Kitabı oxu: «Хорошо, что он вернулся»

© Айгуль Дюсенбаевна Альжаксина, 2026

ISBN 978-5-0071-0361-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Айгуль Альжаксина
Хорошо, что он вернулся

Аннотация: Эта книга-память о тех, кто жил на этой земле, верил, любил, рожал детей, сеял хлеб и защищал свой дом. Прототипом героев стали реальные люди — Амерхан и Салиха Сарбасовы, жившие в маленькой деревне Озерки, расположенной на берегу реки Чарыш в Шипуновском районе РФ. Книга вместила небольшой отрезок жизни — зарождения семьи, ее становление, испытания и победы.

Мария Омар — казахстанская писательница, автор бестселлера «Мед и немного полыни»:

Что испытали наши бабушки и дедушки, и как им хватило сил выжить, чтобы продолжить род, чтобы мы родились? Каждый раз, когда читаю и слышу семейные истории, я размышляю об этом.

Эта книга написана о, казалось бы, обычных людях с обычной для своего времени судьбой. Они верили в то, во что многие из нас уже не верят. Делали то, что кажется нам непосильным. И, оставаясь мужьями и женами, отцами и матерями, сестрами и братьями, на самом деле были героями.

И если хоть кто-то сегодня прочитает их историю и прочувствует ее сердцем, о чем-то задумается, значит, цепочка чего-то важного и человечного не прервется.

Предисловие

Хорошо, что он вернулся, дед мой с той далекой, страшной кровопролитной войны. Вернулся, отшагав тысячи километров по своей земле, окропляя ее кровью, и по чужой, чтобы очистить ее от нечисти, присвоившей себе право казнить или миловать. Шел и шел все дальше и дальше от дома, закинув скатку на плечо, с думами о родных, которых оставил дома. Шел с надеждой на победу и скорое возвращение домой. И вернулся…

Очень долго мы искали данные о нем в различных военных документах, в списках героев войны, в списках награжденных, и нашли совершенно случайно, добавив две буквы к имени. Красноармеец Сарбасов Амерхан Назарович превратился в военных документах в Амерканда.

Его история началась с голодных 30-х годов, когда он, прихватив молодую жену, ушел, куда глаза глядят, туда, где было сытно. Землей, давшей приют, стал для них Алтай. Они оглянулись и поняли, что приютили их русские люди, так и стали жить — одна казахская семья в окружении русских соседей. Видя неумение казашки сажать огород, ухаживать за ним, соседки начали учить ее. Дед стал работать в колхозе, а бабушка растила детей — дочку и сына, выращивая овощи и общаясь с односельчанами, при этом не говоря по-русски.

Война пришла в дома мирных людей, ломая привычный уклад и принеся горе. Мужчины, как и во все времена, встали на защиту своей земли, а женщины заняли их места. Моя бабушка Салиха, оставив маленьких детей дома, села в кабину трактора.

Каждый вечер она приходила домой и видела глаза голодных ребятишек. Тогда она закрывала плотнее занавески на окнах, делала детям знак: молчок! И… высыпала из сапога зернышки пшеницы. Этим и спасались — самой вкусной едой была, конечно, каша, если находилась хоть капля молока. Однажды, идя с поля домой, и привычным движением обдирая колоски, услышала за спиной голос бригадира. Он заставил ее разуться и шепотом начал кричал:

— Ты понимаешь, что ты делаешь? Тебя расстрелять могут и меня вместе с тобой по законам военного времени. Никому не рассказывай и больше такого не делай, если не хочешь осиротить своих детей.

Покивала покорно и… продолжила собирать колоски, спасавшие семью от голода.

Но не только от голода могла умереть моя бабушка, тяжелый труд и неумение управлять трактором чуть не стали причиной беды. Однажды из-за искры загорелся трактор, она выскочила из кабины, когда на ней уже полыхала одежда. Ожоги были ужасные, она каталась по земле и кричала от боли. Одна в огромном пшеничном поле рядом с горящим трактором. Отлежавшись, с обожженными руками пошла она в село. Был суд, но благодаря механику, убедившему суд в том, что трактор был неисправен, бабушку оставили в покое.

