Kitabı oxu: «Хочу всё забыть»
© Вадим Никифоров, 2026
ISBN 978-5-0070-9640-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
— Хочу всё забыть!
От Кевина
Лежу на диване. Солнце уже высоко. Каникулы. Я собираюсь на реку, Дженни позвала. Я собираюсь из-за неё. Из радио: «Сегодня шестое июля. Ожидается дождь…» Где-то в Дублине. Над благословенной землёй Коннемары огромное ясное небо и никакого дождя. Что ж, на реку!
— Дженни, Дженни!..
Калитка открыта. Зайти, не зайти? Мы знакомы со вторника, сегодня среда, шестое июля, и кто я такой, чтобы вот так…
— Дженни нету. Ты кто?
Мне не нравятся пьяные.
— Я Кевин. А Дженни…
— Ушла.
— Она обещала на реку пойти.
— Так она и пошла. Не с тобой, — усмехнулся, икнул и пошёл. Неприятный мужчина. Дженни отец?
На реке. Брызги, визги, велосипеды вповалку, одежда разбросана. Дженни — в центре событий.
— Кевин! Давай к нам!
Не знаю. Я городской и несмелый. Я не знаю ребят, что купаются с Дженни.
— Давай!
Забежал. Прямо в футболке и шортах. Бледное тело, худые ключицы — не стоит показывать. В школе дразнили, не хватало, чтоб здесь.
— Ты в одежде? Крутой! — парень толкнул, я ответил, мы заборолись, нырнули, и под водой расцепились. Я вынырнул. Воздух! Вокруг все смеются. Всем хорошо. Мне тоже.
А Дженни красивая. Велосипеды у всех, кроме меня. Я на багажнике Дженни. Платье в горошек, спина, две косички. Красивая, очень. Я очень рад, что приехал на эти каникулы. Мог бы торчать в скучном Дублине, смотреть телевизор, шерстить библиотеки в поисках книг, что ещё не прочитаны. Я книжный мальчик. Но не в Коннемаре.
— Приехали. Дальше пешком. Или зайдёшь?
Вот так так. А в романах мы бы долго держались за ручки, а на новом этапе непростых отношений она пригласила домой в следующий вторник. И я бы готовился.
— Ну?
— Да, конечно.
— Скажите, какой!
Дом у Дженни разорван на две половины. Одна — папы Дженни, где пахнет окурками, грязным бельём и тяжёлыми мыслями. А другая — для Дженни. Там просто, уютно, есть несколько книжек, цветы на подоконнике. Скромно и здорово.
— Чего там вот так?
— А… — у Дженни улыбка вернулась. Пока были на половине отца, она хмурилась.
— Он ругает тебя?
— Ты дурак?
Я дурак. Что я лезу?! Сам испытал.
***
Папа с мамой расстались интеллигентно. Он завёл себе женщину и однажды признался, что больше не может так жить.
— Я понимаю, — мама сидела на табуреточке, грела ладони между коленок, плечи опущены, волосы в шишечку. Бедная женщина-библиотекарь. Где её жизнь пошла не туда?
Сидел за романом. И щит Стивенсона меня защищал от проблем. Но я слушал.
— Пока.
— Ну пока.
— Заходи.
— Может быть.
Вот и всё. Заходил, заносил какие-то деньги. Однажды игрушку купил — экскаватор. Так и лежит под кроватью в коробке. Не будем об этом.
***
А Дженни сказала: — Зажмурься!
Зажмурился. Что-то гремело, на кого-то ворчала.
— Отжмурься!
— Это скрипка?
— А то! Мамина.
— И ты умеешь?
— Ну да…
Чуть получше волынки. То есть вообще непонятно, это так и положено или набор мерзких звуков.
— Ну вот.
— Ужас!
— Честный. Люблю.
Честных вообще? Или меня за то, что я честный? Или скрипку свою? Шёл в смятении. Так же пишут в романах?
Дома бабушка. Скалка, вопрос: «Где ты шлялся?»
Она не отлупит. Она меня любит. Когда приезжала к нам в Дублин, всегда баловала.
— Я на речку ходил…
— А сказать?
Отлупила. Не больно, обидно. Лежу, фантазирую, что вот, пострадал за любовь. Глупость, конечно, но утешает.
Проснулся от счастья. Оно накатило: «Вставай, пропустишь четверг!» Подскочил. Также солнце и двор за окном, на котором четыре козы, кот, ворона на дереве. Бабушка что-то копает в своём огороде, едет автобус из Дублина, но всё по-другому. Я счастлив.
Есть два состояния: счастлив, несчастлив. А эти: нормально, пойдёт, всё в порядке — несчастье. Прямо слитно. Оно.
Как же я жил до тебя, моё счастье? Сколько прочитано книг, сколько времени съел экран телевизора, глупая школа, попытки себе доказать, что у меня всё нормально, а другие ребята смеются, играют, дерутся — потому что они дураки ненормальные. А я-то нормальный.
