Kitabı oxu: «Клюквина Поляна»

Глава 1. Витязь

– Эк. Почти достал, злодей! – с удовлетворённой улыбкой Ратибор утёр кровь, сочившуюся из царапины на щеке, и как следует пнул под рёбра лучника, которого он при помощи щита и топора другого, упокоенного минутой ранее разбойника, стряхнул с ёлки.

Лучник, до этого судорожно возивший ногами по засыпанной опавшими иголками земле, затих. Хвойная подстилка под ним стремительно наливалась бурым цветом. Обочина просеки, только что полнившаяся звуками отчаянной драки, снова погрузилась в тишину. Из-за деревьев отчетливо донеслось одинокое «ку-ку».

– Полно, откуковали свое, – тихо пробормотал Ратибор, перетряхивая нехитрую одёжу лучника, а после переходя к его товарищам, что лежали неподалёку в том же состоянии.

Закончив дело, Ратибор с сожалением вздохнул и подавил в себе порыв еще раз пнуть кого-то из убитых разбойников. Не со злости, а от разочарования. Всей добычи с этих паршивых овец было что: деревянная ложка, пара медяков, огниво с пучком сухой травы да шитый красными нитками материнский оберег. Оберег он и трогать не стал, ложку выбросил, а вот медяки, огниво да подсобивший ему в драке чужой щит прихватил с собой – пригодятся. Одежонка на татях – и так препоганая – после драки совсем потратилась, а от сапог остались хлипкие опорки. Топоры Ратибор тоже не взял – у того, коим он по ёлке шандарахнул, от удара колун едва с топорища не слетел. Больно надо.

– Эй, хозяин! – позвал Ратибор, сбегая обратно на просеку. – Вылазь! Дальше ехать будем.

Из-под грязной тряпки, полностью накрывавшей криво сколоченную подводу, запряжённую тощей клячей, высунулась чернявая физиономия с редкой бородой и вороватыми маленькими глазками:

– Ох, благодарствуй! Благодарствуй, родимый! – тоненько заголосил мужик, переваливаясь через борт телеги и одной ногой пытаясь нащупать под собой землю. – Избавил Осмомыслушку от беды да смерти лютой!

– Хорош блажить, – осадил его Ратибор. – Услышит ещё кто – мало не покажется.

Предупреждение оказало волшебное действо: видно, Осмомысл всё еще находился под впечатлением после того, как четыре часа назад из невесть откуда взявшегося тумана донеслось тихое «Ау», а следом проступили вытянутые силуэты со светящимися глазами.

По сравнению с разбойниками из плоти и крови, лесные твари виделись ему куда более опасными созданиями, поэтому купец мгновенно заткнулся и, смешно задирая коленки, побежал к кляче, у морды которой схватился за вожжи. Теперь надо было вытянуть телегу из ямы, куда она угодила колесом, да двигаться дальше. Ночёвка в этих лесах была идеей очень смелой. Но глупой.

Ратибор, кинув щит в короб подводы, приподнял дощатый задник. Глинистая, сырая почва с досадой чвякнула, выпуская свою добычу. Лошадка, влекомая Осмомыслом, потащилась вперед.

– Порядок! – сообщил Ратибор собственнику, когда телега снова оказалась на ходу. – Можно ехать!

– А как же энти вон? – купец, забираясь на передки, с опаской глянул на прекративших свой земной путь работников ножа и топора. – А ну, как встанут да следом потащатся? Мож, прибрать их как-то надобно?

Ратибор уже запрыгнул в кузов и устраивался на грядке:

– Волки их приберут, не скись! – беззаботно откликнулся он. Сидеть было неудобно, места не хватало – почти весь ящик телеги занимали накрытые той самой тряпкой короба с купеческим добром. – Трогай, давай!

– Цоб-цобэ, холера! – мотивировал клячу вожжами по хребту Осмомысл, и повозка со скрипом тронулась дальше.

Сидеть было неудобно, но снова шагать рядом с телегой – значит отказать себе в возможности восстановить силы. А они могли еще понадобиться. Поэтому Ратибор размял плечи, и на краткий миг позволил себе прикрыть глаза. Хотите – верьте, хотите – нет, а запах леса так ощущался во сто крат ярче. Иногда Ратибору казалось, что лесной воздух сам по себе способен исцелять и придавать сил. Сняв рукавицу, он снова дотронулся до щеки – царапина уже не кровила. «Славно», – оценил Ратибор и вернулся к тому, чем занимался до момента нападения. А именно: начал озирать лес вдоль дороги в поисках новой опасности. Лес хоть и радовал терпким, холодным ароматом, но ёлки, склонявшиеся над старой просекой так, что невозможно было увидеть и клочка чистого неба, выглядели неприветливо. Даром что ль говорят: в бору – веселиться, в берёзовой роще – жениться, а в ельнике – давиться?

Давиться Ратибор пока не собирался. Хотя где-то очень в глубине души был готов признать, что положение у него откровенно аховое. Срок уплаты долга маячил острым оскалом, не хуже волколака из-за тына. А вот где достать денег, коими этот долг платить? На сей вопрос у опытного ратника ответа не было.