И еще четыре долгих года войны работала она на полях и фермах колхоза.

А в это время дед мой шагал по пыльным дорогам войны, уверенный, что к осени разобьют фашистов и он вернется к детям своим и жене. И не знал он, обычный колхозник, что ждут его и подвиги, и поражения.

Попал он в действующую армию жарким июлем 1941 года, было ему 29 лет. Как он стал связистом, история о том умалчивает, не нашлось архивных документов, но, как говорят фронтовики, война всему научит. Так и стал мой дед связистом минометной роты Первого стрелкового батальона 1315 стрелкового полка 173 Оршанской дивизии. Так всю войну — то ползком, то пешком, но прошел, выстоял.

Многие километры мерял землю сапогами дед мой. Увидел и Москву, представшую перед ним не безоблачно-сияющей, как рисовалось в той далекой, мирной жизни, а насторожившейся, ощетинившейся и собравшейся перед грозными временами. Побывал и в Беларуси, и в Украине. А пока шел, налаживая связь, достал-таки фашист его пулей. Приполз дед в землянку, нога онемела, сапог полон крови. И выпал ему солдатский отпуск — отправили в госпиталь, дали дух перевести от свиста пуль и снарядов. Подлечившись, пошел догонять своих товарищей, и вновь потянулись фронтовые дороги, вновь их убивали, но так и не смогли убить.

Второе ранение было куда как серьезнее — контузия и ранение головы. На этот раз провалялся дед в госпитале долго. А пока лежал на чистых простынях, вспоминал тот бой, участие в котором назвали потом подвигом.

Из документа: «В боях по уничтожению окружной группировки противника под городом Минск, он проявил себя смелым, храбрым воином, уничтожил один ручной пулемет противника, убил 8 немецких солдат и 4-х немцев взял в плен. Достоин награждения правительственной наградой орденом «Красная звезда».

За личный подвиг военное руководство наградило его более высокой наградой — орденом Славы III степени.

Из документов: В ходе Белорусской наступательной операции («Операция Багратион»), 173 стрелковая Оршанская дивизия в составе 71 стрелкового корпуса 31 армии 3 Белорусского фронта отличилась в боях за освобождение города Минска, за что была удостоена ордена Красного знамени, а ее стрелковые полки -1311 стрелковый полк, 1313 стрелковый полк, 1315 стрелковый полк получили почетные наименования «Минский».

В марте 1945 года его дивизия в составе Белорусского фронта участвовала в боях на Земландском полуострове. В приказе личный состав дивизии за отличные боевые действия получил благодарность Верховного Главнокомандующего.

Но на этом война для моего деда не закончилась. 9 мая Великую Победу он встретил в Кенигсберге. Затем была долгая война в Чехословакии, где фашисты еще поднимали голову. И лишь в начале 1946 года он вернулся домой. А в 1949 году родилась моя мама, которая дала жизнь мне, а я своим детям. Хорошо, что он вернулся…

Саида стоит у калитки и смотрит вдаль. «Скрип-скрип, скрип-скрип», — стонет калитка. Уставшими руками Саида, полусогнувшись, пытается ее выровнять, однако та, при малейшем порыве ветра заваливается вновь, своим скрипом пытаясь разбудить маленькое село, спрятанное между вековыми деревьями. «Қайдасың, сүйіктім? Бұл сұм соғыс бітті, ал сен әлі бармайсың»¹ шепчут ее губы.

