Kitabı oxu: «Хроники Снежной. Книга 4. Да здравствует революция!»

Глава 1. Подавитель

Шаги за дверью остановились. Загремел засов.

Я вжалась спиной в холодный камень, стараясь не выдать движением ни один из сотен вопросов, теснившихся в голове разом, — кто идёт, зачем, и хватит ли у избитого, чужого тела сил продержаться ещё один разговор с людьми, для которых моя жизнь явно не стоила ничего, кроме удобного повода для показательного процесса где-то в столице.

К подобным пробуждениям я давно должна была привыкнуть — и всё же каждый раз тело, в которое меня забрасывает авария, случившаяся много миров назад в моей собственной лаборатории, оказывается новым до последней царапины. Я физик по имени Ирина; я умерла — или должна была умереть — в своём собственном мире, а вместо этого продолжаю появляться в чужих телах именно в тот миг, когда их хозяйки на грани смерти, довожу их истории до какого-то завершения и иду дальше, возвращая тело его настоящей владелице. В прошлый раз это был корабль. Сейчас — совсем другой мир, куда более странный, чем любой из виденных мною прежде, — потому что здесь, помимо избитого тела и разгромленной камеры, во мне обнаружилось нечто, чему я пока не могла подобрать даже приблизительного названия.

Дверь приоткрылась — не полностью, ровно настолько, чтобы просунуть внутрь миску с чем-то похожим на жидкую кашу. Молодой надзиратель поставил её на пол, не глядя.

— Через час придут за тобой, — сказал он. — Переведут в столицу. Готовься.

Дверь закрылась, засов вернулся на место, шаги удалились.

Обрывки чужой памяти складывались в скупую картину: тело принадлежало женщине по имени Ялена, участвовавшей в восстании против власти, которую здесь называли Конкордатом, — восстании, недавно и жестоко подавленном. Перевод в столицу означал не суд, а нечто худшее, о чём чужая память старалась не задерживаться подробно.

Ощупывая избитое тело, я наткнулась пальцами на тонкий шнурок под грубой рубахой, а на нём — маленькое металлическое кольцо, тёплое, потемневшее от времени. Ни моя память, ни обрывки памяти Ялены не могли объяснить, откуда оно взялось, — но прикосновение к нему показалось мне странно, необъяснимо знакомым.

Я закрыла глаза, заставляя себя вернуться к тому смутному узлу внутри груди, что шевельнулся ещё до появления надзирателя. Память Ялены называла это Тенью — способностью, которой её учили с детства и которой я, оказавшись в её теле, не умела пользоваться вовсе.

Только теперь я заметила и другое: маленькое устройство, вмонтированное в стену чуть выше уровня глаз, — медная катушка под потрескавшимся стеклом, глухо гудевшая на одной низкой ноте. Память Ялены подсказала название: подавитель. Устройство, чья задача — глушить связь между Тенью и хозяйкой настолько, чтобы та не могла ею воспользоваться.

Судя по всему, оно должно было действовать и на меня. Не действовало. Подавитель, если верить обрывкам чужой памяти, глушит не саму Тень, а связь, наработанную годами слияния. У Ялены такая связь была, прочная, наработанная с детства, — и именно её подавитель бы глушил намертво. У меня же с этой Тенью не было ничего: ни истории, ни привычки. Для устройства, настроенного на сигнал многолетней связи, моя Тень попросту не звучала на той частоте, которую оно умело различать. Оно давило пустоту там, где полагалось давить чувство.

Я сосредоточилась на ощущении внутри, нащупывая его границы вслепую, как нащупывала бы контуры незнакомой электрической цепи. Тень отозвалась не вспышкой и не образом, а лёгким смещением веса в комнате. Ржавый засов на двери издал едва слышный скрип, сдвинувшись на волосок.

Я попробовала снова, осторожнее, направляя внимание точно на металл замка. Скрип повторился, отчётливее. Что-то внутри меня отозвалось на усилие тупой болью — той, что бывает от долгого напряжения мышцы, которой прежде не пользовались вовсе.

Дверь чуть подалась. Я толкнула её плечом — избитое тело отозвалось резкой болью в рёбрах, но дверь поддалась ещё на пару дюймов, достаточно, чтобы протиснуться наружу в тёмный, пропахший сыростью коридор.

Коридор был пуст. Где-то вдалеке слышались голоса — обычные, не встревоженные. У меня было, возможно, несколько минут, прежде чем кто-то заметит открытую дверь камеры.