Так вот. Я был ненормальный.
***
— Дженни ушла, — папа Дженни лежит на диване, в зубах сигарета, из кармана бутылка торчит, укрылся журналом, на котором написано «Лайф».
Я стою на пороге, вписался лицом в паутину табачного марева, и мне неприятно.
— На реку ушла?
— Я не знаю…
Проверил везде: на реке, на остановке автобуса, в магазинчике, в церкви, в отделении почты, в полицейском участке.
— В паб загляни, — мне сказали в полиции. Добрые люди. В Дублине вряд ли бы что-то сказали вообще.
Заглянул. Вот она! Кружка Гиннесса. Стопочка виски.
— Ты чё? Ты чё, пьёшь?
Так у нас говорила соседка. Она из деревни, из большей глуши, чем Коннемара, и «чё» — её форма защиты. Чокнешь, и сразу понятно: опасен, неуправляем, не то что дрищи городские. Её выражение — «дрищ».
— Да вот думаю. Папа же пьёт, чем я хуже?
— Да кто тебе дал эту дрянь?
— Тут стояло. Я только попробую.
— Дженни, не надо!
Хлебнула из кружки, поморщилась. Хлопнула стопочку.
— Нет!..
— Поздно, поздно…
И появляется, видимо, бармен:
— Так-так, вот и закуска. А это… а где моё виски?
— «Мой» надо правильно, — Дженни глядит очень дерзко. Это виски подействовал.
— Я его выпила!
— Дженни, ты дура? Отцу всё скажу!
— Говори! Хоть какая-то польза!
***
— Он мой дядя? — Дженни рвало за кустами, я сторожил, чтобы никто не мешал.
— По папе. Вместо того чтобы помочь, наливает ему…
— А где твоя мама?
Ну вот, всё испортил. Дженни не рвёт. Дженни злится. Бреду виновато за ней. Извиняюсь.
— Дженни, прости. Я нечаянно…
— Всё в этом мире нечаянно! Хоть бы что-то намеренно!
Мама Дженни сказала, что уезжает в Америку. Но скоро вернётся. Скоро ещё не прошло.
— Три года, одиннадцать месяцев и четырнадцать дней! Что там в Америке мёдом намазано?!
— Я не знаю…
Я ездил на поезде в Ольстер, следующим летом отец обещал меня в Англию, откуда его новая пассия, но это ещё под вопросом, мама сказала. А в Америке не был.
— Может, там ей понравилось…
— А я? А мой папа?
Молчу. Что тут сказать. Мне-то проще. Вот мой отец, вот его новая женщина, но он меня любит, хоть и стесняется этого. Я ему мщу за несчастную маму, но скоро прощу. И это скоро наступит скорее, чем Дженни.
— В церковь пошли!
Я не спорю. За ней — хоть куда.
— Заходи и иди вон дотуда!
Иду меж рядов. Мне прямо в алтарь или раньше остановиться?
— Стой вон там!
Встал.
— Зажмурься!
Зажмурился.
— Всё, открывай!
Открываю глаза. Дженни идёт к алтарю в венке из ромашек, кусок мешковины — фата, очень торжественна. Встала рядом.
— Эх, священника нет. Ладно, давай, ты за священника.
— А что говорить?
— Согласна ли ты, Дженни О’Галахер…
— Согласна ли ты, Дженни О’Галахер…
— Взять в мужья Кевина. Ну? Какая фамилия?
— Флаэрти…
— Фу, пусть будет моя!
— Пусть будет твоя…
— Я согласна. А ты?
— Я согласен.
И мы поженились. На одиннадцать лет, но это не значит почти ничего, кроме того, что мы будем жить с пониманием, что мы есть друг у друга. Это так здорово. Папы и мамы, и бабушки, учителя, как-то люди на улице, даже друзья — это чужие. А мы есть друг у друга. И Бог обещал, что это навечно. Мы специально нашли это в библии.
— Сказано там, там всё как братья и сестры. Будем мне братом? Там?
— Буду.
Я буду всем. Я не знаю, что ещё сделать для Дженни.
***
Каникулы вышли в тираж, 31 августа — выигрыш. Кому повезло, остаётся в деревне, просто надо ходить ещё в школу, но это несложно, когда за окном вся Коннемара, а кто проиграл — отправляется в Дублин.
— Мама приехала! Кевин, ты где?
Я в сарае, сижу за козой и делаю вид, что я свой. Коза недовольна, какой же я свой, но не выдаёт меня. Я никуда не поеду. К чёрту Дублин! Я остаюсь!
***
Я уезжаю. В душном салоне, набитом крестьянами, курами, козами, я и мама — два серых пятна. Она — потому что из Дублина только что, я — потому что покойник почти.