Саида

Саида, по привычке откинув косы за спину, смущенно улыбнулась. Этот парень, каждый вечер стороживший ее у старого тополя, тревожил и смущал. «Қандай әдемі жігіт»², — думала она. Он ей приглянулся: высокий и белолицый, крепко сложенный, с длинными крепкими руками, Амир нравился многим девушкам. Его внимания добивались даже молодухи, украдкой бросавшие на него взгляд, а он как будто и не замечал никого. Его сердце было равнодушно к чарам всех красавиц. Дочь муллы Алима — самая богатая невеста аула, не раз подговаривала свою женгей³ привести парня на сауық кеш⁴. Саму-то отец не отпускал в это «скопище развратников и богохульников», как называл он собрания молодых коммунистов и двух комсомольцев, принятых на общем собрании. Одним из этих принятых был Амир. А папаша Алимы при этом еще и плевался во все стороны, проклиная и новую власть, и этих голодранцев, которые стали теперь бастыками⁵. Алима, конечно, боялась ослушаться отца, однако попыток захомутать такого парня не оставляла. Да что там Алима, даже токал⁶ старого Толена, красавица Айганым, выданная замуж против воли и терпевшая унижения от бәйбіше⁷, злобной Қарағыз, старалась почаще попадаться на глаза красивому парню. Однако ни Алима, ни Айганым ни разу не всколыхнули в душе Амира волнения, которое он испытал однажды, когда увидел Саиду,

несущую полные ведра воды из колодца. Конечно, он видел ее и раньше. Они росли вместе, не раз участвовали в общих играх и один раз маленькая Саида даже получила пару тумаков от Амира, который в азарте игры не рассчитал силу удара. Она убежала за сарай и там долго и тихо плакала, размазывая по пыльному лицу слезы, оставлявшие на румяных щечках грязные разводы. Однако не было в сердце маленькой девочки долгой обиды, а тем более мести, она росла, помня слова мамы, которая учила дочку быть милосердной. «Қызым, билік адамды қорлау емес, көтеру. Міне, бұл жерде күш пен мейірімділік жатыр»⁸, — говорила она. Помня слова мамы, она старалась быть хорошим человеком, быть приветливой со старшими, не обижать младших и делать добро.

И вот однажды майский чудесный день принес ей любовь. Она это сразу почувствовала. Как-то вдруг резко и быстро забилось ее сердечко, как-то сразу и вдруг выглянуло солнышко и стало радостно так, что захотелось закричать в полную силу и пуститься бегом по просыпающейся степи, которая и пахла по-новому, и звучала всеми песнями весны.

— Не болды, қызым? Неге сонша тыныссыз қалдың? Біреу сені қуып келді ме? Мен барлық суды шашыратып жібердім, қайтадан құдыққа баруым керек⁹, — встретил ее ласковый голос отца.

— Жоқ, әке, бәрі жақсы. Мен жай ғана жылдам жүрдім¹⁰, — быстро нашлась с ответом девушка.

Ее седой, как лунь, отец понимающе улыбнулся и смущенно кашлянул в бороду. Смерть матери Саиды подкосила его. И хотя он мог, как многие другие, погоревав с годик, жениться на другой, Дюсенбай не допускал даже мыслей о том, чтобы привести в дом чужую женщину. Тем более, что помимо старшей 15-летней Саиды у него подрастали 7-летний Ахметбек и 5-летний Ерсын. Как-то они воспримут женитьбу отца? Пока же справлялись сами. «Дочка стала настоящей хозяйкой, и за младшими присмотрит, и помоет, и накормит, и, где надо, отругает, и дома — чистота и порядок». Доставалось ей, конечно, но она не жаловалась, махнет только ресницами, перекинет косы за спину и пошла целый день крутиться. Да еще вот надумала грамоте учиться, бегает в сельсовет, где молодые парни всех обучают. Ох не нравится это Дюсенбаю, дочка у него молодая, не дай Аллах случится что-нибудь нехорошее. Что люди-то скажут? А скажут, что вот, мол, недоглядел старый, надо было ему новую мамку деткам привести, глядишь, не было бы позора. Да что люди… главное, чтобы его звездочку никто не обидел. Вот так думал Дюсенбай, сидя долгими вечерами перед домом на завалинке. И тогда-то и приметил он того самого парнишку, что облюбовал себе местечко под тополем. Долго вглядывался в еле угадываемый силуэт, пока не признал. «Ба, да это же сынок Назара, Амир! Ну-ну, пусть сладится у них, вторую неделю под тополем сидит, на степь глядит, а сам нет-нет, да и запустит глаза в наш двор. Знаем-знаем, сами молодыми были, тоже на степь любовались», — кхекает про себя Дюсенбай.