Вернее, как. Ответ-то, конечно, ясен – податься в дружину к князю Новгородскому. Вот где и червонцы, и стол, и амуниция по чести. Но там Ратибор уже был. И, понятное дело, оставил службу отнюдь не из тяги к фрилансу.

С тех-то пор он и перебивался мелкими заработками, сопровождая купеческие подводы, да отгоняя охочих до людской плоти тварей от деревенских околиц. Крестьяне платили в основном истовой благодарностью и щедрыми благословениями, но зачастую шли на попятную, стоило разговору с благ духовных перейти на материальные. И даже те гроши, которые удавалось получить – и те почти полностью уходили на оплату роста. Нынче же гасить предстояло не рост, а сам долг. Вот поэтому-то Ратибор, наступив на горло своей же песне, начистил до блеску меч, заново переплел ножны, да на последнее справил себе целые сапоги – и подался в Новгород. Очень сильно надеясь, что его появление останется незамеченным для всех, для кого он хотел оставаться незаметным. Умысел у Ратибора был прост: Новгород – город большой и богатый, авось найдётся там какая работёнка? Впрочем, что все его чаяния идут псу под хвост он понял еще у ворот – по выражению лица дозорного на сторожевой башне. «Узнал, собачий выпороток!» – про себя уяснил Ратибор. Последствия не заставили себя ждать, и вскорости ему пришлось спешно искать возможность покинуть городской посад. Дело было бы совсем тоскливо, да только Ратибору напоследок улыбнулась удача в виде подвернувшегося на базарной площади купчины.

За сопровождение подводы купец – вёрткий мужичонка по имени Осмомысл – пообещал щедрую награду. Дескать, он знатно расторговался, а теперь путь домой в деревню Широкие Пятки держит. Да только лесом-то нынче ехать куда как боязно: лихие люди там шибко озоруют. Да и кто пострашнее пошаливает. А посему, хвалился купчина, будет витязю цельный кошель серебра, коли Осмомысла до Широких Пяток в целости и сохранности доставит.

Сказать, что Ратибор обрадовался этой возможности – ничего не сказать. Вдобавок дорога до Широких Пяток была ему знакома.

Дорога может и была знакома, но раньше он никогда не замечал, что лес вокруг, вплотную подступая к просеке, отливает будто бы синью: словно в изумрудные лапы елей какой-то баловник вплел атласные ленты сапфирового цвета. Однако, наслаждаться красотой ему пришлось недолго. На исходе первого же часа, как они въехали в лес, из-за деревьев раздался молодецкий посвист и на тропинку высыпали ражие парни с кистенями. К счастью, тут всё обошлось по-простому: как только Ратибор снёс челюсть первому на очереди, остальная очередь рассосалась сама собой. Парни были, видно, умные: едва ль не под стенами города работать – это знать, надо иметь дольников из посадской дружины. Но и выгода кратная: торгашей тут ездит – немеряно. А чего ж ради рисковать здоровьем, когда запросто можно найти того, у кого охрана попроще?

Челюсть снесенную, они, кстати, удирая, так на тропке и оставили. Ратибор из неё зуб золотой выдрал. Грабастику-бедолаге он больше ни к чему, а так на хорошее дело пойдет.

После этой стычки наступило длительное затишье аж до самых сумерек. Дорога уныло вела все дальше в чащу, и Ратибор даже начал думать, что это будут первые в его карьере лёгкие деньги. Но как только он так подумал, на просеку из леса поползли клочья бирюзового тумана. Это ещё можно было как-то объяснить – закатом, влажностью, располагавшимся неподалёку огромным болотом. Но потом из-за деревьев послышалось тихое, как дуновение ветра, «Ау!», следом показались первые очертания чёрных голов с горящими пустыми глазницами. И Ратибор понял, что легких денег не будет.

Замотался он с этими когтистыми оглоблями – ни в сказке сказать, ни пером описать. Пока одного в мох вколачиваешь, другой к лошади подбирается, а третий уже в борты телеги частоколом зубов вцепился – дерево гложет и глазами-гнилушками прямо в рожу орущему Осмомыслу светит: дескать, дальше за тебя примусь. Вот и бегай меж ними, только поспевай. Спустя час от беготни по пересечённой местности Ратибор озверел настолько, что минут пять одного ауку башкой костлявой о пень лупасил, плюнув на других. На удивление, другие за это время не обглодали ни лошадь, ни купца, кулём валявшегося на дне телеги, заливавшегося слезами и молитвами, а только увлечённо наблюдали за процессом. Под конец процедуры твари ушли тем же методом, что и пришли, пару раз уважительно аукнув на прощание. Только пострадавший покинул место событий оригинально – растаял туманом, который ватной змеёй тотчас уполз за ближайшую ёлку. Только выбитые треугольные зубы так и остались лежать на пеньке. Ратибор забрал и их. Золотых там, конечно, не было, но вдруг удастся продать этакую диковину какому-нибудь ведуну?

