн знала много городов.

Раннор. Эрмонтис. Крейлан. Блэктанн. Вилленрен. Бастернет.

Рауссборга среди них не было.

— Как называется страна?

Этил уже открыла рот, но вдруг посмотрела ниже — и лицо её переменилось.

— Ох ты ж…

Элайн проследила за её взглядом.

По грубой простыне между ног медленно расползалось тёмно-красное пятно.

Тело напомнило о себе сразу, будто только и ждало этого взгляда: тупой болью внизу живота, тяжестью налившейся груди, ломотой в пояснице. Вчера.

Создатель!

Вчера она родила. Элайн закрыла глаза.

На одно короткое мгновение всё вернулось: жар комнаты, голоса, чьи-то руки, Малькольм — растерянный, счастливый, почти испуганный. Детский крик.

Её сын. Она даже не успела толком взять его на руки.

Элайн распахнула глаза.

— Где мой ребёнок?

Этил застыла.

— Какой ребёнок, солнышко?

Вот теперь стало по-настоящему страшно.

Не бой. Не Архидракон над Раннором. Не демонорождённые, поднимавшиеся из-под земли.

Там всё было понятно.

А здесь были деревянные стены, незнакомая старуха и город, которого не существовало ни на одной известной Элайн карте.

— Ребёнок, — повторила она медленнее. — Мой сын. Где он?

— Не было с тобой никакого ребёнка.

Этил сказала это тихо. Элайн откинулась на подушку.

Нет! Нет!!! Нет.

Паниковать потом. Сначала понять. Последнее, что она помнила… Зеркало.

Потом свет. Кажется, свет. И больше ничего.

— Когда меня нашли?

— Ночью. У старой дороги. Прямо под дождём лежала, вся насквозь мокрая. Хорошо ещё Хильда тебя заметила.

Элайн повернула голову.

— Одна?

— Одна-одинёшенька.

Внутри стало очень холодно. Этил тем временем уже засуетилась.

— Ты погоди, лежи. Холста чистого принесу. Негоже тебе так…

Она выбежала за дверь. Элайн тут же попыталась сесть.

На этот раз получилось хуже. Комната сначала накренилась, потом рванулась куда-то вверх. Элайн успела схватиться ладонью за стену и только поэтому не свалилась с кровати.

Несколько мгновений она сидела, тяжело дыша.

Прекрасно.

Победительница Мора. Королева Феннивара. Черный Клинок.

Не может встать с кровати без помощи стены.

Она почти рассмеялась — зло, без всякого веселья.

— Просто великолепно.

Ладонь всё ещё упиралась в неструганые доски.

Элайн посмотрела на неё. Пальцы были её. Шрамы тоже её. Значит, разберётся.

Сначала встать на ноги. Потом выяснить, что такое Рауссборг и где находится этот проклятый хутор.

Потом найти того, кто понимает в магии достаточно, чтобы объяснить, каким образом человека можно выдернуть из собственной спальни и бросить посреди чужой дороги.

А потом…

Она вспомнила детский крик. Доска под ладонью хрустнула.

Элайн медленно разжала пальцы. На дереве остались глубокие вмятины.

— Ладно, — прошептала она. — Сначала я тебя найду.

Кого именно — сына или того, кто всё это устроил, — она и сама сейчас не знала.

Вернулась Этил с охапкой чистого холста и ветошью.

— Ну вот. Давай-ка, солнышко. Нечего тебе в крови лежать.

Элайн молча позволила помочь себе. Ненавистное положение.

Она терпеть не могла, когда с ней возились как с беспомощной. Но сейчас спорить с действительностью было бессмысленно. Старуха ловко убрала испачканное бельё, обтёрла ей ноги, перестелила постель и помогла лечь обратно. Элайн внимательно следила за её руками.

Крепкие узловатые пальцы. Чистый холст. Никаких украшений. Никакого оружия. Запах дыма, молока и лошадей.

Самая обыкновенная женщина. Во всяком случае, на первый взгляд.

— Как тебя зовут? — спросила Элайн.

— Этил. Этил Троберг. Я тут с внучкой хозяйничаю.

— Этил, — повторила Элайн.

Следовало запоминать имена.

— А внучку?

— Хильда.

— Ты сказала — меня нашли у дороги?

— Хильда нашла. Под утро. Дождь лил, словно Воллун небо опрокинул. Ты холодная была, мокрая. Мы тебя еле дотащили.

Воллун. Ещё одно незнакомое имя.

Элайн запомнила и его.

— А страна?

— Так Хорманн же.

Хорманн. Тоже ничего.

— Хорманн — это королевство?

Этил удивилась ещё сильнее.

— Наша Империя.

Стало не лучше. Элайн откинула голову на подушку. Незнакомый город. Чужая Империя. Непонятный бог. Можно было предположить, что её перенесло куда-нибудь далеко за пределы Феннивара. Очень далеко. В какую-нибудь страну, о которой даже при дворе почти ничего не знали.

Можно.

Если не считать того, что королева государства обязана хотя бы приблизительно представлять, какие государства существуют в мире.

— А тебя-то как сюда занесло? — осторожно спросила Этил. — Из этого твоего… Пеннивара?

— Феннивара.

— Ну да.

— Не знаю.

Этил посмотрела на неё, потом на испачканный холст.

— Ты ведь родила недавно?

Элайн стиснула зубы.

— Вчера.

Старуха медленно села на край табурета. В её лице не осталось ни любопытства, ни улыбки.

— А ребёнок остался там?

Элайн отвернулась. Вот этого вопроса она выдержать не смогла.

Глаза обожгло. Она яростно моргнула раз, второй, но слёзы всё равно покатились по вискам в волосы. Проклятье!

Только не сейчас. Элайн прикрыла лицо ладонью. Этил ничего больше не спрашивала.

Просто придвинулась и осторожно положила руку ей на плечо.

— Поплачь, солнышко.

Элайн хотела сказать, что королевы не плачут перед незнакомыми старухами.

Потом вспомнила Интарген. Крейлан. Диртена. Родителей.

И поняла, что это была бы откровенная ложь.

— От этого ничего не изменится, — прошептала она.

— Иногда и не должно меняться. Иногда надо просто поплакать.

Элайн коротко, болезненно рассмеялась сквозь слёзы. Этил погладила её по плечу.

— Придёшь в себя. На ноги встанешь. А дальше видно будет. Всё в руках Хранителей.

Элайн вытерла глаза.

— У нас говорят иначе.

— И что говорят?

Она посмотрела на незнакомый потолок.

— Что Создатель не делает за людей то, что они могут сделать сами.

Это было не совсем то, чему учила Церковь. Но сейчас Элайн предпочитала именно такую версию.

* * *

Тело возвращалось к ней быстрее, чем можно было ожидать. На второй день Элайн уже могла самостоятельно вставать. На третий — медленно ходила по комнате, придерживаясь за стену лишь на поворотах. На четвертый день — тупая боль в животе почти ушла, хотя после нескольких лишних шагов слабость накатывала внезапно и зло, заставляя садиться где придётся.

Это раздражало. Но раздражение было полезнее отчаяния.

Элайн превратила восстановление в работу. Проснуться. Поесть. Пройти от кровати к двери. Вернуться. Отдохнуть. Ещё раз. Тело умело подчиняться. Его просто требовалось заставить вспомнить.

Хуже было с тем, чего приказами не исправишь.

Молоко прибывало исправно, будто ребёнок находился в соседней комнате и вот-вот заплачет. Приходилось сцеживаться, перетягивать грудь холстом и терпеть ноющую тяжесть.

Каждый раз Элайн ненавидела собственное тело за то, что оно ничего не знало.

Сын остался там.

Где бы это «там» теперь ни находилось. Кормили её просто, но сытно: хлеб, молоко, овсяная каша, иногда с кусочками сала или мяса. На четвёртый день Элайн начала подозревать, что если когда-нибудь вернётся в Раннор, то потребует запретить овсянку королевским указом.

Хотя бы на неделю.

Этил с утра исчезала по хозяйству и возвращалась зачастую уже к вечеру. Хильда появлялась чаще, но разговаривать явно не стремилась.

Внучка Этил оказалась высокой, крепкой девушкой лет двадцати — с тяжёлыми светлыми косами, широкими плечами и вечно недовольным лицом. Она приносила еду, воду, чистый холст, молча забирала грязное и на вопросы отвечала так, словно за каждое лишнее слово с неё брали деньги.

— Далеко Рауссборг?

— Не очень.

— Сколько ехать?

— Смотря как ехать.

— Там есть маги?

Хильда пожала плечами.

— Наверное.

— Какие земли лежат к югу от Хорманна?

— Просто земли.

После этого Элайн прекратила расспрашивать её о географии. Зато слушала.

Этил говорила много. С батраками, с Хильдой, с приезжавшим однажды кузнецом, с самой собой. Из обрывков разговоров постепенно складывалась картина.

«Белое Седло» было не бедной крестьянской хижиной, как Элайн сперва решила, а довольно зажиточным хутором, на котором разводили лошадей. Дом — большой, на несколько комнат. Амбар. Сараи. Навесы. Просторная конюшня. Несколько батраков. Шесть взрослых лошадей, не считая жеребят. Этил, несмотря на возраст, управлялась со всем этим хозяйством уверенно и быстро. Старушкой она была только на вид.

На четвёртый день Элайн впервые вышла на крыльцо.

Солнце оказалось тёплым. Самым настоящим. Это почему-то удивило её больше всего.

Она остановилась, прикрывая глаза ладонью.

Двор был совершенно обычным: сарай с перекошенной дверью, копна сена, колодец, изгородь, навоз у конюшни. Под стрехой суетились ласточки. В траве возле забора валялась перевёрнутая деревянная кадушка.

Из конюшни неуверенно выбрался жеребёнок.

Он был весь ноги, колени и удивление перед огромным миром. Сделал несколько осторожных шагов, шарахнулся от собственной тени, потом попробовал взбрыкнуть и едва не сел задом на траву.

Элайн улыбнулась. Улыбка исчезла почти сразу. Ребёнок.

Она отвернулась.

У колодца женщина в выцветшем платье тянула вверх ведро. Одна из батрачек. Элайн осторожно спустилась с крыльца. Под босыми ступнями оказалась тёплая трава. Она сделала шаг, потом ещё один. И вдруг поняла, что идёт к воротам.

Элайн остановилась. Там, за изгородью, лежала дорога. Домой.

Тело двинулось раньше мысли. Всего несколько шагов — и будто бы путь уже начат.

Она посмотрела на собственные босые ноги. На шерстяное платье Хильды, коротковатое в рукавах.

На пустые руки. Ни оружия. Ни денег. Ни еды. Ни карты. Элайн тихо выругалась.

Подойдя к колодцу, она спросила:

— Где Этил?

Батрачка даже головы не подняла.

— На выгоне. С Хильдой. К вечеру будут.

— Далеко?

Женщина махнула рукой куда-то за конюшню.

— Там.

Невероятная точность.

— А Рауссборг в какой стороне?

Теперь батрачка задумалась. Потом показала в сторону, куда к вечеру должно было опускаться солнце.

— Туда вроде.

— Вроде?

— Ну.

Элайн посмотрела на неё. Женщина наконец подняла голову.

— Я-то почём знаю? Не езжу я в ваш Раусс… Раус…

— Рауссборг.

— Во. Туда.

— Это столица Хорманнской Империи?

Батрачка пожала плечами.

— Наверно. Нам-то чего?

И снова принялась за воду. Элайн чуть не рассмеялась.

Когда-то она несколько часов спорила с баннами из-за распределения королевских земель. Люди были готовы перерезать друг другу глотки из-за того, где пройдёт граница между двумя владениями.

А здесь женщина жила в десяти милях от столицы собственной Империи и едва могла вспомнить её название.

Мир, похоже, оставался миром. Элайн оглянулась на конюшню. Лошади были.

Это уже кое-что.

Верхом она пока, пожалуй, не выдержит целого дня. После родов даже мысль о седле вызывала неприятные ощущения. Но одну лошадь можно вести в поводу, нагрузив едой и одеждой.

Оставалась небольшая сложность. Заплатить было нечем.

Совсем. Элайн задумчиво потёрла подбородок.

Не самая большая проблема, с которой ей приходилось иметь дело.

— Этил вернётся вечером?

— Сказала же.

— Хорошо.

Она ещё раз посмотрела на дорогу.

Рауссборг. Столица означала людей, карты, учёных и, если ей хоть немного повезёт, магов.

А маг означал ответы. И, возможно, путь домой. Элайн повернула к дому.

Ветер скользнул по двору, и голые ступни сразу ощутили прохладу. До вечера следовало придумать, как убедить Этил расстаться хотя бы с одной лошадью.

И желательно не начинать знакомство с Хорманнской Империей с конокрадства.

* * *

Поговорить с Этил вечером не удалось.

Хильда вошла уже в сумерках, неся миску густой овсянки, крынку молока и свёрток чистого белья.

Элайн посмотрела на кашу. Овсянка казалось, тоже посмотрела на неё. Овсянка победила. Опять.

— Где Этил?

— В конюшне.

— Я хотела бы с ней поговорить.

— Потом поговоришь.

Хильда поставила миску на стол и подошла к кровати.

— У нас ещё одна кобыла ожеребилась. Жеребёнок слабый. Бабушка там.

Невинные слова ударили точнее ножа. Элайн замерла. Жеребёнок слабый.

Значит, рядом с ним мать. Этил хлопочет вокруг обоих.

Кто сейчас хлопочет вокруг Роланда? Малькольм? Конечно, Малькольм. Если не сошёл с ума и не поднял на ноги весь Раннор.

Мысль была такой отчётливой, что Элайн почти увидела его — взъерошенного, небритого, орущего на магов, стражу, служанок и любого, кому не посчастливится попасться под руку.

Стало одновременно больнее и легче.

— Элайн?

Она поняла, что Хильда смотрит на неё.

— Ничего.

— Бабушку позвать?

— Не надо. Пусть занимается жеребёнком. Скажи только, что я хочу поговорить, когда она освободится.

Хильда кивнула. Она нагнулась за бельём, и из-за ворота платья наружу выскользнуло ожерелье.

Элайн уже видела его раньше. И каждый раз оно нравилось ей всё меньше.

Крупные жемчужины — почти одинаковые, ровные, с мягким чистым блеском. Такие не висели на шеях хуторянок. Такие доставали из шкатулок перед королевскими приёмами.

У жены корлайлского посла было жемчужное ожерелье похуже. Но страннее всего выглядел не жемчуг.

В середине нити висел крупный прозрачный кристалл в серебряной оправе. Не бриллиант — блеск был другой, холоднее и глубже. На драгоценный камень он походил ровно настолько, чтобы любой богатый дурак захотел его купить. Цена всего украшения могла легко превысить стоимость здешних лошадей.

