Kitabı oxu: «Камень на распутье»

Глава 1. Илья. Утро, которое ничего не обещало

Будильник заорал ровно в семь утра. Илья Муромцев ненавидел это время. Ненавидел писклявый голос телефона, ненавидел серый свет за окном, ненавидел мысль о том, что сейчас придется вылезать из-под теплого одеяла и тащить свое большое тело в школу.

Он нащупал телефон на тумбочке, с трудом разлепил веки и ткнул пальцем в экран. Будильник заткнулся. В комнате снова стало тихо, если не считать мерного дыхания спящего кота Барсика, который оккупировал пол-одеяла и даже не думал просыпаться.

— Легко тебе, — проворчал Илья, глядя на кота. — У тебя никакой физры, никакого Косицына, никакой алгебры.

Барсик приоткрыл один глаз, презрительно зыркнул на хозяина и снова провалился в сон.

Илья вздохнул и сел на кровати. Майка прилипла к телу — ночью было душно, несмотря на открытое окно. Он поправил сползшую футболку и потянулся, хрустнув суставами. В зеркале напротив отразился подросток с круглым лицом, взлохмаченными русыми волосами и вечно испуганным выражением глаз. Илья отвернулся — он не любил на себя смотреть. Лишнее напоминание о том, что он не такой, как все.

— Илья! Вставай, соня! — донеслось из кухни. Бабушкин голос был единственным, что могло заставить его пошевелиться. — Оладьи стынут!

Оладьи — это аргумент. Илья натянул штаны, сунул ноги в тапки и поплелся на кухню.

В маленькой кухне пахло маслом, тестом и еще чем-то неуловимо домашним, что невозможно купить в магазине. Бабушка, сухонькая, быстрая, с вечно озабоченным лицом, уже колдовала у плиты. На столе дымилась тарелка с горкой румяных оладий, стояла кружка с чаем и банка с бабушкиным вишневым вареньем.

— Умылся? — строго спросила бабушка, даже не оборачиваясь.

— Ага, — соврал Илья.

— Знаю я твое «ага». Марш в ванную.

Илья вздохнул и покорно пошел умываться. Вода была холодной, но это даже хорошо — взбодрило. Он плеснул в лицо, вытерся полотенцем, посмотрел в зеркало. Тот же круглый, испуганный мальчишка. На шее, на тонком кожаном шнурке, висел медный крестик. Бабушка сказала, это от прадеда, с войны. Илья носил его, не снимая, уже года три. Не то чтобы он был суеверным, но с ним было как-то спокойнее.

За завтраком бабушка, как обычно, говорила без остановки:

— Сегодня к тете Клаве зайду, она трав обещала от ревматизма. Ты в школе не голодай, я тебе бутерброды собрала. И не связывайся с этим... как его... Косицыным. Он дрянной мальчишка, мать его по магазинам толкается, а он растет как трава.

— Я не связываюсь, ба, — пробормотал Илья, жуя оладью. — Он сам лезет.

— А ты не поддавайся. Ты большой, ты сильный, а он мелкий. Если ударишь — покалечишь. Терпи.

— Терплю, — кивнул Илья.

Это была правда. Он помнил, как в начальной школе мальчишки дразнили его «бегемотом» и кидались огрызками. Помнил, как в пятом классе Косицын подложил на стул кнопку, и он сидел на ней весь урок, боясь признаться. Помнил, как на физре Сподырев орал, что он позорит класс, а все вокруг смеялись. Он привык. Легче было стерпеть, чем ответить — потому что если он ударит, то не умеет бить легко. Однажды, в третьем классе, он просто толкнул обидчика, и тот отлетел на три метра, сломав руку. С тех пор Илья поклялся: лучше быть тряпкой, чем калекой.

После завтрака он собрал рюкзак — книжки, тетрадки, пенал, бутерброды — и вышел. Бабушка крикнула вслед:

— Кулон не снимай! Он тебя бережет!

— Хорошо, ба!