Амир

В середине мая сильно заболел Ахметбек. Рауза-апай, дочка старой Магрипы, которая всех в окрестности лечила травами и заговорами, осмотрев парнишку, развела руками:

— Нет, мои дорогие, ничем помочь вам не могу, оспа это или еще что пострашнее, в город надо, да поскорее, там умные головы сидят, они смогут спасти мальчонку, только поторопитесь.

С тем и ушла, подсказав попросить помощи у этих «кяфиров»¹¹, что в клубе день и ночь заседают. Побежал старый Дюсенбай за помощью, пока бежал, ногу о корягу ударил. Залетел в домик Алмазбек-бая, который после бегства хозяина для аульской молодежи стал клубом, закричал:

— Помогите, ребята, мальца в райцентр надо доставить, в больницу, плохо совсем пацану, боюсь помрет.

А в комнате один лишь Амир. Еле понял, чего хочет от него Дюсенбай. Вскочил в седло лошади, едва успел Дюсенбай освободить ее от пут, и, хлестнув камчей, поскакал к его дому.

Рывком рванул на себя хлипкую дверь. Саида, растрепанная и зареванная, что-то тихо шептала братишке, вытирая тому лоб. Ребенок был похож на тряпичную куклу, худое от недоедания личико было красным и потным, волосики прилипли ко лбу, а ручки висели плетьми.

— Одень его потеплее, — велел Амир, — да воды не забудь, вдруг в дороге пить захочет. Да поторопись ты, — прикрикнул он на замешкавшуюся девушку. — Времени же нет совсем, не дай Аллах не довезем, — сказал уже спокойнее.

Саида вскинулась, начала торопливо натягивать на братишку зипун, который по очереди носили все дети семьи. Рука застряла в рукаве, и Амир, покосившись на девушку, взял ребенка на руки, запеленав в какие-то тряпки.

— Так доедем, — сказал он.

Сел в седло и поскакал галопом. А до райцентра верст двадцать, да еще маленькая речушка, которую летом спокойно может перейти курица, в эту весну растеклась на многие километры, и, хотя земля уже подсохла, осклизлые проплешины еще попадались. Лошадь иногда скользила, чудом не падала, удерживая седоков. Тут послышался вой волков. Вдали вспыхнули недобрые огоньки голодных глаз. Худо бы пришлось Амиру, если бы не встретился на пути караван из трех нагруженных подвод. За последней плелась, спотыкаясь в темноте, верблюдица. Остановились, поговорили. Оказалось, из соседнего аула едут в большой город на кыз-узату¹², везут с собой подарки. Решили продать верблюдицу в райцентре, приодеться и купить кое-что домой. Хотел распрощаться с ними Амир, да одна из женщин, приняв у него из рук ребенка, сказала:

— Қарағым-ай¹³, да как ты с таким маленьким по степи, страшно нынче. У нас ружье припрятано, пусть мальчонка поедет на телеге, я его сейчас оботру и полечу, как смогу, глядишь, и отстанет хворь. Вон слышишь? Еще волки кинутся на тебя, да и конь твой заморенный. Давай с нами.

Несмотря на то, что караван двигался медленно, Амир согласился ехать с ними.

Долгая размеренная дорога и забота женщины, что-то постоянно нашептывающей, убаюкала мальчонку, и Амир совсем успокоился.

Добравшись до города, они с трудом нашли больницу. Более часа сидел он с маленьким Ахметбеком на руках, баюкая мальчика. Появившийся врач не торопясь осмотрел пациента и вынес вердикт:

— Оспа это. Вовремя спохватились. Сейчас главное температуру сбить и немедленно начать лечение. Оставляйте мальчонку, приедете за ним через недельку. Даст Бог, оклемается.

С тем и уехал Амир домой.