Возможно, всех вместе.

Хильда заметила её взгляд и тут же заправила ожерелье под платье.

Интересно. Очень интересно.

— Что? — спросила она неприязненно.

— Ничего.

Элайн улыбнулась.

Расспрашивать сейчас было бессмысленно. Если девушка прячет вещь от взгляда, то на прямой вопрос тем более ничего не расскажет. Хильда собрала грязное бельё и вышла.

Элайн проводила её взглядом до самой двери.

Зажиточный хутор объяснял хорошую еду, крепкий дом и шесть лошадей.

Жемчуг такого размера он не объяснял. Кристалл — тем более.

Она отломила кусок хлеба и задумчиво пожевала. За пять дней Рауссборг не стал понятнее. Хорманн тоже. Зато вопросов становилось всё больше.

Ничего. Завтра она уйдёт. Каким-нибудь способом. Элайн доела кашу, выпила молоко и почувствовала, как на неё наваливается усталость. Слишком резко.

Ещё минуту назад она собиралась походить по комнате перед сном, размять ноги, подумать о разговоре с Этил. Теперь же кровать выглядела почти неодолимым искушением.

Организм, очевидно, имел своё мнение насчёт того, насколько хорошо он уже восстановился.

— Ну вот, — пробормотала Элайн.

Она легла поверх покрывала, собираясь лишь немного полежать. И уснула прежде, чем успела закончить мысль. Через полтора часа, когда за окнами окончательно стемнело, дверь тихо приоткрылась. Этил заглянула внутрь.

Элайн спала не раздеваясь, свернувшись на боку и подложив ладонь под щёку. Во сне она казалась гораздо моложе — почти ровесницей Хильды. Ни короны, ни мужа, ни какого-то неведомого Феннивара рядом, конечно же, не было.

Этил долго смотрела на неё. Потом вздохнула, подошла и накрыла лоскутным одеялом.

Элайн не проснулась.

* * *

— Н-но! Пошла!

Томлав раздражённо тронул кобылу пятками. Та нехотя перешла на рысь, продержалась шагов двадцать и снова замедлилась, косясь на густые заросли дикого овса вдоль дороги.

— Да чтоб тебя…

Ехавший впереди Гардар оглянулся.

— Чего, опять?

— Не видишь?

— Плеткой её. — Гардар расплылся в ухмылке. — Плеткой, хы-хы!

— Свою плёткой охаживай.

Вороная под Гардаром шла мерно, легко, будто дорога сама стелилась ей под копыта.

Томлав ненавидел эту лошадь. Точнее, ненавидел тот факт, что она досталась не ему.

— Завидуешь, малявка? — Гардар заухал от удовольствия. — Учись, как добычу делить надо. Нечего клювом щёлкать.

Томлав промолчал. Щёлкать клювом он не щёлкал.

Он в тот момент катался по траве, пытаясь придушить разведчика из форта Даррен.

Задохлик выглядел так, будто его можно переломить пополам одним коленом, но умирать почему-то не хотел. Цеплялся за руки, лягался, чуть глаз Томлаву не выдавил. Пока он с ним возился, остальные успели снять всё ценное с трупов и разобрать лошадей.

Потом подошёл Гардар и дважды ударил задохлика шестопером по голове.

На этом сопротивление наконец прекратилось. Томлав посмотрел на широкую спину напарника.

Гардар вообще успел многое. В том числе обыскать Хаммельна.

То, что Хаммельн был заместителем командира отряда и всего несколько минут назад сражался рядом с ними, Гардара нисколько не смутило. Арбалетный болт прошил Хаммельну горло, тот захлебнулся собственной кровью, а когда всё закончилось, его труп оказался таким же трупом, как остальные.

Гардар рассудил именно так. И теперь к его седлу был приторочен «Дымящийся Клинок».

Томлав снова помрачнел. Хаммельн был мерзкой скотиной — наглой, спесивой и жадной.

Но всё-таки обидно, что его оружие досталось скотине ещё хуже.

«Дымящийся Клинок» Томлав хотел давно.

Не потому, что особенно нуждался в хорошем оружии.

Просто вещь была необычная. А необычные вещи полагалось иметь людям необычным.

Себя Томлав считал именно таким человеком. Он умел читать. Немного писать. Дважды бывал в Рауссборге. Знал людей, которых Гардар не сумел бы отличить от конюшенного навоза, даже если бы ему объясняли целый день. Для полного счастья Томлаву не хватало сущей мелочи.

Удачи.

У Хаммельна удачи всегда было вдоволь. Командир постоянно отправлял его в столицу с поручениями, и тот каждый раз возвращался, не только выполнив приказ, но и провернув что-нибудь для себя. Деньги, вещи, знакомства. Оттуда же привёз и Клинок.

Хотя…

Томлав задумался. Насколько можно считать удачливым человека, которому арбалетный болт вошёл ровно под кадык и вышел через шею?

Он усмехнулся. Пожалуй, сегодня удача Хаммельна закончилась.

Кобыла опять сбавила ход.

— Пошла, волчья сыть!

Томлав дёрнул повод и ударил её каблуками. Лошадь недовольно фыркнула.

— Этак мы до «Белого Седла» и к обеду не доберёмся! — крикнул он.

Гардар снова оглянулся.

— Доберёмся. Куда оно денется?

И хлопнул ладонью по ножнам «Дымящегося Клинка». Томлав посмотрел на оружие.

Потом на дорогу впереди. Хутор действительно никуда не денется.

Глава 2

Утро выдалось солнечным, свежим и радостным. Элайн открыла глаза, несколько мгновений смотрела на полоску света, лежавшую поперёк стены, и впервые за эти дни подумала не о том, где находится.

А о том, что сегодня уйдёт. Эта мысль была простой и такой правильной, что сразу стало легче.

Сегодняшний день обязательно будет удачным. Сегодня она уйдёт домой.

Сколько займёт дорога, где именно находится этот Рауссборг и сколько ещё дорог придётся пройти после него, она пока предпочитала не думать. Главное — тело наконец снова стало её телом. Ни слабости в коленях, ни дурноты, ни ощущения, будто позвоночник сделан из мокрой соломы.. Элайн села, прислушалась к себе и осторожно потянулась.

Ничего. Встала. Тоже ничего. Тогда взгляд упал на массивную табуретку у стола.

Элайн ухватила её одной рукой за ножку, подняла и несколько раз легко взмахнула в воздухе.

Табуретка послушно рассекла утренний солнечный луч.

Да. Силы вернулись.

И только потом представила, как выглядит со стороны королева Феннивара, босая, в чужом шерстяном платье и с табуреткой над головой.

«Если сейчас кто-нибудь войдёт, вид у меня будет исключительно величественный».

Она даже засмеялась и поставила табурет обратно. И вовремя.

Дверь отворилась, и в комнату торопливо вошла Этил.

Увидев Элайн на ногах, она широко улыбнулась. Улыбалась старушка удивительно приятно: морщинки у глаз сразу разбегались тонкими лучиками, и всё лицо становилось тёплым, почти девичьим.

— Да ты уже встала, солнышко! Сама!

— Как видишь.

Этил упорно продолжала называть её "солнышком".

В первые дни Элайн несколько раз пыталась объяснить, что вообще-то у неё есть имя, а кроме имени — ещё и титул, но быстро бросила это бесполезное занятие. Этил не была её подданной, ничем ей не обязана и, напротив, подобрала неизвестную женщину у дороги, отмыла, накормила и несколько дней ухаживала за ней, не потребовав ничего взамен. После такого пережить «солнышко» было можно.

Тем более задерживаться в «Белом Седле» Элайн не собиралась.

— Сейчас Хильда каши принесёт, позавтракаешь! — Этил почему-то даже всплеснула руками. — Ох, как хорошо, что ты уже сама ходишь. Вот уж хорошо-то!

Последнее было сказано вовремя. При слове «каша» Элайн уже собиралась поморщиться.

Почти неделю её кормили овсянкой. Иногда с мясом. Иногда с салом. Иногда, видимо в честь особого расположения Хранителей, с мясом и салом одновременно. Овсянка от этого оставалась овсянкой.

Но Этил действительно радовалась. И Элайн улыбнулась ей в ответ.

— А уж как я рада. Я наконец снова могу сама ходить и ухаживать за собой. Спасибо тебе, Этил.

— Ой, да что ты! Это замечательно, замечательно! — заторопилась старушка. — Ты теперь, наверное, и готовить сама сможешь, солнышко?

Вот эта фраза прозвучала подозрительно.

Элайн предпочла сделать вид, что не услышала.

— Этил, мне пора.

Старушка перестала улыбаться.

— Куда это?

— Уходить.

— Да куда ж ты собралась? — Этил снова всплеснула руками. — Зачем? Живи у меня. Я тебя не гоню.

Если бы она знала, как хорошо Элайн умела гнать себя сама.

— Нет. Спасибо тебе ещё раз, но я должна идти домой. В Феннивар. К мужу и сыну.

При слове «сын» в груди привычно, уже почти знакомо, сжалось.

Элайн заставила себя не останавливаться на этом чувстве.

Не сейчас.

— Да нет тут никакого Феннивара, — с жалостью протянула Этил. — Может, ты чего путаешь? Отлежалась бы ещё. Пожила спокойно…

— Я ничего не путаю.

Дверь открылась. На пороге появилась Хильда с горшочком каши в руках и обычным выражением лица человека, которому с утра уже успели испортить настроение.

Элайн продолжила твёрже:

— Я ухожу сегодня.

Лицо Хильды неожиданно разгладилось.

— Да пусть идёт, бабушка. Раз ей надо.

Этил мгновенно обернулась.

— А ты не мешай! Пегую кобылу вычистила?

Хильда поставила горшок на стол и упёрла руки в бока.

— Та кобыла как стояла, так и стоит. Никуда не денется. А вот этой…

Она ткнула пальцем в сторону Элайн.

— …если надо идти — так пусть идёт.

«Вот, значит, как. Этой.».

Элайн давно замечала, что Хильда не в восторге от неожиданной гостьи, но прежде девушка предпочитала выражать это молчанием, тяжёлыми взглядами и особенно громким стуком миски об стол.

Теперь заговорила прямо. Вообще-то за тыканье пальцем и подобный тон при фенниварском дворе можно было получить очень неприятный урок хороших манер. Но сейчас у Элайн имелись дела важнее.

— Нет уж, дорогуша, — повысила голос Этил. — Я сама разберусь, кому у меня жить, а кому уходить. А тебе, внученька, как раз пора за дело. Работы полон рот, так что не ленись.

— Смотри сама, бабушка. Я своё сказала.

— Вот и хорошо. Теперь иди к лошадкам.

Этил, несмотря на малый рост и возраст, каким-то образом умудрилась вытолкать рослую внучку к дверям.

Хильда ещё раз недобро посмотрела на Элайн и вышла.

Дверь хлопнула. Этил повернулась.

— Ну куда тебе идти? Ну скажи. Куда?

— Для начала в Рауссборг.

— А дальше?

— Дальше узнаю.

— Босая?

Элайн посмотрела вниз.

— Пока босая.

— Без еды?

— Найду еду.

— Без денег?

Тут уже ответить было сложнее.

— Найду и деньги.

— Вот! — Этил торжествующе подняла палец. — Ничего у тебя нет. И дороги ты не знаешь. А люди нынче по дорогам злые ходят. Сиди здесь.

— Не могу.

— А чем тебе тут плохо? Будешь мне помогать. Лошадей ты, говоришь, знаешь…

Этил осеклась. Лицо её вдруг изменилось.

Исчезла суетливость, и на мгновение проступило что-то такое старое и больное, что Элайн перестала сердиться.

— Будешь мне дочкой, — тихо сказала Этил.

Элайн даже чуть отступила.

— Что?

— Моя-то погибла.

Старушка опустила глаза.

— Давно уже. Только что с того? Как ушла она, так и дом вроде тот же, и двор тот же, а жизнь не та. Хильда есть, конечно. Хорошая девка… по-своему. Но всё равно…

Она сжала край передника.

— А тут ты.

Вот теперь многое стало понятнее. Почему Этил так легко пустила незнакомку в дом. Почему терпеливо меняла ей бельё, варила ту бесконечную овсянку, возилась с её больным телом и ничего не спрашивала об оплате.

Просто в рыжеволосой женщине, найденной у дороги, старая хозяйка вдруг увидела возможность вернуть то, что вернуть было нельзя. Элайн стало не по себе.

— Этил…

— Оставайся, солнышко. Мне помощь будет. Тебе дом. Потом и мужа хорошего подберём.

Вот это уже было лишним.

— Нет.

Этил моргнула.

— Что — нет?

— Нет и все. И мужа мне не надо подбирать! - она даже немного повысила голос.

— Да я ж не сейчас…

— У меня есть муж.

— Ты всё про того своего…

— Малькольма.

Имя само согрело и обожгло одновременно.

— Его зовут Малькольм. И у меня есть сын. Я не буду жить здесь, ждать другого мужа и делать вид, будто моей прежней жизни не было.

— Но ты же даже не знаешь, где этот твой Феннивар!

— Именно поэтому мне надо его искать.

Этил покачала головой.

— И как ты пойдёшь?

Элайн быстро перечислила:

— Мне нужна лошадь. Не ехать — хотя бы поклажу везти. Одежда. Обувь. Еда на дорогу.

Потом добавила:

— Я заплачу.

— Чем?

— Сейчас пока нечем.

Этил посмотрела на неё почти укоризненно.

— Но я королева Феннивара. Когда вернусь домой или доберусь до людей, которые смогут…

Этил медленно покачала головой. Не зло. С жалостью. Это раздражало гораздо сильнее, чем если бы она рассмеялась. Она всё ещё считала, что Элайн бредит.

— Солнышко, я на слово лошадей не раздаю. Я с них живу. Лишней одежды у меня нет. И еды здесь лишней нету.

Она оживилась:

— Останешься — всё будет. И еда, и одежда. Вместе жить будем. Лошадок выхаживать. Мужа потом…

— Хватит.

Элайн сама услышала, как изменился её голос. Этил замолчала.

— Я уже сказала, что не останусь.

— Но…

— Мне надо домой!

Слова вырвались громче, чем хотелось.

— Ты понимаешь? Не просто хочется куда-то уехать. Не надоело мне здесь. Не из-за Хильды. У меня там ребёнок!

Этил отступила на полшага. Но Элайн уже слишком долго держала всё это внутри.

— Я не знаю, что с ним! Не знаю, где он! Не знаю, сколько времени пройдёт, пока я смогу вернуться! Каждый день я сижу здесь и думаю только об одном — что он там, а меня рядом нет!

Она сжала кулаки.

— Поэтому я уйду. Если не будет лошади — пойду пешком. Если не будет обуви — босиком!

