Kitabı oxu: «Карантин»

«Самый опасный человек — не тот, кто знает, как устроен мир. А тот, кто знает, как работают люди.»

— Доминик Шварц, инспектор Карантинной службы

Глава 1. «Алиса, включи свет»

Первая мысль была — похмелье.

Такое бывало раза два в жизни, и оба раза Илья клялся, что больше никогда. Тело ломило, во рту стоял привкус чего-то кислого, а в голове пульсировала тупая боль, словно кто-то методично бил молотком по виску изнутри.

— Алиса, включи свет, — пробормотал он, не открывая глаз.

Тишина. Ни мягкого «бам», ни голубоватого свечения умной колонки.

— Алиса!

Ничего. Илья поморщился и потянулся рукой к тумбочке — нащупать телефон, посмотреть время, проверить, не проспал ли стендап. Рука нашарила что-то деревянное, шершавое, занозистое. Это была не тумбочка ИКЕА с закруглёнными краями. Это был грубо сколоченный табурет, на котором стояла глиняная кружка с чем-то, что пахло прокисшим пивом.

Илья открыл глаза.

Потолок был низкий, тёмный, из неструганых досок. Между досками виднелась солома. Окно — одно, маленькое, без стекла, затянутое бычьим пузырём, сквозь который сочился мутный утренний свет. Стены — камень, покрытый чем-то, что могло быть штукатуркой, а могло быть плесенью. Кровать — деревянная рама, набитая сеном, которое кололо сквозь тонкую дерюгу.

Илья сел. Посмотрел на свои руки. Руки были не его. Меньше. Тоньше. Мозолистые, с обломанными ногтями, с въевшейся в кожу чёрной грязью, которую не отмоешь никаким мылом. Он провёл ладонью по лицу — ни щетины. Гладкая кожа, какая бывает в шестнадцать лет. Он потянулся к карману — рефлекс, вбитый годами, достать телефон, проверить уведомления, — но вместо кармана джинсов пальцы нашли грубую холщовую ткань. Штаны на завязках. Без карманов.

— Нет, — сказал Илья вслух.

Голос тоже был не его. Выше. Тоньше. Ломающийся.

— Нет, нет, нет.

Он встал. Босые ноги коснулись ледяного каменного пола. Комната — клетушка три на четыре шага. Табурет. Кружка. Ведро в углу, назначение которого Илья понял не сразу, а когда понял — судорожно сглотнул. На стене — вбитый гвоздь, на гвозде — что-то вроде фартука из толстой кожи. Пахло так, словно в этой комнате умерло и не было похоронено небольшое стадо.

Под подушкой — мятый лист желтоватой бумаги. Илья вытащил его, развернул, поднёс к окну.

Текст был напечатан — не на принтере, а на чём-то вроде примитивного печатного станка, буквы прыгали и плясали. Но шрифт был крупный, читабельный, и каждое слово вбивало в Илью очередной гвоздь паники:

> УКАЗ КАНЦЛЕРА ОБЪЕДИНЁННЫХ ЗЕМЕЛЬ

>

> ОБЯЗАТЕЛЬНЫЙ ЭКЗЕМПЛЯР ДЛЯ КАЖДОГО ПОДДАННОГО

>

> КАК РАСПОЗНАТЬ ДЕМОНА ЗНАНИЙ

>

> Демон Знаний (также: пришелец, гость, подменыш) — опасное существо, принимающее облик обычного человека. Его цель — отравить наш мир запретными знаниями и разрушить установленный порядок.

>

> 12 признаков Демона Знаний:

>

> 1. Странная, неуместная речь. Использование слов, не существующих ни в одном известном наречии.

>

> 2. Незнание базовых обычаев: приветствий, праздников, календаря.

>

> 3. Упоминание ложных божеств (так называемых «брендов»).

>

> 4. Удивление обыденным вещам: огню, лошадям, ручному труду.

>

> 5. Неумение обращаться с простейшими инструментами.

>

> 6. Попытки «улучшить» работающие механизмы без просьбы.

>

> 7. Фантомные жесты: прикосновения к несуществующим предметам на теле или в карманах.

>

> 8. Избыточная чистоплотность или брезгливость.

>

> 9. Неспособность разжечь огонь, оседлать лошадь, заколоть курицу.

>

> 10. Снисходительное отношение к технологиям Ордена Механиков.

>

> 11. Знание фактов, которые не мог знать простой человек.

>

> 12. Необъяснимая тоска и растерянность в первые дни появления.