Спустя время он поехал за Ахметбеком. Дюсенбай старый, да и лошади у него нет, а Амира кобыла норовистая, только его и слушается. Отправить же Саиду вообще было немыслимо, девушка одна в степи, лихих людей хватает, да и сможет ли она управиться с норовистой Рыжухой и еще не вполне здоровым мальцом. Вот и пришлось Амиру тащиться ни свет ни заря в райцентр.

Ахметбек порадовал. Сияя черными глазами, встретил он парня уже выздоровевшим. Правда, еще проглядывал лихорадочный румянец на щечках малыша, но в целом вид был неплох.

— Ого, батыр, да я смотрю ты уже молодцом. Дорогу-то осилишь? Если нет, то положу тебя поперек седла и, как девушку, которую своровали, повезу домой, — смеясь, предложил он.

Быстро-быстро замотав головой, пацан счастливо рассмеялся и протянул руки Амиру.

— Погоди-ка, сейчас я с доктором поговорю и поедем, — сказал Амир.

Получив рекомендации и лекарства, они тронулись в обратный путь.

Спустя годы уже подросший Ахметбек сказал Амиру:

— А ведь ты спас меня тогда. Я слышал, как врач говорил, что, если бы ты меня вовремя не привез, я бы мог умереть. Спасибо тебе, аға¹⁴, — и протянул крепкую руку своему спасителю.

А маленького Ерсына не удалось уберечь, он стал первой жертвой ашаршылықа¹⁵.

Амир

«Касымхан правильно сделал, что оставил овцу. У него жена беременна, ей мясо нужно есть. А они теперь его судят за укрывательство. Да и я тоже хорош. Все проголосовали за то, чтобы исключить его из комсомола, а я промолчал. Трус, подлец», — так думал Амир, направляясь ранним утром к своему другу Касымхану, чтобы объяснить ему свой поступок. Он сам еще не знал, как будет объясняться, но знал одно: разговор должен состояться. Подходя к дому Касыма, как называли его товарищи, он увидел подводу и толпу, состоящую из солдат. Внутри дома было шумно, что-то кричала Айбала сиплым от плача голосом.

— Куда? — фальцетом выкрикнул солдат, он был настолько юн, что его лицо было сплошь усыпано прыщами.

Он воинственно выставил винтовку на подошедшего Амира и вновь выкрикнул:

— Куда? Стоять!

— Да я к другу пришел, активист я здешний, а что здесь….

И осекся, увидев, как связанного Касымхана вывели двое солдат. Амир рванул было к другу, но путь ему преградили.

— Но, не балуй, — сказал ему русский бородатый парень. — Не видишь разве, имущество кулаков реквизируем. А ты кто такой есть?

Касымхан поднял голову и придушенным шепотом попросил:

— Амир, забери Айбалу пока к себе, я приеду скоро.

— Как же, приедет он, — засмеялся еще один. — Сначала прячут от народа добро, потом возмущаются, что мы к ногтю их. Сказано, коллективизация, значит, не мешай, а лучше помоги, выяви укрывателя, а они вишь, свое кидаются прятать.

— Да не прятал он ничего. Все отдал. Сам привел скотину, одну только овцу оставил, жена у него беременная, вот-вот разродится, хотел заколоть ее для бульона, чтобы молоко не пропало. Чтобы ребенка можно было выкормить. А так-то он наш, комсомолец, мы ему сами рекомендацию давали, вместе в райком ездили, — зачастил Амир, однако бородатый перебил его.

— Вот-вот, надо всех проверить, кто вас таких в комсомол принимал, да рекомендации давал. Врага под собственным носом проглядели. А ну, отойди, да бабу евойную заткни, орет, как по покойнику. Если, не виноват, разберемся и выпустим, а если виновен, значит, отвечать будет перед нашим пролетарским судом, — сказал бородач и сделал знак остальным забирать Касымхана.

Так вместе со злосчастной овцой его увезли на телеге в райцентр. Дальнейшая судьба его неизвестна, то ли он, как и миллионы других незаслуженно осужденных, безвинных погиб на бескрайных просторах Севера от холода и непосильной работы, то ли, даже не доехав до места ссылки, скончался в районной тюрьме, из которой каждый день вывозили на телеге покойников, неприкрытых и бесприютных даже в смерти.