Илья шел в школу через старый район, где каждый дом был ему знаком. Деревянные пятистенки с резными наличниками, кое-где покосившиеся заборы, вечно цветущие палисадники. Здесь жили в основном старики, молодежь давно перебралась в новые кварталы. Илья любил эти улицы. Здесь было тихо, спокойно, никто не лез.

В школе его ждал обычный день. Первым уроком была алгебра. Ирина Петровна, сухая женщина с вечно поджатыми губами, чертила на доске графики. Илья смотрел в окно и думал о своем. О том, что сегодня ночью ему опять снился странный сон. Камень в поле. Горячий, как печка. И буквы, которые светились.

Он не рассказывал об этом даже бабушке. Сны как сны, мало ли что приснится.

На перемене, как обычно, к нему подошел Косицын. Маленький, юркий, с вечно бегающими глазками, он был воплощением всего, что Илья ненавидел в школе.

— Эй, Муромец! — Пашка плюхнулся на соседнюю парту. — Че такой кислый? Оладьев объелся?

Илья промолчал. Он смотрел в тетрадь, делая вид, что проверяет домашку.

— Че молчишь? Язык проглотил? — Косицын обернулся к своим приятелям, которые стояли в дверях и ждали развлечения. — Слышь, пацаны, а он, наверное, немой. Или тупой. Точно, тупой! Муромцев — тупой!

Приятели заржали. Илья стиснул зубы.

В этот момент в класс вошла Оля Ветрова. Красивая, светловолосая, с большими серыми глазами, она была предметом воздыхания половины параллели. Илья тоже нравилась, но он даже думать об этом боялся. Куда ему, толстому и неуклюжему.

Косицын мгновенно переключился:

— Оля, привет! Садись к нам!

Оля скользнула по нему равнодушным взглядом и села через парту от Ильи.

— Привет, Илья, — кивнула она.

У Ильи сердце ухнуло куда-то в пятки.

— П-привет, — выдавил он.

Оля улыбнулась — просто так, без причины, и у Ильи внутри что-то перевернулось. Он никогда не видел такой улыбки. Она была настоящей, не как у всех этих лицемерных девчонок. Илья хотел сказать что-то ещё, но язык прилип к нёбу. А Оля уже села за свою парту, достала учебник и больше не смотрела в его сторону. Но Илья запомнил эту улыбку. И почему-то она придала ему сил.

Косицын скривился, но ничего не сказал. Илья подумал: может, этот день не такой уж плохой?

Но день только начинался.

На физре было хуже, чем всегда. Тренер Сподырев, мужик лет пятидесяти с красным лицом и вечно орущей глоткой, заставил всех бежать кросс.

— Три километра! — объявил он. — Кто не уложится в норматив — будет сдавать после уроков!

Илья обреченно вышел на дорожку. Ноги сразу стали ватными.

Он бежал последним, как всегда. Легкие горели, сердце колотилось где-то в горле. Косицын, обогнавший его на круг, нарочно пробежал мимо и крикнул:

— Эй, черепаха, шевелись!

На втором круге Илья споткнулся и чуть не упал. Его обогнал даже Дима Калашников, который вечно болел и освобождался от физры, но сегодня почему-то бежал. Илья понял, что не уложится. Ни за что.

Когда он доплелся до финиша, весь класс уже сидел на скамейках. Сподырев стоял с секундомером и смотрел так, будто Илья был личным врагом.

— Муромцев, — процедил он. — Ты знаешь, сколько ты бежал?

— Нет, — выдохнул Илья, сгибаясь пополам.

— Двадцать три минуты. Это в два раза хуже норматива. Ты вообще думаешь, что делаешь? Ты кем вырастешь? Кому ты такой нужен?

Илья молчал. Он привык.

— После уроков останешься, будешь сдавать, — бросил Сподырев и отвернулся.

В раздевалке было душно и шумно. Все галдели, смеялись, кидались полотенцами. Илья сидел в углу и медленно одевался, стараясь ни на кого не смотреть.

— Эй, Муромец, — Косицын подсел рядом, пихнул локтем. — А че это у тебя на шее? Амулет от глупости?

Он дернул за шнурок. Кулон выскочил из-под майки.

— Ого, старье какое, — Пашка скривился. — Носишь как бабка. Выкинь, купи нормальную цепку.