>

> НАГРАДА ЗА ПОДТВЕРЖДЁННОГО ДЕМОНА ЗНАНИЙ: 1500 ТАЛЕРОВ

>

> Доносите в ближайшее отделение Карантинной службы.

Илья дочитал и медленно опустил лист. Руки тряслись.

Двенадцать из двенадцати. Полное совпадение.

Стук в дверь — громкий, грубый, нетерпеливый.

— Эй! Ты там сдох, что ли?!

Голос был хриплый, как наждак по железу. Дверь затряслась.

— Встал и пошёл работать, дармоед! Кожи сами себя не вымездрят!

Илья спрятал памфлет обратно под подушку, натянул кожаный фартук поверх рубахи (рубаха была из чего-то, что кололо хуже сена) и открыл дверь.

На пороге стоял старик. Широкий, как шкаф, с красным обветренным лицом, бородой цвета грязного снега и маленькими, утонувшими в морщинах глазами. Он был одет в такой же кожаный фартук, только промасленный до черноты, и от него пахло так, словно он ночевал в выгребной яме. Левое ухо старика было заткнуто комком шерсти — то ли от холода, то ли потому что плохо слышал.

— Гаврил? — осторожно сказал Илья, надеясь, что имя хозяина, которое он видел на вывеске мастерской из окна, было именно его.

— Нет, Канцлер Объединённых Земель! — рявкнул старик. — Конечно, Гаврил! Ты что, мозги пропил? Шевелись!

Гаврил развернулся и потопал по узкому коридору. Илья пошёл за ним, стараясь не дышать.

Мастерская располагалась на первом этаже — длинное, низкое помещение с каменным полом, заваленное инструментами, которых Илья не знал, кожами, которых Илья боялся, и чанами с жидкостями, от запаха которых у Ильи слезились глаза.

Гаврил сунул ему в руки скребок — тяжёлый, с изогнутым лезвием — и ткнул пальцем в растянутую на раме шкуру.

— Мездри. И не вздумай опять с мясной стороны скрести, как в прошлый раз.

Илья посмотрел на шкуру. На скребок. На шкуру.

Он понятия не имел, где у шкуры мясная сторона.

Он начал скрести наугад. Через тридцать секунд Гаврил заорал так, что задрожали стены:

— ДА НЕ ОТТУДА! ТЫ ЧТО, ПЕРВЫЙ ДЕНЬ НА СВЕТЕ?!

Технически — да. Именно первый.

К полудню Илья испортил две шкуры, порезал палец, опрокинул чан с зольным щёлоком (едкая жидкость разъела ему сапоги, которых у него и так была одна пара), и чуть не отравился, понюхав содержимое второго чана, который оказался мочевым раствором для дубления.

Гаврил орал непрерывно, но, к счастью, левым ухом почти ничего не слышал. Это значило, что если стоять от него слева и бормотать тихо, старик не разберёт слов. Илья использовал это трижды за утро — когда случайно сказал «блин» (такого ругательства здесь не знали), когда спросил «а где тут туалет?» (слово «туалет» вызвало бы вопросы, если бы Гаврил расслышал), и когда рефлекторно потянулся к карману за телефоном и пробормотал «чёрт, опять забыл зарядить».

После обеда — если месиво из разваренной репы и куска жилистого мяса можно было назвать обедом — Гаврил отправил его за водой. Илья впервые вышел на улицу один.

Нов-Велес открылся перед ним, как декорация к фильму, который никто не захотел бы смотреть.

Узкие улочки, мощённые неровным камнем. Деревянные дома в два-три этажа, с нависающими верхними этажами, так что улица наверху была ýже, чем внизу. Вывески — ржавые жестянки с корявыми буквами и картинками для неграмотных: сапог (сапожник), кренделёк (пекарня), молот (кузница). Запах — навоз, дым, жареный лук и что-то сладковато-гнилостное, о происхождении которого Илья решил не думать. Люди — серые, торопливые, в грубой одежде, с лицами, которые выражали одну из двух эмоций: усталость или подозрительность.

Но были и чужеродные вкрапления.

Вдоль стен домов тянулись трубы — медные, зелёные от патины, кривые, с заклёпками и подтёками припоя. Городская пневмопочта. Время от времени трубы вздрагивали, внутри что-то свистело, и из приёмного раструба на стене почтовой конторы вываливался помятый цилиндр с запиской. Система работала, но с перебоями: пока Илья стоял и смотрел, из трубы вместо цилиндра вылетел клуб сажи и чей-то башмак.