Айбалу же, потерявшую сознание, Амир принес в свой дом, и соседка Нагиша-апа долго приводила ее в чувство, отпаивая горячим отваром каких-то трав, в целебную силу которых верили все аулчане.

Саида

Вскоре весть о том, что Касымхана забрали в тюрьму, а Амир женился на его жене, заведя ее в дом и открыто ночуя с ней, не боясь людского осуждения, достигла ушей Саиды. Ее душу наполнила горечь обмана и разочарования. Она долго стояла под темным безлунным небом и тихо стонала, оплакивая свою первую, так и не состоявшуюся любовь. Вытерев слезы и вдохнув холодный осенний воздух, она вернулась домой. Домашние были радостно-возбуждены, причина такого состояния выяснилась скоро.

— Вот, гость пришел, — сказал, сияя глазами Дюсенбай, — по твою душу, доченька.

Амир встал и, нервно одергивая пиджак, глядя в глаза неподвижно стоявшей на пороге девушки, рубанул:

— В общем это, я к тебе. Свататься. Прошу тебя стать моей женой.

— Ойбай, все традиции забыли. Как же так? Ты же должен был сначала сватов заслать, потом с девушкой встретиться, меня спросить, а уж потом и той организовать, — запричитал старик.

— Я комсомолец, — твердо сказал Амир, — да и сирота к тому же. Вы же знаете, аға, нет у меня никого, а к Саиде, я слышал, сваты приезжали из соседнего аула. Вот я и решил сам себя сосватать. Ну, так что? — повернулся он к безмолвной девушке.

— Согласна я, — также твердо глядя в глаза молодому человеку сказала она.

Под шумный галдеж братьев и бормотание старика, молодые вышли из домика и, впервые взявшись за руки, направились к реке.

— У тебя, говорят, Айбала живет? — несмело спросила Саида.

— Разве мог я бросить бедняжку одну в таком состоянии? Ведь она вне себя от горя была. Вот я и забрал ее на время к себе. А сегодня за ней приехали родственники и увезли в свой аул. А ты отказала тем сватам, что приезжали к тебе свататься?

— Да, мне не понравился жених.

— А я?

— А ты нравишься, — застенчиво прикрывая ладошкой рот, тихо произнесла она.

— Я люблю тебя, — прозвучали наконец-то самые важные и долгожданные для любого человека слова.

— И я, — ответила смущенно она.

Хотелось бы им отметить свое решение большим тоем, как некогда и их родители. Тогда бы поставили в степи отдельную белоснежную юрту. Мужчины свежевали бы скотину, откормленную для тоя, а женщины хлопотали у казанов и самоваров. Детвора носилась бы с криками по округе, выглядывая караван невесты. Степенные старики проходили бы на төр¹⁶ и долго бы пили чай со свежими баурсаками и каймаком, вели бы неспешные разговоры, обсуждая дела и вспоминая прожитое.

Амир

Не до тоя сегодня в степи. Сотни и тысячи голодных людей брели куда глаза глядят в поисках съестного. Съели весь немногочисленный скот, оставшийся после реквизиции. Что не зарезали и не спрятали, забрали солдаты продовольственных отрядов. Продразверстка иной раз забирала даже только что приготовленную детям кашу в казане. И долго еще в разоренной юрте пахло такой близкой, но уже призрачной едой. Голод был страшный. Ели даже останки животных, похороненных в скотомогильниках. Они были разрыты и смрадный дух поднимался от них, сея ужас и панику. Среди этого смрада оголодавшие люди различали тонкий едва уловимый запах еды, и эта тонкая струйка запаха, всего лишь запаха пищи, вела этих несчастных к страшным ямам. Многие там и оставались, напихавшись темной вонючей жижей.