— Отдай, — тихо сказал Илья.

— Че?

— Отдай кулон, Паш. Пожалуйста.

Голос у Ильи дрогнул. Не от страха — от обиды. Это был не просто кулон. Это была память о прадеде. О войне. О том, что его родные были не тряпками, а настоящими людьми.

Косицын замер, встретившись с ним взглядом. И вдруг ему стало неуютно. Глаза у этого увальня Муромцева стали темными, глубокими, как омут. И холодными.

— На, подавись, — Пашка швырнул кулон и отошел.

Илья поймал его на лету и сжал в кулаке. Металл был теплым. Очень теплым, хотя секунду назад висел на шее и должен был быть холодным.

Странно.

Вечером, лежа в кровати, Илья долго не мог уснуть. Вертел в пальцах кулон, думал о дне, о Косицыне, об Оле. Завтра опять в школу. Опять физра. Опять унижения.

— Илюша, спи, — сказала бабушка из своей комнаты. — Завтра новый день.

— Спокойной ночи, ба.

Он закрыл глаза.

И провалился в сон.

Он стоял в чистом поле.

Небо над головой было выгоревшим добела, хотя солнца не видно. Трава — высокая, по пояс, шелестела под легким ветром. А впереди, метрах в двадцати, возвышался камень.

Илья подошел ближе. Камень был огромным, выше человеческого роста, весь в мху и глубоких трещинах. На плоской грани проступали буквы. Старые, церковнославянские, но он почему-то понимал их без труда:

«ПРЯМО ПОЙДЕШЬ — СИЛУ НАЙДЕШЬ.

НАЛЕВО ПОЙДЕШЬ — ДРУГА ПОТЕРЯЕШЬ.

НАПРАВО ПОЙДЕШЬ — СЕБЯ ОБРЕТЕШЬ».

— А где тут прямо? — спросил Илья вслух.

Камень молчал. Но от него исходило тепло. Сильное, ровное, как от русской печки. Илья протянул руку, коснулся шершавой поверхности.

И тепло хлынуло в него. По руке, по плечу, в грудь. Стало горячо, но не больно — хорошо. Так хорошо, как не было никогда в жизни. Тяжесть, которая всегда сидела в теле, вдруг стала не грузом, а силой. Он чувствовал, как земля под ногами дышит, как корни трав уходят вглубь, как где-то далеко бьется сердце города.

— Илья!

Он открыл глаза.

Над ним стояла бабушка, испуганная, в халате.

— Илюша, ты чего? Кричал во сне?

— Я кричал?

— Кричал. Проснись уже, проспишь.

Илья сел. Сердце колотилось как бешеное. В кулаке было зажато что-то твердое.

Он разжал пальцы.

На ладони лежал маленький осколок камня — серый, с зеленоватыми прожилками, будто только что отколотый от валуна.

— Откуда? — прошептал Илья.

— Чего? — не поняла бабушка.

— Ничего, ба. Сейчас встану.

Он сунул камешек в карман джинсов и пошел умываться. Надо было в школу. Начинался новый день.

Но теперь Илья знал: этот день будет необычным.

Он чувствовал это кожей.

Глава 2. Добрыня. Лезвие

Добрыня Никитин проснулся за минуту до будильника. Так было всегда. Организм, выдрессированный годами тренировок и строгого режима, знал: ровно в шесть тридцать надо открыть глаза. Ни секундой раньше, ни секундой позже.

Он полежал с полминуты, глядя в белый потолок. Комната была идеально чистой: книги на полках выстроены по росту, письменный стол пуст, если не считать ноутбука и подставки для ручек, гантели в углу сложены пирамидкой. Ни пылинки, ни соринки. Отец учил: порядок в доме — порядок в голове.

Добрыня встал, сделал зарядку ровно пятнадцать минут (комплекс номер два, для поддержания тонуса), принял душ ровно семь минут (горячей — три, холодной — четыре, для закаливания) и спустился на кухню.

Мама уже хлопотала у плиты. Запах омлета и свежего кофе наполнил квартиру.

— Доброе утро, сынок! — она обернулась, улыбаясь. — Выспался?