Этил побледнела.

— И если ты не дашь мне ничего…

Элайн осеклась. В голове уже мелькнуло: забрать.

Она могла. Одну лошадь. Сумку. Еду.

Никто здесь не сумел бы остановить её. И именно поэтому эта мысль показалась особенно мерзкой.

— Нет.

Элайн выдохнула.

— Ничего силой брать не буду.

Этил всё ещё смотрела на неё с испугом.

— Я не хочу тебя обидеть. И очень благодарна тебе за всё, что ты сделала.

Она сказала мягче:

— Мне жаль твою дочь. Правда. Но я не могу заменить её. И своей семьи ради тебя не забуду.

Этил опустила голову.

— Доченька…

— Я не твоя доченька.

Это было сказано резко. Слишком резко.

Элайн помолчала.

— Прости.

Старушка вытерла глаза краем передника.

— Снова Хранители меня наказывают ни за что… Вроде нашла дочку, а она опять уходит…

Элайн отвернулась. Хотелось спросить, как погибла дочь Этил.

Но сейчас это было бы почти жестокостью. Когда-нибудь, если они ещё увидятся.

Может быть. Мысль оборвал крик со двора:

— Хозяйка-а-а! Открывай!

Этил вздрогнула так, будто голос ударил её в спину.

— Что?

— Вольная Стража…

Она вдруг побледнела.

— Но ещё не срок. Стрела ещё не видна.

Элайн нахмурилась.

Какая Стрела? Где должна быть видна? И почему появление Клинки пугает хозяйку сильнее, чем радует?

Ответить Этил не успела.

Дверь распахнулась, и в комнату почти влетела Хильда.

Глаза круглые, щёки раскраснелись.

— Бабушка! Гардар и Томлав приехали!

Выпалив это, она тут же развернулась. Этил ухватила внучку за подол с такой скоростью, какой от неё трудно было ожидать.

— Стой, окаянная! Куда?

— Пусти!

— Чего они так рано? До срока ещё дюжина дней!

— Откуда я знаю?

Хильда вырвала платье и выскочила за дверь. Этил проводила её тревожным взглядом.

— Плохо.

— Что именно?

— Всё.

— Очень содержательно.

Старушка даже не заметила иронии.

— Ты никуда не выходи.

— Сначала объясни, кто такая Вольная Стража.

Этил раздражённо махнула рукой.

— Защитнички.

Это слово она произнесла так, что его смысл перевернулся.

— Настоящей стражи мы лет пять не видали. А эти теперь вместо неё. За мздой приезжают.

— За защиту?

— Ну.

— А если не платить?

Этил посмотрела на неё. Элайн сразу поняла.

Очень похоже на Хартию из Пыльного города. Тоже красивое название. Тоже люди с оружием. И ты им платишь им за то, чтобы они защищали тебя от самих себя.

— Никуда не выходи, — ещё раз сказала Этил. — Особенно к Гардару не лезь. Безоглядный человек. И наглый.

— Я безоружна.

— Тем более.

Этил вышла. Элайн выждала несколько мгновений и подошла к окну.

Стекло было мутным, с пузырьками внутри, поэтому двор расплывался за ним, будто увиденный сквозь тонкий лёд. Но двух мужчин рассмотреть удалось.

Первый — высокий, широкоплечий, с длинными отвислыми усами. Второй помоложе, ниже ростом, безбородый.

Оба вооружены — у старшего за плечом торчала рукоять какого-то оружия, у второго на боку висело что-то короткое. В стороне — две осёдланные лошади с перемётными сумками.

Лошади хорошие. Во всяком случае, из окна выглядели неплохо.

— Тебе повезло, хозяйка! — загремел по двору усатый. — Командир тебе подарок делает! От щедрот! Бо-о-ольшой подарок, копьё волку в зад!

Элайн поморщилась.

Этил кланялась.

— Спасибо, господин Гардар. Только мы вас позднее ждали.

— А командиру деньги сейчас нужны. Срочно. Знаешь такие жёлтенькие кружочки?

Гардар заржал.

— Вот! Поэтому мы и приехали к нашей белой лошадке пораньше!

«Чурбан».

Второй мужчина тем временем повернулся куда-то в сторону и махнул рукой.

Кому — из окна было не видно.

Потом отошёл.

Гардар же продолжал:

— Но мы добрые! За ранний приезд тебе скидка! Целая десятая доля! Цени, бабка! Кабана дубиной поперёк рыла!

Элайн невольно подумала, что человек, способный произнести столько глупостей в одном предложении, должен был очень долго тренироваться. Она придвинулась ближе к середине окна.

Гардар вдруг повернул голову. Элайн успела заметить, как его глаза прищурились.

Элайн тут же отступила в глубину комнаты.

Через несколько мгновений дверь приоткрылась, и внутрь заглянула Этил.

— Тише ты.

— Я молчу.

— Вот молчи и стой тут. Мне в подпол надо.

— За деньгами?

Старушка только поджала губы.

— Не выходи.

И исчезла. Элайн огляделась. Комната мгновенно стала казаться слишком маленькой.

Стол. Две тяжёлые табуретки. Кровать. Полки. Полки с пучками сушёных трав. Ни меча. Ни щита. Ни кухонного ножа. Она стиснула зубы. Ещё утром всё казалось таким простым. Уйти. Добраться до Рауссборга.

Найти карту, магов, кого-нибудь умного.

Теперь в доме сидит женщина без денег и оружия, а снаружи двое бандитов собираются отнять у Этил золото.

И хуже всего было даже не это. Хуже всего — невозможность что-либо сделать.

Элайн ненавидела беспомощность.

Не страх. Страх бывает даже полезен. А вот беспомощность — нет.

Эрсис, её любимый меч-драконобой сейчас был бы очень кстати.

Впрочем… Она снова посмотрела на табуретку, которой утром проверяла собственную силу. Дерево толстое. Дуб или что-то похожее.

Дверь распахнулась. На пороге появился Гардар.

Он сразу увидел Элайн и расплылся в улыбке.

«Ну да. Великая Победительница Мора. Вооружена мебелью».

Увидел её и его лицо расплылось в широкой и очень довольной улыбке.

— Хы-ы! А вот и подарочек.

Элайн молча посмотрела на него.

— Значит, новенькая у бабки?

Он плотно закрыл дверь. Это Элайн не понравилось особенно.

— Как тя зовут, девка?

Молчание. Гардар сделал ещё шаг. Чувствовал он себя здесь совершенно по-хозяйски.

Именно так ведут себя люди, слишком долго прожившие среди тех, кто не может дать им отпор.

— Тебя спрашивают!

Элайн разглядывала комнату. Стол слишком далеко. Табуретка ближе. Хорошо.

— Оглохла?

— Нет.

— Отвечай, ну!

— Мне нечего тебе сказать.

Улыбка Гардара стала уже.

— А-а. Благородная, что ли?

Прозвучало у него примерно как «балгородная».

Элайн решила не исправлять.

— Беглая?

— Уходи.

Гардар перестал улыбаться.

— Чего?

— Вышел из комнаты!

Несколько секунд он переваривал услышанное. Потом расхохотался.

— Хороша!

Провёл ладонью по усам.

— Бабка сейчас золото принесёт. Томлав небось свою девку уже оприходовал… А мы чего стоим?

Элайн перестала слышать всё остальное на несколько мгновений.

"Свою девку... Хильду?"

Гардар тем временем продолжал:

— Давай сама снимай. А то платьишко порву ненароком. Потом подол зашивать будешь.

Он снова заржал.

— Или не подол.

Элайн медленно сжала кулаки. Гардар это увидел. И его поганая ухмылка стала ещё шире.

Он наслаждался этим. Тем, что женщина перед ним злится.

Тем, что она вроде бы ничего не может сделать.

— Чего смотришь? Бабка золотом платит. А с остальных берём чем есть.

Он развёл руки.

— Всё по справедливости.

Вот теперь Элайн окончательно поняла, что за человек перед ней.

Таких она встречала во всех мирах, городах и армиях. Они называли свободой право делать с более слабым всё, что захочется. А справедливостью — собственное желание.

Гардар подошёл ближе.

— Так что? На столе хочешь?

Элайн отступила. Не от него. К табуретке.

Он этого не понял.

— Или прямо тут?

Она смотрела ему в глаза.

На мгновение Гардар даже замялся.

Страха там не было. Совсем.

Но длилось это всего секунду.

— Ну и злись, — пробормотал он. — Так интереснее.

Элайн опустилась на одно колено. Гардар осклабился.

— Хы-ы! Вот это дело. А я уж думал, ломаться будешь. Давай, только быстро.

Он полез расстегивать пояс. Элайн ухватила табуретку обеими руками за ножку.

И распрямилась. Первый удар пошёл снизу вверх. Гардар успел выставить руку.

Это не помогло. Тяжёлое дерево отбросило предплечье, будто оно ничего не весило, и краем врезалось в рёбра.

Воздух вышибло из груди. Гардар отшатнулся.

— Ах ты тварь…

Правая кисть плохо слушалась, но левая уже рванулась за спину, к кинжалу.

Элайн не стала ждать. Она перехватила табуретку удобнее, развернулась всем корпусом и ударила второй раз. Край сиденья пришёлся точно в висок. Раздался короткий сухой хруст и Гардар рухнул сразу. Без крика. Без красивого падения. Просто сложился на пол, будто ему внезапно выдернули кости.

Элайн осталась с поднятой табуреткой.

Он дёрнулся. Ещё раз. Замер.

По доскам поползла кровь. Правый висок был смят так, что смотреть туда не хотелось.

Элайн всё-таки посмотрела. Чтобы убедиться. Живой враг за спиной — огромный риск.

Судя по всему, Гардар больше опасности не представлял.

— Вот теперь всё по справедливости, ублюдок.

Она поставила табуретку. Руки почти не дрожали. Значит, силы действительно вернулись.

Это было даже приятно.

Элайн присела рядом с телом. Обыскивать покойников было неприятно, но гордость — слишком большая роскошь для человека без сапог и денег.

Железный амулет на шнурке. Амулет пусть остается ему. Кошелёк и кинжал.

Элайн вытащила его из ножен. Клинок оказался хорошим: слегка изогнутый, с волнистой линией заточки и ухватистой резной рукоятью.

Меча он, конечно, не заменит. Но по сравнению с табуреткой — почти королевское оружие.

Она проверила баланс - ну что ж, пойдёт.

И тут вспомнила слова Гардара.

«Томлав небось свою девку уже оприходовал»

Хильда.

Элайн подняла голову.

— Где же ты, Томлав?

* * *

Двор опустел. Этил, наверное, всё ещё была в доме — пересчитывала золото. Работники благоразумно исчезли с глаз долой Вольной Клинки. У коновязи стояли две лошади. У коновязи лениво переступали две лошади.

Слепни кружили над крупами, кони раздражённо били хвостами. Перемётные сумки выглядели тяжёлыми.

Даже если Этил ничего не даст, уйти отсюда она сможет сама.

Но сначала Хильда. Элайн сама не могла бы точно сказать, почему пошла её искать.

В памяти мгновенно всплыл эпизод из ее прошлого. Её собственные связанные запястья. Насильника, который приближался к ней с отвратительно мерзким выражением лица. Уверенность этого подонка в том, что женщина, которая не может сопротивляться, уже перестала быть человеком и стала вещью. После того случая Элайн плохо переносила даже намёк на подобное. Очень плохо.

Пусть Хильда хоть трижды грубиянка. Это ничего не меняет.

Порыв ветра подхватил несколько соломинок и прокатил по двору. Одна створка овина слегка качнулась.

Изнутри донёсся звук. Стон?

Элайн повернула голову.

Подошла ближе. Снова.

Точно женский.

Пальцы сомкнулись на рукояти кинжала.

— Томлав…

Она распахнула створку. Внутри пахло сеном и пылью. Сначала Элайн увидела мужскую спину.

Потом Хильду, лежавшую животом на тюке сена. Задранное платье. Руки Томлава.

Его тяжёлое дыхание. Хильда стонала.

Этого хватило. Всё остальное сознание дорисовало само.

Элайн тихо двинулась вперёд.

Два шага. Хильда подняла голову. Увидела Элайн.и закричала.

— А-а-а!

Что было в этом крике — Элайн уже не различала.

Испуг? Возмущение? Предупреждение? Она услышала только крик женщины под мужчиной.

И дальше сработала быстрее, чем успела подумать. Элайн подошла сзади, ухватила Томлава за волосы и резко запрокинула ему голову. Кинжалом она владела хуже, чем мечом.

Поэтому не стала искать сердце между рёбрами, подмышку или точное место под лопаткой.

Горло промахнуться не позволяло. Лезвие прошло легко. Даже слишком легко.

Томлав захрипел. Кровь брызнула ему на грудь, на сено, на руки Хильды.

Он попытался зажать рану ладонями, но пальцы сразу стали скользкими. Элайн оттащила его назад.

Томлав рухнул на пол и несколько раз ударил каблуками по доскам. Потом перестал.

Тишина длилась одно мгновение. Хильда посмотрела на тело.

Потом на Элайн. И завизжала:

— Что ты наделала?!

Она вскочила. Даже платье не оправила.

— Сука! Убийца!

Хильда вскочила с тюка, даже не оправив юбку, и бросилась на неё.

— Что ты наделала?!

Элайн машинально поймала её за запястья.

— Стой!

— Пусти меня! Тварь! Убийца!

— Хильда!

— Зачем ты его убила?!

Девушка дёргалась с такой яростью, что любому обычному человеку уже расцарапала бы лицо.

Элайн держала её почти без усилия. Но смысл происходящего наконец начал пробиваться сквозь гнев.

— Он же тебя…

— Что — он меня?!

Хильда вдруг обмякла. Элайн отпустила её.

Девушка рухнула возле Томлава на колени.

— Томлав…

Она тронула его плечо. Потом лицо. Пальцы сразу испачкались кровью.

— Томлав…

Элайн смотрела на неё. Внутри становилось очень холодно. Невыносимо холодно.

— Он тебя не насиловал?

Хильда медленно подняла голову. Выражение её лица было ответом раньше слов.

— Ты дура?!

Элайн ничего не сказала.

— Он ко мне приехал! Ко мне!

Хильда снова повернулась к мёртвому.

— Он мне дом обещал! Через год! Он подарки привозил!

Она схватилась за ожерелье и дёрнула его наружу. Жемчуг. Кристалл.

Вот откуда это богатство.

Элайн почувствовала, как внутри что-то проваливается в черную бездну.

Всё сразу встало на место. Торопливость Хильды. Её мнимое раздражение из-за приезда Вольной Клинки — это было не раздражение, а нетерпеливость.

Томлав, отходящий от Гардара. Подарки. Ожерелье.

И тот крик.

Элайн вспомнила.