Небезопасно стало путнику одному в степи, некоторые отчаявшиеся стали настоящими волками, выслеживающими свою добычу на дорогах. Нередко пропадали такие путники и лишь обглоданные косточки доставались степным волкам. Обезумевшие от голода люди продавали детей своих за четвертинку хлеба или жменьку пшеницы. Дети в некоторых семьях вдруг из родительской гордости и радости превратились в обузу и лишний рот. Если кому и повезло оставить детей в детском доме, то мука горькая ждала там несчастных. Они умирали там толпами, и их тела усеивали полы детского дома, а у живых сил не было вынести их.

Все это своими глазами увидел Амир. Приехав по делам в райком комсомола, здание которого примыкало к небольшому скверику, он пошел по ранее тенистым аллеям, но, прежде чем увидеть людскую копошащуюся массу на земле, он увидел деревья. Обглоданные до самой кроны, деревья стояли страшными скелетами и сквозь них пробивалось равнодушное солнце. А зачем послышался шепот-стон:

— Хлебушка, кусочек.

— Аға, дай поесть.

— Баурым¹⁷, не оставь умирать!

— Ойбай, где ты Аллах? Почему допускаешь такие страдания? Нет у меня ничего. Возьми его, возьми, — в гуле бормотания вскричала молодая женщина, истощенная донельзя. В руках она держала скелетик младенца, голое пузико которого шариком возвышалось над телом. — На, на, Аллах, забери. Не могу я смотреть на это. Не могу-у-у. Зачем ты позволил ему родиться? Забери, и меня забери, забери, не мучай.

И столько боли и отчаяния было в этом крике, столько звериного хрипа, что не могло человеческое сердце вместить в себя всего этого, не могли человеческие уши спокойно слышать этого.

От этого крика бегом, бегом, чтобы не слышать и не видеть. Заткнуть уши, закрыть глаза. Съеденная утром краюха хлеба плотным комом встала в желудке и, едва забежав за угол, Амир с утробным звуком исторг из себя съеденное, пытаясь выплеснуть всю эту непереносимую картину. Он долго стоял, приходя в себя, пытаясь унять бешенное сердцебиение. В голове крутились картинки: старенькая әже¹⁸ без головного убора, да даже умирая, она бы не сняла векового патриархального кимешека¹⁹ с головы, мальчишка, держащий за ноги аксакала, просящего милостыню для внука, мужчина, который был похож на страшного дурачка, у которого большая несоразмерно раздутая голова и тоненькие ножки и хрип, бормотание, шепот и крик женщины.

«За что? За что? За что? — думал он, прижимая ладони к вискам. — Как случилось это? Почему допустили? Кто виноват?».

Не было ответа ни у властей, ни у Всевышнего.

Обратно шел он по голой, обезлюдевшей степи, думая горькую думу свою. Несколько дней назад похоронили они маленького Ерсына, братишку Саиды. Дюсенбай не смог им помочь, лежал, закрывшись бешметом²⁰. Втроем с более крепким Ахметбеком выкопали неглубокую яму и опустили тельце мальчонки в саване в землю. Прочитав молитву, взяли под руки вдруг обессилившую Саиду, побрели домой. И вот тогда-то в доме Дюсенбая впервые прозвучало:

— Надо уезжать.

Нелегко дались старику эти слова. Он здесь родился, на этой земле познал счастье быть мужем, а затем и отцом, здесь он поднимал своих детей и надеялся, что будет стареть здесь, окруженный детьми и внуками, а также теми стариками, что прошли эту жизнь с ним вместе. Но понимал он, что, отдав земле своего младшенького, может отдать и остальных детей, если не сделает что-нибудь.

Сегодня и Амир решил, что выход только один — идти туда, где есть еда. И еще одна мысль не давала покоя. Если коллективизация, о пользе которой трубили на всех собраниях, которая должна была принести процветание обществу, на поверку оказалась причиной голода и разорения, то зачем она вообще затевалась. Кто лгал? Те, кто начинал эту кампанию, или те, кто исполнял? Если последние, то они должны понести заслуженное наказание. Тогда необходимо срочно предпринимать меры по разрешению вопроса. Ну, а если первые, то это вообще страшно. Страшно даже подумать об истинных намерениях этих людей, а уж если додумывать, то как же теперь жить с этими мыслями? Как быть со своей, перекроенной по новому лекалу, жизнью? Как быть с идеями и идеалами? Кому и в кого верить, наконец-то? Если же идти по намеченному пути, то как смотреть в глаза Саиде, потерявшей братишку, или в глаза обездоленного Сагинтая, у которого из шести ребятишек не осталось никого, или в глаза сына Касымхана, выгнанного из разоренного дома? Как быть со своей совестью?