— Доброе, мам, — Добрыня чмокнул её в щеку и сел за стол, на который уже была постелена свежая скатерть. — Выспался.

— Ешь давай, а то в школу опоздаешь.

— Не опоздаю.

Он никогда не опаздывал. Это было ниже его достоинства.

Из коридора донеслись тяжелые шаги. В кухню вошел отец — высокий, подтянутый, с сединой на висках и жестким взглядом серых глаз. Полковник Никитин даже дома ходил в идеально выглаженной рубашке и брюках со стрелками.

— Здравия желаю, — кивнул он сыну.

— Здравствуй, пап.

— К турниру готов?

— Готовлюсь, — осторожно ответил Добрыня. С отцом всегда надо было отвечать осторожно. — Тренировки каждый день.

— Мало каждый день, — отец сел напротив, налил себе кофе. — Надо каждую свободную минуту. Ты должен прийти первым. Второе место — это поражение.

— Я знаю, пап.

— Знать мало. Надо делать. Что в школе?

— Нормально.

— Оценки?

— Четверки, пятерки.

— Четверки? — бровь отца поползла вверх. — По каким предметам?

— По русскому. Сочинение. Тема была сложная.

— Пересдашь. Должны быть одни пятерки. Ты — Никитин.

— Да, пап.

Мама вмешалась, чувствуя нарастающее напряжение:

— Володь, ну дай ребенку поесть спокойно. У него соревнования на носу, переживает.

— Переживать — не его работа. Его работа — побеждать, — отрезал отец, но тему закрыл.

Добрыня доел омлет, поблагодарил маму и пошел собираться. Рюкзак был собран с вечера: учебники, тетради, пенал, сменка, бутерброды. Он проверил еще раз — на всякий случай — и вышел.

В лифте он посмотрел на себя в зеркало. Подтянутый, собранный, форма сидит идеально. Никто бы не подумал, что внутри у него все дрожит. Турнир по фехтованию был через неделю, и Добрыня боялся. Не соперников — их он мог просчитать. Он боялся отца. Боялся его молчания, если проиграет. Боялся его коротких фраз: «Я разочарован». Это было хуже любого крика.

В школе Добрыня сел за первую парту, как всегда. Рядом плюхнулся Леня Семенов, его единственный друг (если это можно было назвать дружбой — скорее, Леня просто терпел его занудство за то, что Добрыня давал списывать).

— Здаров, робот, — Леня зевнул, не открывая глаз. — Опять английский учил до двух?

— Историю, — поправил Добрыня, раскладывая тетради. — Ты сделал задание по литературе?

— Ага, списал у Косицына.

— У Косицына? У него же тройка за прошлую четверть.

— Ну и чё. Главное — буквы есть. Слушай, может, дашь списать? А то у Коса вечно каракули.

— Бери, — Добрыня протянул тетрадь. — Только аккуратно.

— Благодарю, — Леня схватил тетрадь и принялся лихорадочно переписывать.

Добрыня смотрел на него и думал: как можно жить так? Без плана, без режима, без цели? Леня приходил в школу, отсиживался, уходил, вечерами рубился в игры, утром не высыпался. И его всё устраивало.

Иногда Добрыня завидовал ему. Иногда — презирал. Чаще всего — просто не понимал.

Уроки тянулись медленно. Русский, литература, биология. Добрыня отвечал, получал пятерки, записывал домашку. Всё как всегда, как сотни раз до этого.

На большой перемене он зашел в спортзал. Надо было проверить, всё ли готово к вечерней тренировке. Он шел по пустому коридору, и шаги гулко отдавались в тишине.

В спортзале было пусто. Только Кузьмич, старый тренер, возился в подсобке, перебирая инвентарь.

Добрыня подошел к стойке с рапирами. Провел пальцем по лезвию одной. Хороший инструмент — продолжение руки. Он любил это чувство: холод металла, идеальный баланс. Здесь, с оружием в руках, он становился собой. Не сыном полковника, не отличником, не роботом, как его дразнили. А воином. Настоящим.