Кажется, перед самым ударом Хильда что-то сказала.

Это было не "Нет". Не «помоги». Что-то другое. Она не расслышала.

Потому что сразу решила, что происходит.

— Я думала…

— Думала?!

Хильда вскочила. Лицо её пошло красными пятнами.

— Кто тебя просил думатьь?! Кто тебя вообще просил сюда лезть?!

Элайн отступила на полшага. Не потому, что боялась.

— Он говорил…

— Что он говорил?!

— Гардар сказал, что Томлав…

— Гардар жопой говорит больше, чем ртом!

Элайн невольно моргнула. В другой ситуации фраза могла бы показаться смешной.

Сейчас — нет.

— Ты его убила!

Хильда снова заплакала.

— Просто взяла и убила!

Элайн посмотрела на Томлава. Неподвижное тело. Перерезанное горло.

Кинжал в её собственной руке. Ещё несколько минут назад всё казалось очевидным.

Настолько очевидным, что проверять было незачем. И это было самой большой трагедией.

— Рыжая волчица, — едва слышно произнесла Элайн.

— Что?

— Ничего.

Так её называли. За спиной. И она знала почему. Её это не беспокоило.

Сегодня впервые прозвище показалось отвратительно точным.

У двери раздалось:

— Ох, Хранители…

Этил стояла на пороге овина с туго набитым мешочком в руках. Несколько мгновений она просто смотрела. На кровь. На Томлава. На полураздетую Хильду. На Элайн с кинжалом.

— Что случилось?

Хильда разрыдалась ещё сильнее.

— Она Томлава убила!

Этил перевела взгляд на Элайн.

— Зачем?

Этот простой вопрос оказался хуже обвинения. Элайн могла бы соврать.

Сказать, что Томлав напал. Что потянулся за оружием. Что другого выхода не было.

И Этил, возможно, поверила бы. Она посмотрела на Хильду. Нет.

— Я решила, что он её насилует.

Этил закрыла глаза.

— Решила…

— Я ошиблась.

Слова дались тяжело.

— Он не насиловал её. Я ошиблась.

Хильда всхлипнула и тут же сорвалась обратно в ярость:

— Ошиблась она! Томлав мёртв, а она ошиблась!

Этил вдруг словно постарела ещё лет на десять.

— А Гардар?

Элайн помолчала.

— Он тоже мёртв.

Хозяйка схватилась свободной рукой за косяк.

— Хранитель Света…

— Он пытался изнасиловать меня. И тут я не ошиблась.

Этил посмотрела на неё. На этот раз вопросов не было.

— Значит, обеих?

— Да.

— Оба мёртвые?

— Да.

— Вольная Стража…

Этил задышала часто и мелко.

— Они же вернутся. Они всё сожгут. Дом. Конюшню. Лошадей… Работников убьют. Нас…

Хильда подняла голову.

— И правильно! Пусть её найдут!

Элайн не ответила. Она уже думала. Это было привычнее.

Гардар и Томлав приехали раньше срока. Значит, их не ждали сегодня.

Оба ехали верхом. Никто отсюда не сообщит в Вольную Стражу немедленно.

Лошади есть. Следы есть. Трупы можно спрятать. Вопрос только в том, что будут искать потом.

— Их надо побыстрее похоронить.

Этил уставилась на неё.

— Что?

— Закопать. Глубоко. Не рядом с домом. И не там, где свежая земля будет заметна.

— Ты думаешь, они не станут искать?

— Станут.

— Тогда…

— Но искать они будут не здесь.

Элайн посмотрела на мешочек в руках Этил. Потом на Хильду.

— Я сегодня всё равно собиралась уходить.

Этил молчала.

— Ты скажешь, что они приехали. Получили деньги.

Руки старушки крепче сжали мешок.

— Потом увидели меня.

— И что?

— И погнались за мной.

Этил задумалась.

— Оба?

— Оба.

— На лошадях?

— Да.

Элайн кивнула в сторону двора.

— Я заберу их лошадей. Обеих. Тогда тут точно никаких следов не останется.

Этил посмотрела на неё с внезапной жадной тревогой.

— Значит, двух лошадей возьмешь?

— Возьму только одну. Вторую отгони подальше, чтобы не никто не видел. Если она останется здесь, ты очень сильно рискуешь.

Старушка нахмурилась. Правильно. Пусть думает.

Паника постепенно уступала место хозяйскому расчёту.

— Деньги они тогда тоже вроде как забрали, — пробормотала она.

— Ну да.

Это окончательно вернуло Этил способность рассуждать. Она прижала мешочек к груди.

— Значит, если они узнают…

— Тогда отберут всё.

Элайн сказала это спокойно.

— И деньги тоже.

Этил сглотнула.

— А если поверят…

— У тебя останутся деньги. И лошадь. А у них будет рыжая женщина, за которой двое погнались по дороге.

Она усмехнулась без всякого веселья.

— И это даже почти правда.

— Я сама тебя сдам! — взвизгнула Хильда. — Сама всё расскажу!

Элайн повернулась к ней.

Ответить не успела.

— Замолчи! — рявкнула Этил.

Хильда ошеломлённо посмотрела на бабушку.

— Бабушка…

— Я тебе сколько говорила? Сколько?!

Этил теперь дрожала от злости.

— Не связывайся с Вольной Стражей! Не водись с ними! Не верь подаркам! А ты?

— Он меня любил!

— Может, и любил!

Это прозвучало неожиданно. Этил не стала спорить.

— Только если сейчас прибегут его товарищи, любовь его тебя от огня не спасёт!

Хильда замерла.

— Ты хочешь, как эта Серая Вдова из Нижних Сел, по пепелищу ходить? Хочешь увидеть наших лошадей с перерезанными жилами?

— Но она же его убила!

— Убила.

Этил повернулась к Элайн. И взгляд её стал жёстким. Совсем не тем, каким она смотрела на «солнышко» ещё утром.

— И теперь пусть уходит.

Элайн медленно кивнула.

— Я уйду.

— Сегодня.

— Сейчас.

— Возьмёшь их вещи. Что в сумках — тоже. Мне ничего оттуда не надо.

Это было ложью. Этил наверняка хотела многое. Но не хотела иметь у себя ничего, что позже могли узнать. Что ж, разумно.

— Хорошо.

Этил посмотрела на неё ещё немного.

— Еды дам на день.

Элайн удивилась.

— Не надо.

— Возьмёшь.

Старушка сказала это сердито.

— Не хочу, чтобы ты потом где-нибудь от голода померла и Хранители ещё это на меня повесили.

Элайн почти улыбнулась. Почти.

Этил отвернулась и обняла Хильду. Та сразу прижалась к ней, всхлипывая.

— Пойдём домой, моё солнышко.

Элайн осталась рядом с телом Томлава. Никто больше не называл солнышком её.

Она посмотрела на кинжал. Кровь уже темнела на лезвии.

Первого человека сегодня она убила потому, что выбора почти не было.

Второго — потому что решила, будто выбора нет. Разница оказалась ужасающей. Элайн вытерла клинок о его одежду и убрала в ножны. Потом вышла во двор. Сегодня она всё-таки отправится домой.

Только теперь дорога начиналась не так, как ей представлялось утром.

Глава 3

Квайд потянулся до хруста в плечах и тоскливо посмотрел на небо. Белесое солнце висело ещё высоко. Значит, сидеть здесь долго. Он сплюнул в траву и переложил палицу с одного колена на другое.

Белая Дорога лежала перед ним тихая, пустая и совершенно бесполезная. Когда-то её мостили светлым камнем так старательно, будто по ней собирался каждый день ездить сам Император. Теперь между плитами росла трава, кое-где уже по щиколотку, а отдельные камни ушли в землю или раскололись.

Во время Большой Смуты здесь хорошо порезвились. Купцов грабили одни, потом грабителей грабили другие, потом приходили солдаты и забирали то, что случайно оставалось после первых двух. В конце концов разумные люди просто перестали ездить этой дорогой.

И правильно делали. Так чего её сторожить?

Квайд лениво отмахнулся от мухи. Та сделала круг, вернулась и уселась ему почти на нос.

— Вот же дрянь…

Он махнул рукой ещё раз. Муха отлетела ровно настолько, чтобы это можно было счесть издёвкой, и приземлилась на кончик сухой травинки.

Квайд прищурился. Набрал слюны. Плюнул. И промахнулся.

Муха снялась с травинки и с оскорблённым гудением полезла прямо ему в лицо.

— Чтоб тебя…

Он замахал рукой, чувствуя себя идиотом. День и без того складывался отвратительно, а теперь его ещё и эта муха.

Весь отряд сейчас сидел в форте, жрал жареное мясо и заливался красным портером, который Гутторм неизвестно где раздобыл. Хорошим портером, между прочим. Густым, сладковатым, с такой пеной, что аж губы липнут.

А Квайд торчал в кустах. Один. На пустой дороге. С палицей, мухой и собственными дурными мыслями.

И ведь какой день выбрал, скотина. Утром Гутторм был необыкновенно щедр.

— Хорошо поработали, ребята! — объявил он, выставляя на стол бочонок. — Завтра премия. По кошелю талеров каждому!

После такого известия даже самые недоверчивые решили, что командира наконец посетил кто-то из милосердных Хранителей. Или хотя бы ударило по голове чем-нибудь тяжёлым и благотворным.

А потом Гутторм ткнул пальцем в Квайда.

— Ты — на Белую Дорогу.

Вот тебе и милосердие.

Правда, фляжку с вином Квайд всё-таки прихватил.

Гутторм когда-то служил имперским лейтенантом, и некоторые армейские привычки из него так и не вытравились. Спящего часового он мог избить. Пьяного на посту — убить. Без лишнего шума, будто просто поправлял сбившийся ремень. Квайд предпочитал не выяснять, сохранилась ли эта традиция до сих пор.

За спиной хрустнула ветка. Он мгновенно развернулся, стиснув палицу обеими руками.

— Спокойно.

Из-за деревьев вышел Гутторм.

Руки за поясом, глаза ленивые. На лице — скука человека, которому даже чужой страх давно надоел. Он широко зевнул и оглядел дорогу.

— Что, никого?

Квайд опустил оружие.

— Говорил же. Не ездит тут никто.

— Всё равно сиди.

— Чего сидеть-то?

Гутторм посмотрел на него. Совсем недолго. Даже не прищурился.

Квайд сразу вспомнил, кто здесь командир.

— Сижу.

— Вот и молодец.

Гутторм подошёл к дороге и посмотрел в обе стороны. Светлый камень под его сапогами хрустнул мелкой крошкой.

— Гостя жду.

— Какого?

— Важного.

— А…

— Не твоего ума дело.

Он сказал это без злости. Почти рассеянно. Оттого прозвучало ещё неприятнее.

Квайд почесал шею.

— И как я его узнаю?

— Человек в мантии. На белой кобыле. Увидишь — сразу ко мне.

— Когда?

— Часа через два должен быть.

Гутторм повернулся к нему.

— И вообще смотри в оба. Никого лишнего сюда не пускай.

— А если…

Квайд не договорил. Гутторм вдруг шагнул ближе, сунул руку ему за пояс и вытащил фляжку.

— Эй!

Командир понюхал горлышко. Лицо у него стало таким, что Квайд пожалел: не выпил всё сразу.

— Заливать глаза будешь потом.

— Я только…

— Я сказал.

Гутторм сунул фляжку себе за пояс.

— А если пропустишь кого — глаза вырву.

Сказал почти ласково. И ушёл.

Квайд проводил его взглядом, дождался, пока треск веток стихнет, и только тогда позволил себе вздохнуть. Теперь и выпивки нет.

Он снова уселся в траву. Палица легла на колени. Солнце медленно ползло вниз, но делало это с такой ленцой, будто нарочно тянуло. Камни дороги белели в жарком мареве. В кустах что-то стрекотало. Где-то далеко каркнула ворона и тут же передумала продолжать.

Муха вернулась.

Квайд посмотрел на неё с ненавистью.

— Ну конечно же.

Он уже собирался всерьёз задуматься, не проклял ли его кто-нибудь из недобитых купцов, когда на дальнем изгибе дороги появилось движение.

Квайд вскочил.

— Наконец-то.

Он прищурился, прикрывая глаза ладонью.

Белая кобыла? Нет. Мантия? Тоже нет.

К нему приближался пеший человек, ведущий в поводу гнедую лошадь.

Квайд разочарованно сплюнул. Потом присмотрелся внимательнее — и настроение у него сразу улучшилось. Человек оказался женщиной.

Молодой.

Одна.

В нынешние времена этого уже хватало, чтобы заинтересоваться.

Одета она была странно: не в платье, а в мужские кожаные штаны, высокие сапоги и короткую куртку, потёртую на локтях. Рыжие волосы стянуты сзади ремешком. Лицо запылённое, бледное от дороги, но не измученное. Лошадь навьючена большими сумками — добротными, туго набитыми.

Квайд посмотрел на женщину. Потом на сумки.

Потом снова на женщину. Ни меча. Ни лука. Выходило очень неплохо.

Он поудобнее перехватил палицу и выскочил на дорогу.

— Стоять!

Гнедая шарахнулась, вскинув голову. Женщина тут же удержала повод и отступила на полшага — ровно настолько, чтобы лошадь не толкнула её плечом. Не закричала. Не бросилась бежать. Не схватилась за нож. Только быстро посмотрела вправо, влево, на кусты за спиной Квайда.

Потом — на его руки. На сапоги. На палицу.

«Ищет остальных. Соображает. Ну-ну.»

Это Квайду не понравилось.

— Кому говорят! Стой! Поклажу снимай!

Рыжая перевела взгляд ему в лицо. Глаза у неё оказались зелёные. Яркие, злые, холодные.

Страха Квайд в них не увидел. Вообще. Это было неправильно.

Он взмахнул палицей у неё перед носом — резко, со свистом, чтобы поняла.

— Ты глухая, что ли? Всё с лошади снимай!

Женщина посмотрела на палицу. Потом снова на него.

И опять не сказала ни слова. Квайд почувствовал, как раздражение поднимается где-то под рёбрами. Это должна была быть простая добыча. Одинокая баба на пустой дороге обязана либо плакать, либо умолять, либо хотя бы дрожать. На худой конец — торговаться.

Эта не делала ничего подобного. И, похоже, не собиралась.

Она лишь чуть сместилась в сторону и завела правую руку за спину.

Квайд заметил.

— А-а!

Кинжал. Ну конечно.

Он замахнулся уже по-настоящему. Не убивать — зачем портить товар и сумки кровью? Так, руку перебить. Чтобы дурь выбить.

Женщина вдруг рванулась вперёд. Квайд даже не понял зачем.

Она была слишком близко. Неправильно близко. А потом её сапог врезался ему между ног.