На небольшом семейном совете решили трогаться вчетвером и налегке, все, что не смогли забрать с собой, раздали соседям. Немного беспокоил старый Дюсенбай, но он сказал, что будет с ними до конца или разделит счастливую судьбу, или останется в родной степи.

— Степь большая и вся она наша, где найду свою смерть, там и похороните, — твердо сказал он.

Амир

С тем и пошли. Не было проводов, не собрались люди проводить их в долгую дорогу, не было традиционного бата²¹, да и котомки их были пусты. Не так, ох не так собирались раньше люди в дальнюю дорогу, однако делать нечего.

Как долго они шли и чем питались, знают лишь они одни. Где-то в предгорьях Алтая похоронили старика, отметив могилку простым валуном, который Амир с Ахметбеком прикатили с дороги. Шли и шли, поддерживая друг друга и подбадривая обещанием вскоре наесться досыта.

И дошли. То есть не совсем дошли, просто остановились. Показалось, что на ночлег и передых, а оказалось навсегда. Заворожила красота этого места. До алтайских гор, конечно, далеко, но и здесь было красиво так, что дух захватывало. Удивительное творение Всевышнего радовало и путников, и местных жителей. Высокие травы волной ложились от легчайшего дуновения ветра, шелковым ковром стелились на огромной территории места, где они нашли приют. Высоченные деревья, невиданные в родных краях, кронами касались проплывающих облаков, и неохватное глазами голубое небо стояло высоко-высоко, обещая свободу и тепло.

Встретили их люди, которые накормили и приютили на первых порах. Опьянев от еды, они почувствовали себя свободно и безмятежно. Приняли решение остаться на этой земле и начали обживаться.

Не все было просто. Чтобы поставить дом, нужно было заработать деньги. Никогда раньше не знавшие землепашества, они с трудом привыкали к такому труду, но человек может преодолеть все, вот и они день за днем познавали крестьянский труд.

Умеющие управлять лошадьми и пасти скот мужчины, а Ахметбек к этому времени превратился в крепкого подростка, которого не страшила работа, решили все-таки заняться полеводством. Саида вместе с другими женщинами деревни стала работать на птичнике, а дома, по совету соседки тети Маши и при ее непосредственном контроле, посадила свой первый огород. Домишко им колхоз выделил, там было всего две комнатки, одна из которых служила сенями и использовалась как кухня. В остальное время жили, спали, готовили в одной комнатке, которую перегородили ветхим, готовым развалиться шкафом.

— Ничего, — сказал им дед Наум, сосед и по совместительству муж тети Маши, — мебелями зимой обзаведемся, когда время будет строгать-пилить, а пока и так небось.

Время неслось теперь быстро, вот бригадир созывает на работу, а уже пришло время обеда, и бедовая Акулина, жена бригадира Михаила, везет в поле еду, лихо правя справной лошаденкой. В первое время Ахметбек и Амир, разогнув спину, нетерпеливо подгоняли ее глазами. Мужики, удивительно чуткие для своей мужицкой сути, сначала передавали приезжим алюминиевые тарелки с варевом, запах которого заставлял нервно сглатывать. Поняв со временем ситуацию, Амир решительно отодвинул руку балдыза²², передал тарелку бригадиру.

— Ты это…. Семеныч, спасибо, конечно, но ты главный, тебе первому.

— А вообще-то надо сначала давать Авдею Николаевичу, — поскреб затылок Ахметбек. — Он-то постарше будет, значит ақсақал²³, а старших надо уважать, — улыбаясь, оглядел он мужиков.