На перекрёстке стояла паровая повозка — громоздкая конструкция из железа, дерева и отчаяния, похожая на помесь телеги и локомотива. Капот был открыт, и трое мастеровых ковырялись в нутре, переругиваясь. Из трубы шёл жидкий пар.

— Давление опять падает!

— Так прокладка же! Я говорил — не суй туда кожу, ставь медь!

— Где я тебе медь возьму?! Ты знаешь, сколько медь стоит?!

Илья остановился. Ему отчаянно хотелось подойти и сказать: ребята, проблема не в прокладке, проблема в том, что ваш котёл слишком маленький для такого объёма цилиндров, нужно пересчитать соотношение...

Стоп. Он даже не инженер. Он фронтенд-разработчик. Откуда он знает про соотношение котла и цилиндров? Он не знает. Он просто знает, что знает слишком мало, чтобы знать, но слишком много, чтобы молчать. Классическая проблема человека, который всю жизнь читал «Пикабу» и смотрел научпоп на «Ютубе».

Он отвернулся от повозки и пошёл дальше. И тут увидел его.

На центральной площади, между фонтаном (неработающим, с мутной зелёной водой) и ратушей (серое каменное здание с часами, которые показывали одновременно три разных времени), стоял агрегат.

Металлический ящик. Примерно метр в высоту. С рычагами по бокам. С прорезью в верхней части. И с чем-то, что безошибочно, невозможно, абсурдно напоминало кнопку выдачи.

Кофейный автомат.

Нет. Не кофейный автомат. Что-то, что выглядело как кофейный автомат в кошмарном сне инженера. Но силуэт, пропорции, расположение элементов — всё кричало: это ловушка для тебя.

Рука потянулась к прорези.

Илья заметил движение краем глаза. На лавке напротив, в тени навеса, сидел человек в тёмном плаще с капюшоном. Он не смотрел на Илью прямо — смотрел вскользь, лениво, как человек, который наблюдает за прохожими от скуки. Но на колене у него лежал открытый блокнот, и в руке был зажат карандаш.

Наблюдатель. Ловушка-приманка.

Рука замерла в воздухе.

Илья увидел, как к агрегату подходят местные: бросают в прорезь мелкую монетку, кланяются, бормочут что-то вроде молитвы и уходят. Это был не автомат. Это был «Алтарь Бога Утренней Бодрости» — так гласила табличка на постаменте. Местный культ, выросший вокруг непонятной штуковины.

Илья медленно опустил руку. Поклонился агрегату. Пробормотал: «Свет тебе, и да пребудет... бодрость». Наблюдатель не шевельнулся.

Илья ушёл с площади на негнущихся ногах. Пот стекал по спине.

Этот город — минное поле. Каждый жест, каждое слово, каждый рефлекс может его убить.

И он один.

Глава 2. «Свет вам, и да пребудет тень»

Три дня Илья выживал методом, который в его прошлой жизни назывался «заткнись и наблюдай». В корпоративном мире это был навык, необходимый новому сотруднику, чтобы не сболтнуть лишнего на первом совещании. Здесь этот навык спасал жизнь.

Он слушал. Запоминал. Повторял.

Приветствие: «Свет вам, и да пребудет тень». Не «здравствуйте», не «добрый день», не «привет» — «Свет вам, и да пребудет тень». Полная форма. Сокращённая — «Свет вам» — допустима между знакомыми. Ответ: «И вам свет, и тень вашему дому». Илья повторял эту формулу про себя раз двести, пока она не впечаталась в мозг.

Валюта: талеры. Медные — мелочь, серебряные — основная, золотые — редкость. Один серебряный талер — примерно дневной заработок подмастерья. Буханка хлеба — три медных. Кружка пива — пять медных. Женщина на ночь — Илья не спрашивал, но по обрывкам разговоров подмастерий из соседней мастерской — от двадцати медных до серебряного, в зависимости от квартала.

Календарь: здесь не было месяцев в привычном смысле. Год делился на восемь «Циклов», каждый из которых назывался по имени одного из Восьми Светочей — полубожественных фигур местной религии. Сейчас шёл Цикл Благого Мрака, четвёртый день третьей десятицы. Илья записал это углём на стене за кроватью и зубрил каждое утро.

На четвёртый день случилась первая серьёзная ошибка.

В мастерскую пришёл клиент — толстый купец в дорогом кафтане с меховой оторочкой. Гаврил ушёл в подвал за готовым заказом, и Илья остался за прилавком один. Купец посмотрел на него оценивающе.

— Ну? — сказал купец.