Мир взорвался ослепительно белым светом. Палица выпала из пальцев.

Квайд согнулся, хватая ртом воздух. Боли было столько, что она будто выжгла из головы всё остальное — дорогу, солнце, Гутторма, портер, проклятую муху. Осталось только это белое, ревущее, невозможное. Он даже не увидел клинка.

Только почувствовал холодный толчок под подбородком. Потом стало мокро. Он попытался вдохнуть — и не смог. Перед глазами стояли зелёные глаза рыжей женщины. Совсем близко. Спокойные.

А потом не стало и их.

Элайн подождала, пока тело перестанет дёргаться. Судорога ещё пару раз прошла по ногам Квайда, пальцы скребнули по траве — и всё. Он обмяк, уткнувшись щекой в дорожную пыль.

Тогда она вытащила кинжал. Кровь потянулась за лезвием тёмной, вязкой нитью и сорвалась вниз. Элайн несколько мгновений смотрела на мертвеца, потом криво усмехнулась.

— Прекрасно! – процедила она сама себе.

Домой она, конечно, шла замечательно. Просто великолепно.

Пять дней пролежала у доброй женщины. На шестой убила её гостя. Потом его приятеля. Теперь вот разбойника на дороге.

Если так пойдёт дальше, к Феннивару она подойдёт во главе собственной армии мертвецов. Очень удобно. Можно будет нести вещи по очереди.

Она опустила взгляд на кинжал — и нахмурилась. Кровь на волнистом лезвии чуть заметно дымилась. Не парила на прохладном воздухе. Именно дымилась: тонкой сероватой ниткой, лениво скручиваясь над металлом, будто клинок был раскалён. Только никакого жара от него не шло. Элайн осторожно поднесла ладонь ближе. Ещё ближе.

Тепла не почувствовала.

— Что ещё за дрянь?

Кинжал принадлежал Гардару. Уже одно это не обещало ничего хорошего.

Но разбираться было некогда. Она вытерла лезвие об одежду Квайда.

Потом обыскала тело.

Небольшой кошель. Несколько монет. И ничего полезного сверх того.

Элайн подняла с земли палицу. Тяжёлая дубина, окованная железными полосами. Грубая, уродливая, без единой попытки понравиться. Зато ей можно было проломить человеку голову.

— Мужичье…

Она покрутила палицу в руке, пробуя вес. Баланс был отвратительный. После Эрсиса это оружие выглядело особенно убого — как если бы после серебряного кубка тебе предложили пить из сапога.

С другой стороны, Эрсис остался дома. Вместе со всем остальным.

Мысль ударила неожиданно больно. Дом. Малькольм. Ребенок.

Элайн стиснула зубы от нахлынувших воспоминаний.

Палицу она всё-таки оставила. Кинжал хорош против одного человека. Но если из кустов полезут трое, длинная тяжёлая дубина станет куда убедительнее.

Элайн перехватила повод гнедой и осмотрела дорогу.

Никого.

Только ветер шевелил сухую траву между белыми плитами. Лошадь нервно фыркнула, косилась на тело и явно хотела оказаться где-нибудь ещё. Чуть дальше, среди редких деревьев, виднелась серая каменная кладка.

Башня. Или то, что когда-то считало себя башней.

Нижняя часть ещё держалась, вросшая в землю, тяжёлая и упрямая. Выше камни рассыпались неровными зубцами. В стене чернел провал — то ли окно, то ли бойница, то ли пасть, открытая в ожидании беспечного посетителя.

Элайн посмотрела на мёртвое тело. Потом на башню.

Разбойники редко сидят по одному. Особенно такие — с палицей, грязной одеждой и уверенностью, что дорога принадлежит им по праву рождения.

А значит, там могут быть люди. Еда. Карта.

И возможно, кто-нибудь, кто наконец сумеет объяснить, где именно она оказалась.

Разумеется, этот кто-нибудь может снова попытаться её ограбить.

Элайн вздохнула.

— Значит, поговорим обстоятельно.

Она потянула гнедую за повод и пошла к башне.

* * *

Гутторм оглядел пиршественную комнату и довольно потёр ладони.

Всё получилось, как нельзя лучше. Бочонок красного портера оказался прекрасной мыслью. Особенно после того, как туда добавили зелье Адлараса.

Его люди спали где попало.

На лавках. На полу. Под столом. Один умудрился обнять пустеющую бочку обеими руками и теперь похрапывал, прижавшись к ней щекой, будто к родной матери. Другой лежал лицом в миске с остатками подливы; жирная коричневая жижа медленно стекала у него по бороде.

В комнате стоял густой запах портера, жареного мяса, пота и дыма. На столах валялись обглоданные кости, корки хлеба, перевёрнутые кружки. Где-то под лавкой кто-то бормотал во сне и пытался ухватить несуществующий кубок.

Гутторм подошёл к тому, что спал в миске, и пнул его сапогом.

— Эй.

Тот что-то невнятно пробулькал в подливу.

Не проснулся.

— Отлично.

Гутторм ухмыльнулся.

Золото, которое Адларас обещал за Серебряные Доспехи, было слишком большим, чтобы делиться с этим стадом.

Премия. Ха! По кошелю талеров каждому!

Он чуть не рассмеялся вслух. Хорошая шутка. Почти добрая. Люди любят обещания. Обещания ничего не весят, места в сундуке не занимают, а работают иногда лучше кнута.

Если Адларас привезёт деньги — никаких премий не будет.

Вообще ничего не будет.

Гутторм дождётся ночи, возьмёт золото, а потом перережет этим идиотам глотки. Тихо, по одному. Кто-то даже не проснётся. Кто-то успеет захрипеть и испачкать пол. Неприятно, конечно, но это он легко переживет.

Зачем оставлять свидетелей?

Вот если колдун попытается обмануть — тогда другое дело.

Тогда люди ещё пригодятся. Не очень умные, жадные, но всё-таки с руками и железом.

Гутторм не был настолько глуп, чтобы убивать помощников раньше, чем деньги окажутся у него в руках. Он ещё раз окинул взглядом комнату.

Спят. Хорошо. Пусть спят. Он вышел в коридор.

За спиной остались храп, кислая вонь портера и слабое потрескивание углей в очаге. Коридор встретил его сырой прохладой, тёмным камнем и привычной тишиной старой крепости.

Форт Даррен был развалиной только снаружи.

Снаружи — да, смотреть было не на что. Башня частично обрушилась, стены поросли мхом,а на остатках дверей давно уже не висело ничего, кроме ржавых петель и вороньего дерьма.

Но Гутторм видел не это. Он видел толстые стены. Сухие комнаты. Несколько выходов. Узкие проходы, где трое удержат десяток. Подвалы, в которых можно прятать зерно, мясо, оружие, пленников и всё, что не должно попадаться чужим глазам.

Хорошие погреба.

А главное — форт стоял достаточно далеко от городов, чтобы Имперская Гвардия редко сюда заглядывала. Слишком далеко для патрулей. Слишком близко к Белой Дороге для тех, кто ещё был настолько глуп, чтобы по ней ездить.

Когда-то Гутторм сам носил знак Гвардии. Теперь вспоминал об этом без особой нежности.

Великая Смута многому научила. Например, тому, что приказ имеет силу ровно до тех пор, пока за спиной отдающего приказ стоят люди с оружием. Что знамёна горят одинаково — имперские, мятежные, любые. Что “честь” обычно произносят те, кто хочет, чтобы умирал кто-нибудь другой.

А ещё Смута научила простому: служить самому себе куда выгоднее.

Гутторм толкнул дверь в свою комнату.

Внутри было темнее и тише. На столе горела свеча, пламя подрагивало от сквозняка. Рядом стояли большие песочные часы. Тонкая струйка песка сыпалась вниз — терпеливо, беззвучно, равнодушно.

Гутторм посмотрел на них. До условленного времени оставалось немало.

Хорошо.

Он подошёл к чёрному сундуку у стены и достал ключ. Замок щёлкнул тяжело, с приятным металлическим хрустом. Крышка поднялась неохотно, будто сундук не хотел расставаться с тем, что лежало внутри.

В полумраке блеснул металл.

Серебряные Доспехи.

Так их называли все, кто хоть раз слышал о капитане Блайтхаре.

Гутторм провёл ладонью по кирасе. Холодная. Гладкая. Отполированная практически до зеркала. Ни следа ржавчины, ни грубых заклёпок, ни следов дешёвой работы. Свет свечи скользнул по выгнутому металлу, разбился на мяг блики и на миг осветил лицо Гутторма снизу.

Красиво. Дорого. И тяжело.

Надеть их он однажды попытался. Больше не пытался.

Не доспехи, а серебряная могила с ремнями. В таких хорошо стоять на площади, пока толпа восхищённо раскрывает рты. В таких хорошо умирать красиво. А Гутторм не любил умирать вообще — ни красиво, ни как получится.

Он отодвинул кирасу. Под ней лежал меч.

Чёрная Лилия. Оружие самого капитана Блайтхара. Гутторм осторожно приподнял рукоять.

Огромная двуручная штуковина. Даже для него тяжёлая. Чёрная гарда расходилась лепестками вокруг основания клинка, будто цветок, выросший в кузнечной печи. Воронёная сталь была прорезана тонкой золотой нитью, и при свете свечи узор казался глубоким, словно уходил внутрь металла.

Красота. По его мнению - совершенно бесполезная.

Гутторм предпочитал арбалет.

Арбалет не требовал танцевать перед человеком с железкой в руке. Не требовал красивой стойки и очень сильных рук. Натянул. Прицелился. Нажал.

Капитан Блайтхар убедился в этом на собственном опыте.

Гутторм усмехнулся.

Великий герой Империи добрался до Форта Даррен уже раненым.

Один. Без припасов. В плаще, пропитанном дождём и кровью. С лицом серым от усталости, но всё ещё таким, будто он имел право отдавать приказы даже камням. Он, должно быть, решил, что ему невероятно повез встретить в забытом форте бывшего имперского лейтенанта.

Блайтхар даже назвал Гутторма по званию.

«Лейтенант».

Потом снял шлем. Зря.

Арбалетный болт вошёл ему в лоб раньше, чем он успел закончить приветствие.

Гутторм тогда долго смеялся. После — уже меньше.

Стоило сначала расспросить, откуда Блайтхар ехал. Кто его так изуродовал. Почему капитан Империи оказался один на Белой Дороге с легендарным доспехом и мечом, за которые любой торговец в Феоре продал бы собственную мать, а потом ещё и долго торговался за бабку.

Но что теперь жалеть...

Зато доспехи остались. И меч.

Адларас покупал броню.

Меч Гутторм продавать ему не собирался.

С Чёрной Лилией стоило ехать в Феор. Там за старое мастерское оружие платили так, что можно было годами жить, не работая. Есть мясо каждый день. Пить не разбавленное. Спать на чистых простынях. Платить другим, чтобы они рисковали вместо тебя.

А работать Гутторм не любил. Он опустил крышку сундука.

В стене что-то зашуршало.

Гутторм замер.

Снова.

— Ах вы твари…

Из дыры между камнями показалась чёрная крысиная морда.

Красные глазки. Розовый нос. Крыса поводила усами, будто имела на это место какие-то права.

Этих дряней в форте было больше, чем людей. Жрали зерно, портили мясо, прогрызали мешки, гадили в углах и плодились с неимоверной наглостью

А всё сожранные и испорченные запасы - это прежде всего деньги. Его деньги.

Он снял со стены арбалет. Прицелился.

Крыса замерла, глядя на него бусинками глаз.

Гутторм прищурился. Потом опустил оружие.

— Ещё чего.

Болт стоил дороже крысы. Он положил арбалет на стол и стащил с ноги сапог. Каменный пол холодно лизнул босую ступню.

Крыса высунулась ещё чуть-чуть.

— Ну давай.

Гутторм занёс сапог.

И вдруг что-то изменилось. Не звук. Не движение. Воздух.

Тишина стала другой — туже, глубже, будто кто-то натянул невидимую струну. То самое чувство, которое много раз спасало ему жизнь ещё в армии. Чувство, от которого сперва действует тело, а уже потом голова придумывает объяснения.

Гутторм резко повернул голову.

В дверях стояла женщина. Рыжая.

В мужской кожаной одежде, запылённой и потёртой. Волосы выбились из ремешка и лежали по плечам огненными прядями. Лицо бледное, грязное, злое.

В руках — палица. Квайдова.

Гутторм не стал спрашивать, кто она. И где Квайд — тоже не стал.

А сразу швырнул в неё сапог.

Женщина уклонилась, коротко, без суеты. Сапог ударился о косяк и шлёпнулся на пол.

Гутторм уже рванулся к столу. К арбалету.

И сразу понял, что она поняла то же самое. Палица вылетела из её рук.

Но целилась она не в него.Дубина ударила по арбалету как раз в тот миг, когда Гутторм ухватился за ложу. Удар отдался в пальцах. Арбалет дёрнулся в сторону.

Щёлкнула тетива. Болт сорвался и с сухим треском ушёл в каменную стену, выбив серую крошку.

— Ах ты…

Рыжая уже была рядом. Гутторм бросил бесполезный арбалет. Женщина тоже осталась без палицы.

Что ж, посмотрим.

Он бросился на неё.

Близко, резко, всем весом. Так, как бросаются а врага, которого надо сломать до того, как он успеет удивить.

И увидел кинжал. Изогнутый с волнистым лезвием.

Знакомая рукоять. Такой кинжал был у Гардара.

Вот, значит, как.

Гутторм сделал ложный выпад.

Слишком высоко держит локоть. Клинок сжимает крепко, почти кулаком. Плечо напряжено. Ступни стоят неровно. С ножом обращаться по-настоящему не умеет.

Отлично.

Он поймал её запястье левой рукой.

Правой пошёл на выворачивание — быстро, привычно, с тем самым движением, от которого люди обычно вскрикивали и роняли всё, что держали.

И не смог сдвинуть её руку. Вообще.

Гутторм сначала даже не понял и попробовал ещё раз. Будто схватился не за женскую кисть, а за железную скобу, вбитую в стену. Рыжая вцепилась свободной рукой ему в предплечье. Пальцы сомкнулись и Гутторм зашипел.

Так мог кусать капкан. Кости не хрустнули только потому, что не успели.

Он ударил её коленом - она попыталась ответить ногой — он отбил бедром. Вот это уже знакомо. Бой. Нормальный бой. Вес, дыхание, равновесие, боль. Тут он уже знал что делать. И Гутторм коротко ударил снизу в челюсть. Попал.

Голова женщины мотнулась назад. Зубы щёлкнули. Кинжал выпал из её пальцев и звякнул о камень.

— Ага!

Теперь всё. Он отступил на полшага, перенося вес на босую ногу, и замахнулся.

Рыжая внезапно ухватила его руку обеими ладонями и рванула.

