Kitabı oxu: «Художник и вождь: Булгаков и Сталин — парадокс двух миров»
«Нет искусства ради искусства, нет и не может быть каких-то свободных, независимых от общества, как бы стоящих над этим обществом художников, писателей, поэтов, драматургов, режиссёров, журналистов. Они просто никому не нужны. Да таких людей и не существует, не может существовать».
– Сталин Иосиф Виссарионович. Из выступления на встрече с творческой интеллигенцией в 1946 году.
Глава
«Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»
— Булгаков Михаил Афанасьевич. «Мастер и Маргарита»
Наша история расскажет о парадоксе двух совершенно разных, но в то же время очень похожих людей.
Обе личности вышли из религиозной семьи, с которой у них были тяжёлые отношения.
Оба видели родительскую жестокость и рано потеряли отца. И тот, и другой всю жизнь стремились к знаниям и учёбе, но так и не связали жизнь с тем, с чего начинали. В разное время оба имели проблемы с властью, но смогли оставить в истории значительный след. Один – как политический лидер, принявший участие в историческом развитии страны. Второй – как писатель, чьи произведения стали классикой русской литературы.
И тот, и другой достигли вершины в своём деле лишь в самом конце жизни – оба не успели завершить свой главный проект.
Сталин и Булгаков – о них мы поговорим в этой работе.
Часть первая «Явление героев»
Взаимоотношения Сталина и Булгакова остаются одним из самых интересных конфликтов в советской культуре. Она затрагивает целый спектр отдельных философских вопросов, включающих знаменитый «роль личности в истории», «диалектику творческого пути и политических обстоятельств», а также психологический контекст эпохи и попытку вырастить нового человека.
В контексте этих двух личностей все приведённые проблемы получают двойную актуализацию. Перед нами раскрывается классическая связка русской литературы – «Художник и власть». Она во все времена приобретала сакральный статус и превращала обе стороны конфликта в легенд своей эпохи. Александр Радищев и Екатерина II, Александр Пушкин и Николай I, Михаил Булгаков и Иосиф Сталин. Обе рассматриваемые нами личности стали не только продолжателями старой русской традиции, но и его прямой проекцией на фоне XX века.
Эпоха 20-х и 30-х годов становится апофеозом классовой борьбы – временем, когда революционные процессы только-только переходят от производства в сознание людей, формируя нового человека. А когда мы говорим о человеке «вообще», то мы не можем рассматривать его отдельно от общества, в котором он живёт.
Следовательно, если перестраивается общественное бытие, то меняется и сам человек. Но старые элементы общества не могут в нём исчезнуть полностью, как и сама личность не в силах измениться в одно мгновение, ибо ценности прошлого мира остаются устоявшейся системой, а новые не могут в одночасье вытеснить их. Иначе говоря, качественное изменение – революционное преобразование – видоизменяет общество, но оно сохраняет частицы прошлого мира – отдельные ценности и взгляды дореволюционной эпохи.
Таковой процесс формирует новые личности, стоящие на границе эпох – между капитализмом и коммунизмом. Их отличительное пограничное положение формирует особый склад ума и психологии. Таковыми личностями, воплотившими в себе сложный переход, можно считать Сталина и Булгакова.
Часть вторая «Неудачливые визитеры»
Если мы станем рассматривать ранние биографии этих людей, то обнаружим фундамент их «странного диалога» – то, что их объединяет. Оба героя выходят из церковной ограды и глубоко религиозной среды, что в контексте Российской империи не может не оставить след на взгляды человека, пусть и проявившиеся по-разному.
Вышедшие из купели – так можно обозначить происхождение мастера и вождя. С легким налётом метафизики мы видим поразительное родство: оба человека сформированы «теологической грамматикой» и для них эта школа никогда не оставалась пустым набором атомов или догматических показателей. Там, где в христианстве общественное бытие рассматривается в качестве арены добра и зла, света и тьмы, Сталин постепенно начинает видеть борьбу классов – ещё до встречи с грузинскими социал-демократами.
Иосиф Виссарионович отдаёт четыре года Тифлисской духовной семинарии (1895–1899 года), и именно это закладывает в него не только часть структуры мышления, но и писательского подхода. Из чего строятся марксистские тексты и речи Сталина? По схеме вопрос-ответ (катехизис). К сожалению, это то, что часто упускают историки, концентрируясь лишь на Сталине-политике. Обратимся к примеру книги «Анархизм или социализм?», взяв первые части разделов:
«Почему эта система называется диалектическим материализмом? Потому, что метод ее – диалектический, а теория – материалистическая.»
«С диалектическим методом мы уже знакомы. Что такое материалистическая теория? Все в мире изменяется, все в жизни развивается, но как происходит это изменение и в каком виде совершается это развитие?
Мы знаем, например, что земля некогда представляла раскаленную огненную массу, затем она постепенно остыла, затем возникли растения и животные, за развитием животного мира последовало появление определенного рода обезьян, и потом за всем этим последовало появление человека.
Так происходило в общем развитие природы.»