— Добрый день! — сказал Илья.

Мгновение тишины. Купец прищурился.

— Что ты сказал?

Кровь отхлынула от лица. «Добрый день». Не «Свет вам». Самая базовая ошибка. Четвёртая строка памфлета: «Странная, неуместная речь».

— Я... — Илья судорожно искал выход. — У нас на юге так говорят. В Жёлтых провинциях.

— Ты из Жёлтых провинций?

— Да, — сказал Илья, потому что понятия не имел, что это за место и существует ли оно вообще.

— А-а, — протянул купец, и его лицо разгладилось. — Южане. Странный народ. Мой шурин из Жёлтых, так тот вообще ест с ножа и кланяется луне.

Гаврил вернулся с заказом, купец расплатился и ушёл. Илья простоял за прилавком ещё минуту, сжимая край столешницы побелевшими пальцами. Южанин. Он теперь южанин из Жёлтых провинций. Нужно выяснить, где это, как там говорят и что едят. Желательно до того, как кто-нибудь задаст уточняющий вопрос.

После обеда он отправился на рынок — Гаврил послал за дубильным корьём — и здесь его ждала вторая проблема.

Булочная лавка стояла на углу рыночной площади: приземистая, с вывеской в виде кренделька и с запахом свежего хлеба, от которого у Ильи скрутило желудок (репа и жилистое мясо — не самый сытный рацион). За прилавком стояла женщина лет пятидесяти, широкая, как дверной проём, с мощными руками и лицом, в котором радушие было лишь тонкой оболочкой, под которой шевелилось что-то цепкое и внимательное.

— Свет вам, — сказал Илья. — Хлеб... ковригу, пожалуйста.

— Свет и вам, и тень вашему дому, — ответила женщина, выкладывая хлеб. — Три медных.

Илья полез в кошель. Достал монеты. Пересчитал. Положил на прилавок.

— Рубль сдачи не надо, — сказал он.

И замер.

Булочница замерла тоже. Её глаза — маленькие, острые, как буравчики — впились в его лицо.

— Рубль? — повторила она медленно.

— Рубль — это... у нас на юге так говорят, — выпалил Илья, хватая хлеб. — Значит «спасибо». Рубль вам. Большой рубль. Спасибо, то есть.

— У нас «благо вам» говорят, — сказала булочница, не сводя с него глаз. — Или «да крепнет ваш корень». Но не «рубль». Странное слово.

— Южный диалект, — бросил Илья, уже отступая к двери. — Свет вам.

Он вышел на улицу и почти побежал. За спиной он чувствовал взгляд булочницы, как лазерный прицел между лопаток.

Вечером Гаврил, разжёвывая хлеб беззубым ртом, обронил между делом:

— Видел тебя у Агаты сегодня.

— У кого?

— У булочницы. Агата. — Гаврил отпил из кружки. — Ты с ней поосторожнее.

— А что с ней?

— Она стучит. На всех. Три года назад собственного зятя сдала Карантинным. Сказала — Демон Знаний. Оказался не демон, просто дурак. Но Агата всё равно получила поощрительную премию за бдительность. Двадцать талеров. С тех пор стучит на каждого, кто чихнёт не по уставу. Зять, кстати, до сих пор в тюрьме.

— За что? Он же не демон?

— За нарушение общественного порядка. Ругался, когда его забирали. — Гаврил пожал плечами. — Карантинным без разницы. Была бы голова, а статья найдётся.

Илья лежал на своей сенной подстилке и смотрел в потолок. Агата. Булочница. «Рубль». Она запомнила. Он это видел по её глазам — она не просто запомнила, она уже обдумывала, классифицировала, прикидывала, стоит ли донос полутора тысяч талеров.

Он провалился в сон, полный кошмаров, где булочница гналась за ним по бесконечной рыночной площади, размахивая памфлетом и крича: «Рубль! Он сказал рубль!»

На следующий день, пятый в этом мире, Илья впервые увидел Маргариту.

Это было на том же рынке. Илья покупал корьё для дубления — уже научился произносить это слово без запинки — когда услышал позади себя быстрый, звонкий голос:

— Свет вам, мастер! Какой сегодня день Цикла, не подскажете?

Илья обернулся. Перед торговцем кожами стояла девушка — тонкая, невысокая, с короткими рыжими волосами, торчащими во все стороны, как будто она только что сунула голову в стог сена. На ней была мужская рубаха, подпоясанная кожаным ремнём, штаны — тоже мужские — и тяжёлые сапоги, которые были ей велики на два размера. На поясе болталась чернильница и свёрнутый в трубку блокнот.