Не как женщина. Не как раненая путница. Как лошадь, шарахнувшаяся от огня.

Гутторм полетел вперёд. Успел удержаться, упёрся ступнёй, выругался сквозь зубы.

Но следующий рывок пошёл в сторону и вверх. Плечо вспыхнуло белой болью.

Он заорал. Сустав выскочил с отвратительным внутренним толчком — мягким, скользким, неправильным. Рука вдруг перестала быть его рукой и стала чем-то чужим, болтающимся на мясе и коже.

— Тварь!

Гутторм попытался ударить свободной рукой и не дотянулся. Женщина продолжила движение. Не остановилась там, где нормальный человек остановился бы.

Не испугалась крика. Не ослабила хватку. Она крутанула захваченную руку дальше.

В локте хрустнуло. Теперь Гутторм закричал уже без слов.

Не от злости. Не от угрозы. Просто от страшной, дикой боли.

Колени подломились. Он рухнул на каменный пол, ударившись плечом так, что из глаз брызнули слёзы. Комната качнулась. Свеча на столе расплылась жёлтым пятном. Где-то рядом пищала крыса — или это звенело у него в ушах?

Последнее, что он увидел, — рыжие волосы и зелёные глаза.

Спокойными они не были. Но и безумия в них не было.

Только холодная решимость закончить начатое. Элайн подхватила с пола кинжал. Ударила под левую руку. Туда, где броня отсутствовала вовсе.

Гутторм выгнулся, хватая ртом воздух. Потом обмяк.

Элайн осталась сидеть на корточках рядом с Гуттормом. Несколько секунд она просто смотрела, как из него уходит жизнь. Потом провела пальцами по губе и поморщилась.

Во рту стоял вкус крови. Губа разбита.

— Прекрасный день — сказала она.

Она уже повторялась, но других слов в голову не приходило.

Утром Элайн как раз решила, что день будет удачным. Мир, как выяснилось, охотно исполнял её желания в самой мерзкой редакции.

Она поднялась.

Ноги вдруг оказались ватными. Не больными даже — чужими. Элайн сделала шаг, потом второй, добралась до стула и села тяжелее, чем собиралась.

Бой был короткий. Совсем короткий.

Когда-то после такого она даже не почувствовала бы усталости. Сейчас сердце колотилось слишком быстро, дыхание цеплялось за рёбра, а мышцы мелко дрожали после напряжения. Тело в очередной раз напомнило: роды случились не полгода назад.

И даже не месяц. Элайн лишь вздохнула.

Она посидела немного, пока дыхание не стало ровнее, а комната не перестала чуть заметно плыть перед глазами. Комната, кстати, была обставлена слишком хорошо для обычного разбойника.

Тяжёлый стол из тёмного дерева. Хорошо сделанный стул. Шкаф. Ковёр на стене — пыльный, но настоящий, не тряпка с рынка. Широкая кровать, заваленная шкурами. Несколько сундуков у стены. На столе — песочные часы, серебряная тарелка с огрызками и недопитая бутылка вина.

Элайн посмотрела на сундуки. Потом на труп. Деньги её интересовали в последнюю очередь. Ей нужна карта. Любая. Пусть плохая. Пусть местная. Пусть нарисованная пьяным углём на куске кожи. Если Хорманн вообще существовал в Талларе, она узнает очертания материка. Феннивар можно было назвать хоть Задницей... этого как его - Воллуна — береговая линия от этого не изменится.

Элайн обыскала стол.

Бесполезно. В ящиках нашлись верёвки, обрывки бумаги, какие-то счета, ложка, два игральных кубика и засохшее яблоко, настолько сморщенное, будто оно пережило пару войн и теперь держалось из чистого упрямства.

Ни одной карты. Шкаф тоже не помог.

Мужские куртки. Штаны. Несколько хороших поясов. Одна куртка оказалась из тёмного бархата — мягкая, дорогая, с красивой вышивкой у воротника.

Элайн приложила её к себе. Посмотрела вниз. Покачала головой.

— Нет.

Кожаная одежда, найденная в вещах Гардара и Томлава, была удобнее. Перед дорогой красота занимала где-то последнее место после еды, сапог и возможности не умереть.

Оставались сундуки. Первый почти пустой. Холст. Два кожаных мешка. Какая-то старая перевязь с потемневшими пряжками. Элайн открыла второй.

И замерла. Металл блеснул даже в тусклом свете комнаты. Она откинула крышку полностью.

В сундуке лежал доспех. Нет. Не просто доспех.

Элайн медленно вынула шлем.

Работа была великолепная. Поверхность отполирована так чисто, что в ней отразилось её лицо — вытянутое, грязное, с разбитой губой и подозрительно злым взглядом, но всё-таки совершенно узнаваемое. Она повернула шлем к свету.

Никаких грубых заклёпок. Швы почти не заметны. Ни единой лишней детали. Ничего для красоты — и именно поэтому очень красиво.

— Кто же тебя сделал?

Сталь? Похоже. Но цвет был странный. Не серебро, конечно. Слишком живой блеск. Сильверит? Нет. Сильверит Элайн знала. Она положила шлем рядом и взялась за кирасу.

Та оказалась тяжёлой. Очень тяжёлой. Элайн приподняла её, напряглась — и увидела под ней меч. Она перестала дышать. Несколько мгновений просто смотрела.

Потом осторожно опустила кирасу на пол.

Меч лежал в сундуке по диагонали — иначе бы не поместился.

Огромный двуручный клинок. Рукоять — чёрная, с золотом. Гарда расходилась вокруг основания лезвия воронёными лепестками. По каждому лепестку шла тончайшая золотая нить, переплетаясь в узор, настолько тонкий, будто его не выковали, а вырастили внутри металла. Элайн протянула руку. Пальцы легли на обтянутую кожей рукоять.

Она подняла меч. Тяжёлый.

Но вес распределялся удивительно правильно. Не мёртвый груз, не железная кочерга, а настоящее оружие. Большое, опасное, требовательное — но честное.

Элайн перехватила рукоять двумя руками и сделала медленный замах.

Клинок пошёл точно туда, куда она направила.

Не тянул кисти. Не заваливал плечо. Хороший меч не должен мешать человеку. Великолепный — должен становиться продолжением руки.

Этот был близок ко второму. Элайн оглядела гарду. Чёрные лепестки с золотыми узорами.

Длинный светлый клинок. Цветок. Нет. Не просто цветок.

— Чёрный Цветок.

Название пришло само. Элайн произнесла его ещё раз, тише:

— Чёрный Цветок.

Меч промолчал. Но имя осталось.

Она провела взглядом по режущей кромке. Проверять пальцем не стала. Взгляда было достаточно. Эрсис тоже был огромным оружием.

Когда Элайн впервые взяла его в руки, люди вокруг смотрели так, словно она собиралась идти воевать не с Архидраконом, а с городской стеной.

Эрсис…

Мысль кольнула неожиданно больно. Он остался там. В Ранноре. Как Малькольм. Как Роланд.

Как всё. Элайн стиснула рукоять.

Нет. Не сейчас.

Она подняла меч над плечом.

Рядом стоял тяжёлый стол. Ножка толщиной едва ли не в её запястье. Добротная работа. Упрямая. Наверняка пережила не одного пьяного хозяина, пару драк и несколько неудачных ужинов. Элайн посмотрела на его ножку. Потом на клинок.

— Только один раз.

Она размахнулась. Чёрный Цветок прошёл сквозь дерево почти без задержки.

Стол будто на мгновение задумался. Потом накренился и с грохотом рухнул набок.

Серебряная тарелка полетела на пол. Бутылка разбилась, расплескав вино тёмным пятном. Песочные часы упали следом и чудом не лопнули.

Элайн закрыла глаза, и сама устыдилась своей глупости.

— Дурёха.

Она постояла так секунду. Потом открыла глаза и посмотрела на устроенный разгром.

— Нашла меч. Обязательно надо было немедленно рубить мебель.

Да. Он определённо восстановилась. В обычном состоянии она тоже иногда делала глупости.

Доспехи оказались менее удачной находкой. Кирасу Элайн всё-таки попыталась примерить. Хватило нескольких секунд.

— Нет.

Слишком узко. Особенно сейчас. После родов грудь всё ещё оставалась набухшей и болезненной, хотя молока стало меньше. Этил туго бинтовала её и даже пару раз прикладывала капустные листья.

Элайн до сих пор не решила, что унижало королевское достоинство сильнее: необходимость сцеживаться или капуста на груди.

Кираса давила так, что хотелось немедленно её сорвать. Она так и сделала.

Со шлемом получилось ненамного лучше. То ли мал, то ли мешали волосы, то ли сама судьба решила сегодня ещё раз посмеяться.

Элайн стянула его обратно.

— Великолепно.

Доспехи прекрасные. Дорогие. И совершенно бесполезные. Унести их тоже не получится. Гнедая и так нагружена вещами, а навьючить сверху полный тяжёлый доспех означало превратить хорошую лошадь в обозную телегу с грустными глазами. Меч она заберёт. Без вариантов. А вот за остальным…

Элайн остановилась. Вернётся? Когда?

Она даже не знала, где находится. Нет. Сначала Рауссборг. Карта. Ответы.

Потом можно думать о доспехах.

В дверях что-то мелькнуло. Элайн мгновенно обернулась.

Схватила Чёрный Цветок двумя руками. Коридор пуст. Она вышла.

Никого. Тишина. И тут из-за поворота появился человек. Длинная голубая мантия.

Седая борода. Он увидел Элайн.

Замер.

Потом вскинул обе руки.

— Эй!

Между его ладонями вспыхнул бледный свет.

Элайн успела сделать один шаг. Сияющий шар сорвался с пальцев и ударил ей прямо в лицо.

Она рефлекторно зажмурилась. Ничего. Ни боли. Ни жара. Ни холода. Ни даже толчка.

Элайн открыла глаза.

Маг смотрел на неё так, будто перед ним только что заговорил стул.

— Как?..

Голос оказался неожиданно высоким.

— Почему?

Элайн не стала ждать объяснений. Она оказалась рядом раньше, чем маг успел сложить пальцы для следующего заклинания. Убивать его она не собиралась.

На сегодня мёртвых хватало. К тому же маг.

Живой маг. Первый человек за все эти дни, который, возможно, мог объяснить, что с ней произошло. Элайн ударила навершием меча в лоб.

Не сильно. Маг пошатнулся. Икнул. Но не упал.

— Да что же вы все сегодня такие крепкие…

Он снова вскинул руки. Элайн ударила второй раз.

Посильнее.

Маг икнул ещё раз и сполз по стене.

Она осторожно ткнула его носком сапога. Никакой реакции. Она присела рядом и прислушалась. Маг дышал.

Мужчина был уже немолод. В длинной бороде заметно серебрилась седина. Голубая мантия отделана белой тесьмой, ткань дорогая. Ни посоха. Ни оружия.

И главное — откуда он появился?

Элайн вспомнила Квайда. Разбойник сидел на дороге один. Ждал кого-то? Возможно.

Она ухватила мага под руки и потащила обратно. Связать его удалось поясами из шкафа. Руки отдельно. Ноги отдельно. Элайн подумала и добавила ещё один ремень вокруг локтей. Магия магией, но связанный человек обычно гораздо сговорчивее свободного.

Гутторм лежал рядом. Получалось довольно живописно. Один мёртвый разбойник. Один связанный маг. Разбитая бутылка. Располовиненный стол. И женщина с огромным мечом. Элайн сняла со стены факел.

Нужно осмотреть весь форт. До конца.

* * *

За поворотом находился ещё один коридор.

Несколько дверей. Дальше — тупик.

Элайн вернула факел в скобу и перехватила Чёрный Цветок обеими руками.

Так гораздо удобнее. Меч был не просто тяжёлым.

Он требовал двух рук так же естественно, как лук требует тетивы.

Первая дверь открылась легко.Элайн заглянула И замерла.

Комната была большая. Стол занимал почти половину помещения.

На нём стояли бочонки, тарелки, миски с объедками, куски хлеба, мясо, овощи.

Лавки опрокинуты. Но не это было главным.

Повсюду лежали люди. Под столом. На столе. У стен. На полу.

Человек двадцать, а может и больше.

Первой её мыслью было: «Создатель! Сколько трупов!»

Потом один из них громко всхрапнул. Другой пробормотал что-то нечленораздельное и перевернулся на бок. Элайн медленно опустила меч.

— А-а!

Они все спят. Она подошла к ближайшему и пнула сапогом в бок - мужчина даже глаз не открыл. Ещё один валялся, обняв бочку.

Запах вина действительно стоял крепкий, но…

Элайн присела возле одного из спящих. Дыхание глубокое. Слишком глубокое.

Вон тот вообще лежит лицом в тарелке. Если они просто напились, то напились все одновременно и до одинакового состояния.

— Зелье?

Ответа, разумеется, не последовало. Элайн выпрямилась.

Теперь возникал вопрос, что делать. Всех связать?

Двадцать человек. Но пока она будет вязать пятого, первый может проснуться.

Перерезать глотки?

Она посмотрела на спящих. Нет. Совсем недавно она уже убила человека, которого убивать не следовало.

Повторять этот урок дважды за один день совсем не хотелось. Даже если перед ней действительно разбойники. Беспомощные люди оставались беспомощными. Черный Клинок не режет спящих пленников только потому, что так удобнее.

Во всяком случае, не тогда, когда есть другой выход.

— Оставайтесь.

Элайн оглядела тяжелую дверь. Открывается наружу – замечательно. Она перетащила к ней длинную лавку и положила ее рядом. Перед уходом она подопрет ручку двери снаружи.

Не тюрьма, конечно, но время она выиграет. Этого хватит, чтобы уйти.

А пока она собрала продукты. Хлеб. Сыр. Мясо. Сушёные яблоки. Фляжку с вином.

Небольшой мешочек соли. Она брала только то, что сможет увезти гнедая.

Потом ещё раз зашла к связанному магу. Посмотрела на него. Соблазн был велик. Очень велик. Человек, который только что использовал магию.

Возможно, он знает больше, чем Этил, Гардар, Квайд и все остальные вместе взятые.

Но тащить бессознательного мужчину с собой?

На одной лошади? Через неизвестную страну? При том что позади спят два десятка его возможных сообщников?

Элайн поморщилась. Нет. Слишком много риска. Она быстро обыскала мага. Ничего, что напоминало бы карту. Несколько серебряных монет. Маленький пузырёк. Какие-то мешочки с порошками. Складной нож. Элайн всё вернула на место, кроме монет.

Пусть лежит. Может быть, когда-нибудь они встретятся снова.

— Извини.

Маг не ответил.

— Ты первый начал.

Это было важно уточнить. Через полчаса Элайн уже выводила гнедую на Белую Дорогу. Поклажи стало заметно больше.