Он взял рапиру, взвесил на ладони. Легковата, но для тренировки сойдет. Сделал выпад, другой, третий. Тень на стене повторяла движения.

И вдруг...

Пальцы обожгло холодом. Не просто холодом — ледяным огнем, который побежал по руке вверх, к локтю, к плечу. Добрыня дернулся, но рука не слушалась — она будто приклеилась к рукояти.

Он хотел крикнуть, но не смог.

Перед глазами всё поплыло. Стены спортзала растворились, исчезли. Вместо них — туман. Густой, серый, как кисель. Он стоял на берегу реки, но река была странная — вода в ней не текла, а стояла, черная, маслянистая.

А из тумана выползало ЧТО-ТО.

Сначала Добрыня увидел глаза. Два огромных, горящих желтым огнем глаза. Потом голову — одну, вторую, третью. Три змеиные головы на длинных шеях извивались в тумане, шипели, щерили пасти, полные игольчатых зубов.

— Добрыня... — прошипело оно, и голос был как скрежет металла по стеклу. — Добры-ы-ыня... Спасай... Спаси...

— Кто ты? — крикнул Добрыня, вскидывая рапиру, хотя понимал: против этой твари стальное лезвие — как спичка.

— Спаси нас... От огня... От лжи... От того, что ползет...

Головы приближались. Добрыня отступал, но ноги увязали в чем-то мягком, липком. Туман сгущался, душил.

— Спаси! — заорала тварь, и все три пасти разом раскрылись, обнажая ряды зубов, готовые сомкнуться на его голове.

— Добрыня!

Чья-то рука трясла его за плечо. Он открыл глаза.

Над ним стоял Кузьмич. Лицо у тренера было испуганное, глаза вытаращены.

— Парень, ты чего? — тряс он его. — Ты как стеклянный стал, не дышишь! Зеленый весь!

Добрыня моргнул. Огляделся. Спортзал. Стойка с рапирами. Кузьмич в тренировочном костюме. Никакого тумана, никаких змей.

— Я... я в порядке, — выдавил он. Голос звучал хрипло, будто он час кричал.

— Какой в порядке? Ты сейчас рухнешь! — Кузьмич подхватил его под локоть, усадил на скамейку. — Сиди, голову опусти. Сейчас воды принесу.

Он убежал. Добрыня сидел, сжимая голову руками. Сердце колотилось как бешеное. Что это было? Галлюцинация? Он никогда не употреблял ничего такого, даже пива не пробовал. Отец убьет, если узнает.

Он посмотрел на свою правую руку. Та, что держала рапиру.

На ладони, чуть заметно, светились какие-то знаки. Буквы? Нет, скорее узоры — переплетенные линии, похожие на древнюю вязь.

Добрыня потер руку. Знаки исчезли.

— На, пей, — Кузьмич сунул ему кружку с водой. — Ты чего, перетренировался? Я же говорил: не гоняй как лошадь, молодой еще!

— Наверное, — Добрыня сделал глоток. Вода была теплой и какой-то безвкусной. — Спасибо, Кузьмич.

— Иди домой, отлежись. С тренировки я тебя сегодня освобождаю.

— Но у меня соревнования...

— А если ты на соревнованиях в обморок грохнешься? — рявкнул Кузьмич. — Иди домой, я сказал.

Добрыня не стал спорить.

Добрыня посмотрел на свою правую ладонь. Там, где секунду назад светились древние письмена, теперь остался лишь едва заметный след — будто кто-то выжег узор под кожей. Он потёр руку — не стиралось. «Это не галлюцинация», — понял он. И от этого стало не по себе. Он спрятал ладонь в карман и вышел из спортзала, чувствуя, как странный холод всё ещё пульсирует в пальцах, прошел по коридору, спустился по лестнице. В вестибюле было людно — началась вторая смена. На него никто не обращал внимания.

Он вышел на улицу, вдохнул свежий воздух. Легче не стало. В голове шумело, перед глазами всё еще мелькали желтые глаза.

Домой идти не хотелось. Там отец. Он сразу заметит, что что-то не так, начнет допрашивать. А что сказать? «Папа, я видел трехголового змея в спортзале»?