«Какие практические выводы мы должны сделать из этого учения?
Какова связь между диалектическим материализмом и пролетарским социализмом?
Диалектический метод говорит, что только тот класс может быть до конца прогрессивным, только тот класс может разбить ярмо рабства, который растет изо дня в день, всегда идет вперед и неустанно борется за лучшее будущее. Мы видим, что единственный класс, который неуклонно растет, всегда идет вперед и борется за будущее, - это городской и сельский пролетариат. Следовательно, мы должны служить пролетариату и на него возлагать свои надежды.»
В каждой главе после схемы вопрос–ответ идёт повторение и раскрытие тезиса. Это идеально подходит для его аудитории – рабочих Российской империи, чей уровень образования требовал четких, почти схематичных структур. Это превращает политический текст в «светское общение» в рамках марксистского кружка.
Увы вам, читающим радикалам, я не стремлюсь доказать некий «нематериализм» Сталина… Напротив, именно здесь мы видим, как идеалистическое окружение по законам диалектики может сформировать тягу к материализму и, в итоге, превратить человека из духовной среды в атеиста.
Но атеизм Сталина не вульгарен, как, скажем, у атеистов-идеалистов (и такие есть, чаще из либеральной среды, например Невзоров). Атеизм Невзорова пуст. Почему? Потому что он и подобные ему люди рассматривают религию обособленно от экономики и исторического развития. Для них религия, обычно христианство, абстрактный элемент из набора раба. В рамках своей русофобии они считают русских рабами.
Для Сталина религия – это не «глупость» или «вирус», а элемент надстройки, который всегда обусловлен экономическим базисом. Как марксист, он понимал, что религия выполняет социальную функцию в определенный исторический период – это объяснение неравенства и несправедливости в жизни. Поэтому он не просто «боролся с богами», он работал с социальной силой экономического и духовного отчуждения.
Если Невзоров воюет с мельницами и абстрактными «галлюцинациями», то Сталин взаимодействовал с государственным институтом, который отражал интересы правящего класса – буржуазии.
Невзоров сам трактует идеалистический подход: вера воспринимается как «баг» в голове, который можно вырезать высмеиванием человека за глупость. Но, отрывая религию от экономики и истории (как это делает либеральный атеизм), такие люди сами становятся заложниками религиозных абстракций. Они борются с идеями как с первопричиной, в то время как для материалиста идея – это лишь симптом.
Атеизм Невзорова просто провокационен и служит частью представления. Атеизм Сталина – инструментален. Сталин использовал институт церкви в 1943 году, но не потому, что боялся проиграть (в рамках 1943 года победа оставалась вопросом времени). Для него это был вопрос мобилизации и сплочения всей нации, когда атеист и верующий вместе бьют нациста-оккупанта, а не измена «священному безбожию». Для «атеиста-идеалиста» это было бы предательством его абстрактных принципов, для «атеиста-материалиста» становится мобилизацией надстройки для защиты базиса, т.е. СССР.
В отличие от Сталина, Михаил Булгаков связывает жизнь с православным христианством не на время и не после поступления, а практически с самого начала жизни. Будущий писатель растёт в атмосфере Киевской духовной семинарии, где его отец, Афанасий Иванович, трудится в качестве профессора теологии.
Следовательно, с самого начала мы видим, что окружающая мастера среда не является простой бытовой религиозностью. Напротив, мальчик развивается в месте, где происходит непрерывное осмысление христианских идей и догматов на уровне высокой культуры и философского поиска истины. Христианская мысль в булгаковском мире не остаётся застывшим догматом, а продолжает быть полем напряжённого общения веры и сомнения, идеального и материального бытия, а также историей и конфликтом с самим собой.
Будучи профессорским сыном, Михаил Афанасьевич живёт в доме с обширной библиотекой, становится свидетелем постоянных библейских дискуссий и уделяет углублённое внимание тексту: Священному писанию, патристике и европейской теологии. Прослушивание строгой учёности и живой беседы порождает в мальчике необычный набор интересов – «Булгаковский триптих»: демонология, литургика и понятие библейской истории. Это становится базисом для романа «Мастер и Маргарита». Это показывает, что мистика Булгакова не была «галлюцинацией» (как у атеистов-идеалистов), а была глубоко структурированной системой знаний.
Ещё до начала работы над главным романом своей жизни, Булгаков тщательно изучает не только тексты четырёх канонических Евангелий, но и другие источники: Талмуд, труды Иосифа Флавия, Тацита, Филона Александрийского, историю христианского исследования Нового времени и религиозный фольклор.
Булгаков стремится понять детали и отразить их в своём творчестве, не упуская мелочей. Неспроста мастер акцентирует внимание на цвете фалернского вина или местоположения Голгофы. Рассмотрим конкретные примеры. В сцене у Понтия Пилата упоминается фалернское вино: «Пилат поднял бокал, посмотрел на свет… Вино было тёмно-красным, почти чёрным».
Фалернское вино – это статус престижа и власти в рамках имперского Рима. Оно высоко ценилось патрициями и часто упоминалось в латинской литературе (Гораций, Марциал).