За спиной висел Чёрный Цветок.

Для него пришлось соорудить временную перевязь — неудобную, грубую, но достаточно прочную, чтобы меч не приходилось постоянно тащить в руках.

Элайн оглянулась на серую башню. Форт Даррен. Название она нашла вырезанным на старой каменной плите у входа. Ну, хоть что-то.

Первое настоящее название места, кроме Рауссборга и «Белого Седла».

Она запомнила его. И пошла дальше.

* * *

К вечеру Белая Дорога стала даже красивой.

Она шла между невысокими зелёными холмами. В траве горели жёлтые, белые и лиловые цветы. Редкие деревья отбрасывали длинные тени, а далеко впереди поднималась тёмная полоса леса.

Солнце медленно опускалось к горизонту. Большое. Красно-жёлтое. Элайн посмотрела на него.

Тыква. Самая настоящая тыква. Толстая, круглая и почти оранжевая.

И сразу вспомнилась кухня в Крейлане. Нэн, ее нянечка. Печёная тыква с мёдом и тёмным рисом.

Ее рот тут же наполнился слюной, а живот явственно свело от голода. Давно было пора остановится, поесть и передохнуть. Кроме того, судя по темнеющему небосводу, поиск удобного ночлега откладывать дальше было нельзя.

Она целый день гнала себя вперед, не желая останавливаться.

«Домой, домой! Во что бы то ни стало — домой!» Эти слова она повторяла про себя практически постоянно.

Каждая остановка казалась потерянным временем. Она прекрасно понимала, что это глупо - от того, что она пройдёт сегодня ещё пять миль, расстояние до Феннивара не перестанет быть неизвестным.

Возможно, оно измерялось вообще не милями. Но ноги всё равно не хотели останавливаться.

Домой. Это слово жило где-то под рёбрами. Не мыслью, а постоянной болью.

Она уже собиралась свернуть с дороги и поискать место для ночлега, когда услышала далекий стук копыт. И только через минуты две увидела несущуюся к ней кавалькаду.

Совершенно инстинктивно она отступила к обочине, потянув за собой лошадь и взяла тяжелое лезвие наизготовку. Слава Создателю, с этим мечом она чувствовала себя намного увереннее чем с одним изогнутым кинжальчиком.

Пять или шесть рыцарей в чешуйчатой броне пронеслись мимо нее во весь опор, не обратив на нее никакого внимания. Хотя нет, один из них все-таки проводил ее ровным взглядом из-под открытого шлема, но кроме этого ничем своего интереса к ней не проявил.

К спине первого всадника было прикреплен стяг с квадратным темно-синим полотнищем, яростно полоскавшимся и хлопающим в набегавшем потоке воздуха. На такой скорости было трудно в подробностях разглядеть что именно было нарисовано на флаге — но судя по тому, что она успела увидеть - это был орел с вздыбленными крыльями.

Всадники промчались мимо неё, подняв с Белой Дороги пыль и мелкий песок.

Она проводила отряд взглядом.

— И вам добрый вечер.

Что ж, может быть оно и к лучшему, что они не остановились. Броня, мечи и гордая осанка не делают человека благородным рыцарем. В этом она убедилась давным-давно. Вместо рассказов о местности или сопровождения одинокой путницы эти воины могли с таким же успехом попытаться на нее напасть и ограбить. Да и не только ограбить.

Она дождалась, пока стук копыт растворится вдали. Потом еще раз взглянула солнце. Тыква уже наполовину скрылась за темной полоской далекого леса и вздохнув, направилась прочь от дороги

— Всё. Хватит.

Сейчас ей нужны были только еда, вода и место, где можно лечь так, чтобы никто не попытался её ограбить, изнасиловать, заколдовать или убить.

После последних двух дней требования казались чрезмерно высокими.

ВТОРАЯ ЧАСТЬ.

СТОЛИЦА ИМПЕРИИ

Приход наш и уход загадочны, — их цели

Все мудрецы земли осмыслить не сумели,

Где круга этого начало, где конец,

Откуда мы пришли, куда уйдем отселе?

Омар Хайям

Глава 4

Хранитель Короны Моди Густафс опёрся ладонями об огромный круглый стол и обвёл присутствующих тяжёлым взглядом.

— Ну и что нам теперь делать?

Небольшой округлый зал едва освещал занимавшийся за узкими окнами рассвет: Совет Хранителей Хорманнской Империи собрался с первыми лучами солнца. Дело было неотложным, и каждый час — на счету.

Вестейн Стейнмод, Хранитель Законов, потеребил редкую бородку и просипел — он всегда говорил так, будто его мучила жестокая простуда:

— В Вечных Законах Империи об этом не сказано ничего.

И замолчал, продолжая дёргать себя за седоватый клинышек на подбородке.

Хранитель Казны достал платок и старательно промокнул лоснящееся лицо. Тородд Занпарг потел всегда и везде, а его круглые румяные щёки вечно блестели, словно натёртые рукавом яблоки. Бороду теребить ему не приходилось — бороды у него попросту не было.

Он аккуратно заправил платок за обшлаг кружевного камзола и осведомился высоким, чуть ли не писклявым голосом:

— Может быть, досточтимый одн Вестейн просто плохо знает Вечные Законы?

Хранитель Законов взглянул на Тородда с откровенной ненавистью. Эти двое давно были на ножах и не упускали случая поддеть друг друга. Но сегодня был не тот день для состязаний в остроумии, и Вестейн ответил лишь то, что мог:

— Вечные Законы гласят: «В тот день, когда императора призовёт к себе Великий Лайен и трон Империи опустеет, наследник взойдёт на трон предков и сменит венец Принца на корону Империи». О безумии Императора там нет ни слова.

С противоположного края стола отозвался Эймунд Хьяртилл, Хранитель Войны:

— Владыки Империи никогда не сходили с ума.

Совет и вправду столкнулся с тем, чего ещё не бывало в истории династии Тосероленов. Император Ридгер Первый обезумел — внезапно, в одну ночь. Ещё вчера утром он был совершенно здоров, а вечером слуги нашли его у зеркала: владыка сильнейшей державы мира сидел на полу, бессмысленно пялился в стекло, пускал слюни и не отзывался ни на вопросы, ни на увещевания. Его с трудом уложили в постель. Придворный альтмедик — человек, посвящённый едва ли не во все таинства медицины, обычной и магической, — осмотрел его величество и решительно заявил: его знания здесь бессильны.

Напоить и накормить владыку не удавалось — он выплёвывал всё, что ему подносили, и всё так же смотрел на полог кровати пустым, неразумным взглядом, время от времени обирая с одеяла невидимые крошки. Дважды он обмочился, и ему меняли простыни.

Ридгер Тосеролен больше не управлял ни собственным телом, ни разумом — что уж говорить о стране.

Моди молчал, переводя взгляд с одного Хранителя на другого. Когда он остановился на Хранителе Мудрости, тот отвёл глаза и печально уставился в потолок. Асверу Конигу было стыдно. Великий учёный, создатель Академии Мудрости, не мог сказать ничего путного: ни почему император так стремительно лишился рассудка, ни почему с этим ничего нельзя поделать. Еду и напитки, разумеется, проверили сразу, и альтмаги не один час искали следы заклятий там, где нашли Императора.

Ничего. Ни единого следа. И даже вид человека, за один вечер превратившегося в слюнявого идиота, был не так ужасен, как это чувство полного непонимания и бессилия. За одну ночь Асвер из учёного, знающего всё и вся, превратился в ничтожество — так, по крайней мере, ему казалось. Теперь все будут тыкать его носом в бессилие Академии. И это было куда неприятнее того, что Ридгер перестал быть императором.

Правителем тот, по правде сказать, был весьма посредственным. Едва притушив огонь Смуты, он так и не сумел загасить её до конца, а главное — именно он подписал мирный статут, по которому Коррилен фактически отделился от Империи. Впрочем, до всех этих отделений и приобретений Асверу дела не было. Лайен с ними, с политическими играми, — если бы не одно: вместе с Корриленом Империя потеряла рудники с лирном.

И три четверти исследований в Академии встали. Без лирна никакая магия невозможна.

То, что обескровленная Смутой Империя не могла воевать с Корриленом, Хранителя Мудрости волновало мало. Не может Император обеспечить Академию лирном — значит, плохой Император. А обнищавшая казна, невыплаченное жалованье, разбегающаяся стража и упадок ремёсел лишь добавляли недовольства.

Хранитель Казны снова подал голос:

— А что скажет досточтимый Асвер Кониг?

— А что вы хотите услышать? — огрызнулся Хранитель Мудрости и нервно сглотнул обиду. — Все и так знают, что мне сказать нечего. Такого никогда не бывало, и о подобных болезнях в наших книгах нет ни строчки.

Тородд булькнул горлом и захихикал:

— За что же тогда Империя платит вашей Академии такие деньги? Чтобы вы объявляли, что ничего не знаете? Так это кто угодно может.

Асвер вспыльчивым не был никогда: вдумчивое чтение и кропотливое изучение природы не располагают к вспышкам. Он сглотнул ещё раз и буркнул:

— Можно подуматсь, досточтимый одн платит Академии из своего кармана. К тому же Империя уже год как не платит ей вовсе.

— В казне нет денег на ваши глупости, — презрительно бросил Тородд. — Есть вещи поважнее.

— Какие же, позвольте спросить? — просипел Хранитель Законов.

— Достроить торговый порт в Осо. Торговля с Байкином…

— Торговый порт? — сиплый голос Вестейна оборвал его. — А мне казалось, деньги уходят не на порт, а на мраморный дворец Хранителя Казны! Тогда как городская стража не получает жалованья уже три месяца!

— Да что вы понимаете! — завопил Тородд. — Какой ещё дворец?!

— Замолчите! — Хранитель Короны грохнул кулаком по столу. — Мы должны решить, что делать с Его Императорским Величеством! Кто будет править страной, если в Законах ничего нет?

Эймунд Хьяртилл заметил безучастно:

— Если нет закона, говорящего, что делать, — придётся действовать без закона. Стране нужен временный правитель. Тем более никто не знает, сколько его величество протянет.

Он помолчал и добавил:

— Я считаю, нужно призвать наследника. Да, они с отцом разошлись, но от трона принц не отрекался, и отец на его счёт никаких распоряжений не оставлял.

— По законам Империи он не может короноваться, пока отец жив и не подписал отречение, — Хранитель Законов был непреклонен.

Моди Густафс резко подался к Вестейну:

— Так найдите в архивах закон, по которому наследник может править при живом отце! Засадите за работу легистов, архивистов — кого угодно. Пусть найдут. С коронацией разберёмся позже, но без символа власти, от чьего имени будут издаваться указы, страна долго не протянет. Или мы хотим, чтобы Смута снова подняла голову?

— Тогда за наследником нужно посылать немедленно. Пока гонец доберётся до Нирхалла, пройдёт немало времени, — тем же ровным тоном добавил Эймунд.

— А Быстрая Дверь? — спросил Вестейн. — Во дворце ведь есть Быстрая Дверь в Нирхалл?

— Достаньте мне два фунта чистого лирна — и я открою вам Дверь хоть сейчас, — с горечью отозвался Асвер. — Но во всей Академии не наберётся и полфунта. Так что — гонец.

— Что? Во всей Империи не найдётся полфунта лирна? — изумился Хранитель Законов. — Быть не может.

— Может. После потери Коррилена поставки лирна практически прекратились.

— А запасы? Должны же быть запасы! — настаивал Вестейн.

— Если вы о тех тридцати фунтах, — сказал Хранитель Войны, — то это запас на один запуск Башни Мести. На случай нападения Феора.

Хранитель Мудрости промолчал. Он знал об этом запасе: запуск Башни Мести — чудовищного магического оружия, способного стирать с лица земли вражеские города, — в случае войны был поручен именно ему.

— И я его никому не отдам, — продолжил Эймунд. — Никогда. Вы знаете, что такое Феор и каковы его планы.

— Да ладно, — отмахнулся Хранитель Казны. — Вечно вы пугаете нас этим Феором. Нормальная страна, и торговля с ней прибыльная.

— Что? Я не ослышался? Вы защищаете этих алчных негодяев?! — Эймунд даже привстал с кресла.

Все повернулись к Тородду. Феор был главным соперником Империи — сильнейшим, наглейшим и опаснейшим из соседей Хорманна. Именно он помог Коррилену добиться независимости — что само по себе было смертельной обидой для многих хорманнцев. И именно у него была сильнейшая в мире армия со стальными чудовищами; угроза её вторжения, собственно, и не позволила Империи вернуть Коррилен.

— Да ладно, — повторил Тородд. — Пускай, пускай Феор будет плохим. Держите свою Башню наготове, мне-то что. Значит, посылаем гонца.

Глава 5

Кабинет командира гарнизона был невелик и откровенно угрюм. Каменные стены — старые, сложенные ещё при прежних владельцах замка — не поддавались никакому уюту. Хасслер давно перестал пытаться их как-то облагородить. Единственным источником тепла здесь служил камин у северной стены, широкий, с потемневшей от копоти полкой на которой стоял подсвечник и лежала чья-то забытая перчатка. Ночи были все еще прохладные, поэтому в камине горел огонь, шипя на сырых дровах.

Посреди кабинета стоял массивный дубовый стол, заваленный картами, донесениями, списками дежурств и теми бумагами, которые командир столичного гарнизона Фрегг Хасслер откладывал «на потом» уже третью неделю. Сейчас он сидел за ним, когда вошёл Декард. Хасслер скрипел пером над очередным отчётом для городского совета - и это занятие он ненавидел почти так же сильно, как утренние доклады.

Это не относилось ко всем докладам. Если быть совсем точным, он не любил именно утренние доклады, которые начинались со слов «там такое дело, господин командир...». Он давно вывел правило: если солдат мнётся на пороге и смотрит в камин, а не в глаза — жди беды.

С Декардом было все именно так. Он переминался с ноги на ногу, словно стоял в луже.

— Ну? — Хасслер отложил перо.

Хасслер слушал молча, подперев щеку кулаком и рассеянно поглаживая короткую бородку — тёмную, с первой сединой у подбородка, которую он так и не удосужился сбрить за последний месяц. Лишь изредка прикрывал глаза — не от усталости, а от того особого внутреннего усилия, которое требовалось ему, чтобы не перебивать раньше времени.

Когда он дослушал до конца, получалось следующее.

Вчера вечером в «Золотой Свинье» — заведении хорошо известном, предназначенном для состоятельных людей - появилась приезжая. Что уже было необычно. В нынешние времена приезжих было мало. Тем более - одиноких молодых женщин. И тем более ярко-рыжих. Она, судя по описанию, была одета в немного потертый кожаный воинский доспех и запылённые сапоги. За спиной у нее были ножны с тесаком. С началом Смуты женщины вообще старались никуда не ездить, а если и ездили, то всегда в сопровождении мужа или отца, или брата. И тем более не в кожаных доспехах...