Добрыня сел на лавочку у школы и достал телефон. Просто чтобы чем-то занять руки. Экран засветился, и он увидел то, чего раньше не замечал.

Иконка. Черный щит с двумя перекрещенными мечами. Название: «Богатырская правда».

Он не скачивал никаких приложений. Он вообще не скачивал ничего лишнего — память телефона должна быть свободна для нужного.

— Что за... — пробормотал он и ткнул в иконку.

Открылось окно сообщения. Текст был коротким:

«Ты видел Змея. Ты не один. Приходи сегодня в парк, к старому камню. В 17:00. Узнаешь правду».

Добрыня перечитал три раза. Сердце снова забилось быстрее.

Откуда? Кто знает, что он видел? Это какой-то розыгрыш? Кто-то следит за ним?

Он хотел удалить приложение, но оно не удалялось. Нажал «удалить» — иконка погасла, но через секунду загорелась снова. Как живая.

— Спокойно, — сказал он себе вслух. — Это просто вирус. Надо показать отцу, он в компьютерных делах шарит...

Но он знал, что не покажет. Потому что, если покажет — придется объяснять, откуда у него этот вирус и почему он так странно себя ведет.

И еще он знал, что в пять часов пойдет в парк.

Потому что должен узнать правду.

Домой он пришел за час до обеда. Отец был на работе, мама на кухне.

— Ты чего так рано? — удивилась она.

— Голова разболелась, отпустили с тренировки.

— Ой, бедный! Ложись, я чай с малиной сделаю!

— Спасибо, мам.

Добрыня ушел в свою комнату, закрыл дверь, лег на кровать. В голове крутились обрывки видения. Туман, река, змей. И голос: «Спаси нас от лжи».

Он не заметил, как уснул.

Проснулся от того, что телефон завибрировал. 16:45. Пора.

Он встал, умылся холодной водой, надел куртку. Мама крикнула из кухни:

— Ты куда?

— Прогуляюсь, воздухом подышу.

— Надолго?

— Нет, скоро вернусь.

Он вышел. Город встретил его обычным вечерним шумом. Машины, люди, где-то лаяла собака. Всё как всегда. Но Добрыня чувствовал: что-то изменилось. Воздух стал другим. Плотнее, что ли.

Парк встретил тишиной. Старые липы шумели листвой, где-то вдалеке кричали дети. Добрыня пошел по главной аллее к камню — его в школе проходили, краеведческий музей устраивал экскурсию. Говорили, что камень древний, возможно, языческий, но точных данных нет.

Камень стоял на поляне, окруженный скамейками. Туристы любили тут фоткаться. Сейчас, в будний день, никого не было.

Кроме одного человека.

На скамейке сидел парень. Крупный, полноватый, с круглым лицом и испуганными глазами. В руках он вертел какой-то камешек.

Добрыня подошел ближе. Парень поднял голову.

— Ты... — начал было Добрыня и осекся.

— Ты тоже получил? — спросил парень, показав телефон с той же иконкой.

— Получил.

— Я Илья, — парень протянул руку. — Илья Муромцев.

— Добрыня Никитин.

Рукопожатие было крепким. Добрыня почувствовал в нем силу, скрытую за неуклюжей внешностью.

— Добрыня? — переспросил Илья. — Серьезно?

— Родители так назвали. Не спрашивай почему.

— А я Илья, — усмехнулся Илья. — Как былинного богатыря.

— Совпадение, — пожал плечами Добрыня, но внутри шевельнулось что-то тревожное.

— Не думаю, — раздалось сзади.

Они обернулись. К скамейке подбегал взлохмаченный рыжий парень с телефоном в руках. Он запыхался, но говорил быстро, как из пулемета:

— Вы тоже? Тоже пришли? Я Алеша, Попов. У меня тоже это приложение, и я вчера такое видел! В ДК «Заря»! Там была хрень, которая лицо меняла! Я чуть не обос... ну, в общем, чуть не умер от страха! А потом телефон сам вернулся, хотя я его там оставил! И подписчиков стало тридцать тысяч! И приложение это! И я думал, что схожу с ума, но если вы тоже...