Почти у конца коридора навстречу, из-за поворота, вышел тот же молодой надзиратель. Он замер, увидев меня, слишком удивлённый, чтобы среагировать, — и я, не успев обдумать это, потянулась к тёмному узлу внутри груди, толкая его вперёд, так же, как толкала бы дверь плечом.

Получилось грубее, чем с замком. Надзиратель покачнулся, схватившись за стену, — его явно замутило без всякой видимой причины, — и я воспользовалась этими секундами, проскользнув мимо него дальше по коридору, к двери, за которой начиналась улица.

Улица встретила меня руинами — не сплошными, но достаточно частыми, чтобы не оставалось сомнений: здесь недавно бушевал настоящий бой. Обгоревший остов какого-то крупного здания чернел в отдалении, окружённый пустырём, где трава уже начинала пробиваться сквозь пепелище.

Я прижалась к стене ближайшего переулка, чувствуя, как силы, потраченные на дверь и надзирателя, схлынули из тела разом, — и попыталась сообразить, куда идти дальше, не имея ни малейшего представления об устройстве этого города, который, как мне предстояло узнать чуть позже, назывался Велдт.

Где-то за спиной, в здании, которое я только что покинула, наконец раздался крик тревоги.

Я побежала, задыхаясь от боли в рёбрах, вглубь переулков, туда, где тени между обгоревшими стенами казались достаточно густыми, чтобы спрятаться хотя бы до темноты.

Глава 2. Переулок

Я не знаю, сколько времени провела в том переулке, вжавшись в щель между обгоревшей стеной и грудой битого кирпича, — достаточно долго, чтобы боль в рёбрах превратилась из острой в тупую, ноющую, а слабость, вызванная неумелым обращением с Тенью, начала отступать медленными приливами.

Город вокруг жил настороженной, придушенной жизнью: редкие прохожие двигались быстро, не глядя по сторонам, лавки стояли с наглухо закрытыми ставнями, а на перекрёстках маячили фигуры в форме, которую память Ялены безошибочно опознавала как форму Надзора.

Я собиралась с силами, чтобы двинуться дальше, когда со стороны улицы послышались быстрые, крадущиеся шаги. Я вжалась глубже в тень, готовая снова потянуться к тому смутному узлу внутри груди, — но человек, завернувший в переулок, замер, увидев меня, с выражением такого мгновенного узнавания, что я поняла: обороняться не придётся.

— Ялена, — сказал он тихо, опускаясь на корточки рядом, — ты жива.

Мужчина был крепким, лет тридцати пяти, с коротко остриженными тёмными волосами и лицом человека, привыкшего скрывать эмоции профессионально, — и всё же сейчас на этом лице читалось потрясение, смешанное с облегчением.

— Тебя же взяли на Малой Литейной, — сказал он, оглядывая мои ссадины. — Мы думали, тебя уже перевели.

Я молчала, пытаясь понять, что из чужой памяти могло бы помочь мне ответить правильно, — но обрывки были слишком разрозненными, чтобы сложить связную ложь.

— Собирались перевести, — сказала я наконец, выбирая честность там, где не хватало материала для обмана. — Я сбежала раньше.

— Как? — спросил он резко. — Из здания Надзора, под подавителем, одна, избитая до полусмерти?

— Не знаю точно, — сказала я. — Что-то со мной изменилось после побоев. Я не понимаю до конца, что именно.

Мужчина долго смотрел на меня, и я видела, как в его лице проходит недоумение, настороженность, попытка совместить знакомый образ с чем-то неуловимо иным в голосе.

— Ты не такая, как перед арестом, — сказал он тихо. — Даже голос другой. Ялена, что с тобой случилось там, в участке?

— Не здесь, — сказала я. — Слишком много патрулей рядом. Отведи меня туда, где безопаснее говорить, и я отвечу на любой вопрос, какой захочешь задать.

— Меня зовут Дарен, на случай если ты забыла и это, — сказал он с горькой полуулыбкой, помогая мне подняться. — Идём. Только тихо и держись ближе к стенам.

Мы двинулись через лабиринт переулков, огибая открытые улицы, где патрули попадались чаще.

— Как давно я была в плену? — спросила я тихо.

— Восемь дней, — ответил Дарен. — С самого разгрома у Дома коррекции. Мы думали, что потеряли тебя окончательно, как потеряли ещё дюжину других.

— А Каэйс? — спросила я, вспоминая имя, всплывшее в памяти Ялены с оттенком безоговорочного доверия.

Дарен резко обернулся.

— Ты произнесла это имя так, будто спрашиваешь о незнакомом человеке, — сказал он тихо. — Ялена знала Каэйс восемь лет. Ты правда не помнишь её?