Сегодня утром, она спустилась в зал, взяла у стойки кружку, огляделась в поисках свободного места и — вот тут начиналось интересное — уселась за стол у дальнего окна. За стол, накрытый красной скатертью.

Хасслер медленно потёр переносицу.

Традиция была очень старая. Красная скатерть в «Свинье» — и ещё в паре подобных заведений — означала место для женщин определённого рода занятий и их клиентов. Знал об этом весь город. Всякий местный житель знал. Приезжие — знали не всегда. Но еще раз - приезжих одиноких женщин очень давно никто не видел.

— Она была точно одна? — спросил он.

— Так точно, господин командир. Искала свободный стол.

— Дальше.

Дальше стало очень плохо.

— Патруль из третьей роты. - продолжал Декард. Гофф, Линн, Лансерг. Должны были следить за порядком, но...

— Пили, — закончил за него Хасслер.

Хасслер знал об этой практике. Он с ней боролся. Безуспешно и без особого энтузиазма, потому что понимал: запрети он патрулям освежаться в трактирах, половина людей начнёт пить в казарме, а другая половина уйдет со службы.

— Так точно. Гофф увидел рыжую за красным столиком без мужчины.

Ну да, конечно же Гофф — подумал Хасслер. - Гофф был предсказуем, как осенний дождь — увидел молодую женщину за красным столом и сделал выводы. Выводы были неверными. Хасслер знал его достаточно хорошо — Гофф был из тех людей, которым значок стражи на доспехе давал ощущение безнаказанности. Не злодей, нет. Просто дурак с властью, что зачастую куда хуже.

Декард продолжал

- Решил, что раз она одета в мужской костюм, то просто так ломается. Подошел, начал ла...

— Руки, — тихо перебил Хасслер.

— ...распускать. Да. Она сказала ему чтобы уходил. Спокойно. Гофф засмеялся. Линн подошёл и поддержал. И тогда...

— Что тогда? — голос Хасслера стал плоским, как лист железа.

— Трактирщик сказал, что она встала, Гофф вроде хотел её взять за плечо, а она просто взяла его руку и как рычагом... Прямо захрустело! У Гоффа рука повисла как тряпка. Альтмедик говорит, что кость в щепы.

— Линн?

— Попытался зайти сзади и схватить за волосы. А она повернулась, и схватила его голову и резко лбом в стол. Он брык. Его уже потом наши привели, он сидит сейчас в караулке, пускает слюни, смотрит в одну точку. Альтмедик говорит — сотрясение, но зрачки... они там плавают где-то в затылке.

— А третий?

— Лансерг. Самый молодой. Он ничего не делал. Просто смотрел. Когда Гофф рухнул, он бросил кружку и побежал. Прямо через столы. Растолкал людей. Прибежал сюда первым.

— Значит, один прибежал, - слово «прибежал» Хасслер произнес с нескрываемым отвращением - а двоих разобрали. И это одна женщина. Я правильно понял арифметику?

— Так точно.

Хасслер встал. Боль в пояснице стрельнула огнем. Двадцать лет службы. Он видел, как пьяные латники крушили мебель ради забавы. Но чтобы женщина... вот так... одними руками...

Подошёл к окну. За стеклом утренний город жил своей обычной жизнью — скрипели телеги, перекрикивались торговцы, где-то лаяла собака. Нормальный день. Спокойный.

Хасслер молча смотрел в окно. Долго смотрел. Настолько долго, насколько это было вообще возможно в данной ситуации.

Декард начал переминаться с ноги на ногу в два раза чаще.

Она двигалась быстро. Очень быстро. И судя по описанию это была не ярость берсерка, когда кровь в глаза бьет. Холодная механика разделочного тесака. Стало быть, это женщина-воин. Настоящая, не из тех, кто просто носит оружие для виду. Женщин, которые умели воевать, он за свою службу видел очень редко - пальцев на одной руке хватит пересчитать, но видел. Люди, для которых драка — это не вспышка ярости, а ремесло. Холодное, отточенное, быстрое.

— Она еще в городе? — спросил он, глядя на крыши.

— Так точно. Сняла комнату в «Свинье». Заплатила золотом. Сказала, придет вечером.

После драки допила кружку и вышла.

— Допила кружку... — повторил Хасслер. Ему почему-то понравилась эта деталь. После драки, она значит, просто допила кружку. Ну-ну.

Хасслер отвернулся от окна.

— Декард.

— Здесь.

Командир подошел вплотную. От Декарда пахнуло дешевым табаком.

— Слушай внимательно. Гофф пусть лежит в лазарете. Линна оставь сидеть, где сидит, только не забывайте за ними присматривать. Разбираться с ними я буду позже.

Декард сглотнул.

— Женщину не трогать. Никому. Если хоть один идиот посмеет попытаться с ней "разобраться" — вылетит с должности быстрее стрелы. Передашь всем. Понял?

- Так точно.

— Лансерга ко мне пришли. Прямо сейчас. Мне интересно послушать, как именно он бежал.

—Так точно.

— Свободен.

Декард вышел. Дверь закрылась.

Хасслер остался стоять посреди кабинета. Тишину нарушал только треск огня. Он сел обратно. Посмотрел на чистый лист перед собой. Потом медленно отложил перо, откинулся на спинку кресла и потёр лицо ладонями.

За двадцать лет службы он думал, что его уже ничем не удивить. Он ошибался.

Он видел разное. Он видел, как пьяные наёмники разносили таверны. Он видел, как опытные солдаты теряли голову от вина и гонора. Он видел результаты — сломанные столы, выбитые зубы, перепуганные хозяева. Чего только ему не приходилось видеть...

А тут женщина уложила двух его солдат - и не самых плохих! - раньше, чем хозяин дошёл до стойки. С невероятной скоростью. Смог ли он сам сделать так как она? Он задал этот вопрос себе дважды. Ответа не было.

Он сделал пометку на полях списка и подумал, что он обязательно с ней поговорит. До того, как она покинет город.

* * *

Лансерг оказался невысоким, но плотным парнем лет двадцати пяти. На его круглом лице сейчас было написано всё что угодно, кроме гордости. Вообще-то с него можно было писать полотно для галереи городской стражи под названием «Смятение».

Он вошёл в кабинет, встал по стойке смирно и уставился в точку над левым плечом Хасслера с видом человека, который очень старается не думать о том, что сейчас будет.

Хасслер дал ему постоять. Молча. Ровно столько, сколько нужно, чтобы пот начал щекотно стекать за воротник.

Потом заговорил — негромко, без повышения голоса, что было гораздо страшнее любого крика.

— Значит, ты бежал.

— Господин командир, я...

— Я не спрашивал тебя. Я обозначил факт. — Хасслер сцепил пальцы домиком на столе, костяшки побелели. — Трое вооружённых солдат гарнизона. Одна женщина. Ты бежал, Лансерг. Бежал до казармы, поднял людей и распустил язык. Теперь эту историю обсасывает каждая крыса в Нижнем квартале.

Лансерг молчал. Уши у него горели красными пятнами, похожими на заходящее солнце.

— Гофф — дурак. Это отдельный разговор. Линн решил поддержать этого дурака за компанию, с ним мы тоже потолкуем. — Хасслер медленно поднялся, суставы отозвались глухим хрустом. Он подошел к окну, посмотрел на серую черепицу и снова повернулся к подчиненному. — Но ты, Лансерг... Ты просто сбежал. И теперь солдаты гарнизона пересказывают друг другу, как ты обделался со страху перед бабой.

— Она двигалась... слишком быстро...

— Молчать.

Лансерг замолчал. Хасслер обошел стол. Встал перед ним — не вплотную, но достаточно близко, чтобы парень инстинктивно подобрался.

— Ты понимаешь, что я должен с тобой сделать?

— Так точно, господин командир.

— Но я этого не сделаю. Пока. — Хасслер подождал, пока в глазах парня промелькнет осторожное, собачье облегчение, и добавил тише: — Потому что ты мне нужен. Для начала ты отведёшь меня к ней.

Лансерг моргнул.

— Я… лично?

— Лично. — Хасслер снял со стены тяжелый плащ из плотной шерсти. — Раз уж ты с ней знаком, ты меня ей и представишь. Будем считать это светским визитом. Пойдём.

* * *

Трактир «Золотая Свинья» в дневное время выглядел куда прозаичнее, чем предполагало его название. Пахло пивом, горячей похлебкой и мокрой половой тряпкой. Какой-то мальчишка драил пол с таким ожесточением, будто ненавидел каждую половицу. При виде серебряных орлов на груди Хасслера хозяин заведения сделал сложное лицо, где читалось одновременно «рад служить» и «только не сегодня».

Лансерг шёл впереди, мелко перебирая ногами. Судя по сведенным лопаткам, он опасался всего: скрипа собственных сапог, сквозняка и собственной тени.

Они нашли её на лестнице. Рыжая спускалась со второго этажа. Двигалась она размеренно, без спешки — с видом человека, у которого есть четкий маршрут и конкретная цель. Ярко-рыжие волосы не каштановые, а именно рыжие, того горящего оттенка, который в Хорманне увидишь разве что на картинках в старых книгах — были туго стянуты на затылке, открывая сильную шею. За спиной виднелась рукоять кинжала.

Пронзительно зеленые глаза скользнули по Лансергу — мимолётно, как по предмету мебели — и остановились на Хасслере. Она стояла тремя ступенями выше. Они оказались почти одного роста.

— Фрегг Хасслер, — сказал он первым. Голос командира разнесся по узкой лестнице гулко. — Командир городского гарнизона. У вас тут вышло... скажем так, небольшое недопонимание с моей патрульной службой.

Несколько секунд она просто смотрела на него. Без вызова, без страха, без приветливости. Просто сканировала, как мясник тушу. Оценивала. Он привык к такому взгляду — сам смотрел так же, когда хотел понять, с кем имеет дело.

— Элайн Кусланд, — сказала она наконец. Добавлять "Королева Феннивара" она не стала, уже давно было понятно, что ее титул тут ничего не значит и вызовет только насмешки. Голос был ровный

— А, вы об этом... Но раз вы явились почти один, да еще и без отряда поддержки — значит, инцидент исчерпан. Хотя могу вас обрадовать: - я как раз собиралась вас искать. Ну, не лично вас — но кого-то, кто может ответить на мои вопросы.

— Какого рода вопросы? — Хасслер позволил себе тень улыбки.

— Для начала — где я нахожусь. — Она произнесла это совершенно спокойно, как человек, который задаёт вполне разумный вопрос и ждёт вполне разумного ответа.

Хасслер чуть повёл бровью. Игра становилась интересной.

— Вы не знаете, где находитесь?

— Я знаю, что нахожусь в городе Рауссборг. — Она не стала объяснять больше, чем сказала, и в этом была своя законченность. — А дальше — нет, не знаю.

— Понятно. — Он действительно не стал уточнять — пока. — Что ж, я готов вам помочь прояснить и это непонимание. Но тогда нам нужно обстоятельно поговорить.

Он оглянулся на лестницу.

— Трактир — не лучшее место для таких бесед.

Она чуть наклонила голову, соглашаясь.

— Да. Но в казармы я не пойду.

— Я их и не предлагаю. — Хасслер провел рукой вдоль бородки — старый жест задумчивости. —

— Высокая Башня. Там есть люди, которые занимаются наукой, картами, историей, географией. И если у вас вопросы о местоположении — ответы там.

— Далеко?

— Четверть часа пешком.

Она подумала секунду. Коротко, прищурив зеленые глаза.

— Хорошо.

И добавила тем же ровным голосом, без нажима, но так, что воздух в пролете вдруг показался холоднее:

— Должна предупредить. Если кто-то решит предпринять против меня... то, что мне не понравится — он пожалеет. Надолго. Возможно — навсегда.

Каждое её слово легло на место отчётливо

Хасслер посмотрел на неё. Потом коротко кивнул.

— Разумная позиция.

Лансерга он отпустил у дверей. Тот буквально вытек на улицу — с видом человека, которому только что подарили отсрочку от казни.

Они пошли рядом. Хасслер краем глаза следил за ее походкой. В ней не было женской плавности, была экономность опытного бойца. Элайн двигалась легко, но и не демонстративно изящно, а просто так, будто тело привыкло быть готовым к любой случайности и давно перестало тратить на это усилия. Каждый шаг гасил инерцию. Тело не тратило энергию впустую.

Горожане поглядывали. Рыжие волосы в Хорманне — это не то, что не замечают.

Хасслер подождал, пока они выйдут из Нижнего квартала и свернут на Кузнечную улицу, прежде чем нарушить молчание.

— Можно вопрос? — сказал он. Хасслер не спрашивал разрешения — скорее обозначал, что вопрос будет личным.

Она посмотрела настороженно, но кивнула.

— Ваши волосы.

Он не стал ходить кругами.

— В Хорманне, да и не только в Хорманне - с такими волосами очень непросто. Значит вы сильно издалека.

Что-то в её лице неуловимо изменилось.

— Да, я сильно издалека. Но почему вы спрашиваете именно про волосы?

— Потому что в Хорманне рыжий цвет волос - дурной знак. — Хасслер говорил спокойно, без осуждения — просто излагал факты. — В хороших семьях рыжих детей либо не выпускают на улицу, либо красят им волосы или стригут. Из бедных... — Он помолчал. — Из бедных продают. Северным варварам, чаще всего. Чтобы несчастье из дома ушло вместе с ребёнком.

Она шла рядом и молчала несколько шагов. Потом легко перепрыгнула через большую лужу посреди улицы.

— То есть вы хотите узнать, что это за место, где рыжих не продают варварам? — спросила она наконец. Не резко — скорее с интересом.

— Конечно. Вы ведь явно не из тех, кого всю жизнь прятали в четырёх стенах, — сказал Хасслер. — И не из тех, кого продали на север. Значит, вы совсем не отсюда.

Хасслер эту лужу просто обошел по дуге, догнал её, и они снова пошли рядом.

Он повернулась к нему и что-то в её лице дрогнуло.

— Да. Я сильно издалека.

— Насколько издалека?

— Я даже сама представить не могу, насколько. Всё остальное я расскажу в Башне.

Хасслер ничего не ответил. Принял к сведению.

Высокая Башня уже виднелась над крышами — серая, тяжёлая, старая, как сам город. Они шли к ней молча, и молчание это было, пожалуй, рабочим, а не враждебным.

До ворот они дошли в молчании, но в своей душе Элайн изо всех сил благодарила Создателя. Сейчас она точно узнает где она находится и значит она будет точно знать, как попасть домой. К сыну. К Малькольму. Домой.