Торговец посмотрел на неё с раздражением.

— Четвёртый день третьей десятицы Благого Мрака. Как и вчера был третий. Ты каждый день спрашиваешь, Рита.

— Проверяю, — сказала Рита серьёзно. — Демон Знаний не знает местного календаря. Это второй признак.

— Я не демон, — буркнул торговец. — Я тут тридцать лет торгую.

— Именно это и сказал бы хороший демон, — Рита сделала пометку в блокноте и двинулась дальше.

Она шла по рынку, как инспектор по цеху: останавливалась у каждого второго прилавка, задавала вопросы — «Кто ваш родовой покровитель?», «Как звали первого Канцлера?», «Знаете ли вы, что такое пластик?» — и внимательно следила за реакцией. Большинство торговцев отмахивались или ругались. Некоторые отвечали терпеливо, привыкнув. Один старик погрозил ей палкой.

Рита заметила Илью. Повернула к нему. Её глаза — светло-зелёные, слишком большие для маленького лица — уставились на него с хищным интересом.

— Свет вам. Вы новенький в квартале?

— Свет вам, и да пребудет тень, — ответил Илья, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я подмастерье Гаврила. Из Жёлтых провинций.

— Из Жёлтых? — Рита наклонила голову. — Далеко. Давно здесь?

— С весны.

— Какой сегодня день Цикла?

Слава зубрёжке углём на стене.

— Четвёртый день третьей десятицы Благого Мрака.

— Верно. А кто ваш родовой покровитель?

Илья не знал. Он понятия не имел, что такое «родовой покровитель» и как его определяют. Зубрёжка закончилась.

— А вы что же, — сказал он, — дознаватель Карантинной службы?

Рита расплылась в улыбке. Не доброй — гордой.

— Нет. Но за полтора года я лично помогла поймать троих Демонов Знаний. Один прятался в мясной лавке на Нижней улице. Представляете? Мясник, который не мог зарезать курицу! Девятый признак, очевидный, как день. Второй работал писцом — но путал старое письмо с новым. А третий...

Она рассказывала с таким азартом, с таким жаром, что Илье стало физически холодно. Эта девочка — семнадцать лет, рыжие вихры, сапоги не по размеру — отправила троих людей в место, откуда не возвращаются. И гордилась этим.

— Получила за них в сумме четыре тысячи двести талеров, — закончила Рита. — На новый дом хватит, когда ещё одного поймаю.

Решение пришло мгновенно — как подсказка в интерфейсе. Лучший способ не вызвать подозрений у охотника — притвориться охотником.

— Троих? — Илья изобразил восхищение, и ему даже не пришлось сильно стараться — он действительно был впечатлён. Впечатлён и в ужасе. — Это серьёзно. Я сам давно хотел... присматриваюсь. У нас в Жёлтых провинциях тоже ловили, но там народу мало, демоны редко появляются.

Рита оживилась ещё больше.

— Правда? Вы тоже охотитесь? Подскажите — на что вы обращаете внимание?

— Ну... — Илья мысленно пролистал памфлет, — фантомные жесты. Седьмой признак. Когда человек тянется к чему-то, чего на нём нет.

— Да! — Рита хлопнула себя по колену. — Именно! Мясник всё время щупал правый карман, хотя у него не было карманов. Как будто искал что-то маленькое, плоское, что держат в руке и на что смотрят.

Телефон. Мясник искал телефон.

— Я запомню, — сказал Илья. — Если замечу что-то, сообщу. Свет вам.

— Свет и вам! — Рита помахала рукой и умчалась к следующей жертве.

Илья смотрел ей вслед. Руки, которые за последние пять дней ни разу не потянулись к правому карману — потому что он контролировал каждое движение, каждый жест, каждый рефлекс, — теперь тряслись мелкой дрожью.

Он знал, что Рита будет за ним следить. Не потому что подозревает — потому что следит за всеми. И рано или поздно он ошибётся.

Рубль. Добрый день. Фантомный жест. Каждая ошибка — монетка в копилку. Когда копилка наполнится — полторы тысячи талеров и Цитадель Извлечения.

Вечером, лёжа на сенной подстилке, Илья принял решение. Наблюдать недостаточно. Подражать недостаточно. Ему нужна легенда — настолько безумная, настолько непробиваемая, что ни один охотник не заподозрит в нём человека из мира, где делают красивые кнопки на сайтах.

Ему нужен Гнилой Корень.