Тёмнокрасный, почти чёрный оттенок соответствует описаниям в античных источниках: выдержанное фалернское имело насыщенный цвет.Для Булгакова это не «красивое слово», а исторический контекст: Пилат пьёт то, что пил римский чиновник. Деталь подтверждает достоверность формы и содержания. Для Пилата это – «вкус Рима» в ненавистном ему Иршалаиме. Интересен ещё момент: Булгаков описывает вино как «почти черное», что в контексте романа рождает ассоциацию с густой, запекшейся кровью. Это не просто «исторический контекст», а предчувствие катастрофы через материальный объект.
В романе описывается путь Иешуа на казнь, включая место распятия. Булгаков сознательно избегает упоминания «Голгофы», но даёт топографические ориентиры: холм за городской стеной; близость дороги, по которой идут путники; невысокий подъём, видимый издали. Здесь мастер сохраняет профессиональную осторожность: он изучает споры историков о точном расположении горы. Но всё это остаётся предположениями людей, потому что в I веке это была окраина Иерусалима, каменистый холм вне стен.
Зная это, Булгаков не копирует евангельский текст, а воссоздаёт ландшафт так, чтобы читатель «узнал» Голгофу по контексту, но без буквализма. Это часть авторского принципа: опираться на источники, но не быть догматично зависимым от них. Михаил Афанасьевич переводит событие из разряда «сказки» в разряд «быль». Когда мы слышим «Голгофа», мы видим икону. Но мастер показывает «каменистый холм» и «пыльную дорогу», мы видим реальное место казни. Это делает страдания Иешуа физически ощутимыми, а не символическими.
Знаменитые диалоги Иешуа и Пилата выстроены с учётом языковой реальности Иудеи I века:
Иешуа разговаривает упрощённо, без излишеств в риторике, что задаёт образ странствующего проповедника, чей язык близок к народной (плебейской) арамейской речи. Но его простота – это не признак необразованности, а показатель «чистоты» истины, которая не нуждается в риторических украшениях.
Пилат, напротив, говорит как представитель высокой имперской культуры (рационально, холодно, сложно). Он использует латинские и греческие обороты, что отражает его статус римлянина и патриция.
В их разговорах часто встречаются ненавязчивые библейские аллюзии – без точного цитирования текста. Например, на суде Иешуа произносит такую фразу: «Всякая власть является насилием над людьми», и это перекликается с евангельским «Царство Моё не от мира сего» (Ин 18:36), но переработана в философский афоризм. Это сердце булгаковского метода: он берет теологическую истину и переводит её на язык социальной философии, понятный современнику (и Сталину в том числе). Это делает евангельский сюжет актуальным политическим высказыванием.
«Правду говорить легко и приятно» – фраза перекликается с евангельской темой истины и свидетельства. В Ин. 18:37 Пилат спрашивает: «Что есть истина?», а Иисус отвечает: «Я на то родился и пришёл в мир, чтобы свидетельствовать об истине». В Евангелии истина – это бремя и свидетельство, часто ведущее к мученичеству. Но Иешуа говорит об истине как о чем-то естественном, как о дыхании. Это делает его образ не просто «святым», а «психологически свободным». Истина у Булгакова становится антонимом страха.
Иешуа превращает богословские постулаты в афоризмы. Так подчёркивается его «народный» стиль речи – истина всегда конкретна и не требует риторических украшений. «Трусость – самый страшный порок» (Пилат). Здесь автор отсылает к теме страха как препятствия к вере (1 Ин 4:18: «В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх»). В Евангелиях трусость не называется «самым страшным» пороком, но мотив страха перед властью (Пётр у костра) звучит отчётливо.
В богословии «страх Божий» – начало мудрости, но Булгаков говорит о «страхе человеческом» как о корне всякого зла. Объявляя трусость «самым страшным пороком», автор преподаёт урок целому поколению новой эпохи – 30-м годам XX века, где страх перед преобразованиями становится ступенькой к гибели. Это мостик между Ершалаимом и Москвой. Эта фраза становится итогом внутренней драмы Пилата – он осознаёт, что его слабость (страх перед доносом в Рим) ведёт к несправедливости. Но это становится не догматическим цитированием, а авторским осмыслением христианской этики.
Михаил Афанасьевич работает по схеме трёх составных частей текста:
– он не цитирует, а трансформирует ключевые евангельские идеи (истина, власть, страх, милосердие) и открывает их в афоризмах, понятных читателю XX века;
– простота речи Иешуа (близость к арамейской народной традиции) против книжности Пилата (римско-греческий культурный код) – это не простая стилизация под историзм, а способ показать антагонизм двух миров в классовом конфликте: патрициев и плебеев. (Вспоминаем авторский стиль Сталина, который уважал предельную ясность и простоту изложения). Булгаков наделяет Иешуа этой «победительной простотой», которая бьет по сложной, изломанной логике Пилата. Это интеллектуальный поединок, где простота – признак силы;
Pulsuz fraqment bitdi.