А ещё погодя, когда уж до Широких Пяток почитай вёрст десять осталось, в тёмках что-то просвистело, и с Осмомысла слетел треух. Что ж, для того самого лучника, который теперь заливал кровушкой еловую подстилку на оставшемся позади откосе, это достижение оказалось вторым по значимости после царапины на щеке Ратибора.

К счастью, на этом приключения закончились и оставшуюся часть пути купец и его телохранитель то молча тряслись в повозке, то молча шли по обе стороны от нее, лишь изредка перебрасываясь короткими фразами. Когда из-за деревьев проступили очертания бревенчатых изб деревни Широкие Пятки, Ратибор догнал Осмомысла и кивнул ему на приближающиеся дома:

– Я свою часть уговора выполнил. Давай серебро свое.

После этих слов Осмомысл засуетился:

– Так ведь вон как: ты по дороге знатно прибарахлился, я ж ни кусочка добычи-то себе не взял, не попросил даже! – опуская глаза и копаясь за отворотом добротного зипуна, выдал Осмомысл. – Стало быть, и уговор наш уже выполнен.

– Ты, гад плешивый, смеяться надо мной вздумал?! – опешил Ратибор. – Давай, говорю, что обещал! Иначе жбан расколочу и в овраг закину – пусть тебя там лягухи стерегут!

– На вот, лихоимец! – Осмомысл с видом оскорбленного достоинства протянул ему горсть потемневших ордынских медяков, вытащенных из-за пазухи. – Где ж видано такое: с честных людей росту в полу драть?

Ратибор посмотрел на горсточку монет в мозолистой ладони купца. Потом на самого Осмомысла. Потом вытащил меч.

– Ты чегой-та? Ты чегой-та вытворяешь, нехристь?! – попятился Осмомысл, с которого все достоинство облетело в момент. – Вон, гляди: боле ничего нету!

С этими словами он распахнул зипун – в лоскуте, пришитом заботливой женской рукой к изнанке, осталась от силы пара самых мелких монеток.

– А ну, пояс развязывай, межеумок! – приказал Ратибор, делая шаг ближе и перехватывая меч так, чтобы было видно: его намерения абсолютно серьёзны. – Не то за шиворот ухвачу, да так тряхну, что и гривенники, и говнище, и дух твой вон полетят!

– Пощади, Ратиборушка, пощади, батюшка! – купчина серьёзность ситуации осознал и брякнулся на колени. Как паутина на ветру затряслась реденькая бородёнка. – Нешто ж витязь славный аки лихие люди озорничать мает?! Нешто ж чужое силою брать будешь?!

От слов этих у Ратибора в глазах красная пелена встала. Едва сдерживаясь, чтобы не пришибить мошенника на месте, он рявкнул:

– Я своё брать буду! – Ратибор замахнулся мечом. – Не хочешь серебром – шкурой твоей!

Вот тут даже менее сообразительный человек уяснил бы, что торг завершён. И завершён не в его пользу:

– Да как же так-то-о! – тоненько завыл Осмомысл, поспешно дёргая широкий пояс. – Да смилуйся, батюшка!

Из пояса на мягкую чёрную землю, даже не звякая, пролился тоненький ручеёк медяков. Сверху шлепнулись штук шесть серебряных гривен. На богатую выручку, которой хвастался купец, это совершенно не тянуло.

– Дурить меня вздумал, обдувало болотное?! – прорычал Ратибор. – Ты ж божился, что целый кошель мне отвалишь! Так где он, кошель-то твой?

– Да откель у меня столько, родимый?! – на той же ноте заголосил Осмомысл.

– Не хочешь говорить – сам найду!

Ратибор быстро проверил лошадиную сбрую и днище телеги – торговый люд был весьма изобретателен в делах сокрытия дохода. Не обнаружив там заначки, он под жалобные завывания купца запрыгнул в подводу и, сдёрнув тряпку, начал перетряхивать берестяные короба.

– Ой, родимец, не губи! Родненький, не разоряй! – Осмомысл поднялся и на дрожащих ногах приковылял к телеге, наблюдая, как Ратибор переворачивает его имущество. Короба были хороши – из свежей бересты и расписаны красиво, но заветных серебряных слитков в них категорически не наблюдалось, поэтому Ратибор недолго думая выкинул их за борт, обнажая дно подводы. И застыл в недоумении:

– Это ещё чего?!

– Товар мой, – всхлипнул Осмомысл.

На дне ровным слоем лежали куски чёрно-белой коры, сшитые самым причудливым образом.

– Это ж кора, дубина, – больше для себя, чем для Осмомысла, произнёс Ратибор. Ему не верилось, что кто-то мог додуматься в розницу торговать корой. Не берестой, не поделками, и даже не берёзовыми жаркими поленьями. – Ты корой что ль торгуешь?

– Не корой, а хфасонными портами, – утирая глазёнки, придирчиво уточнил Осмомысл.

Ратибор пригляделся: кора и впрямь была вырезана в форме порток, прошитых толстой суровой ниткою. Видя очевидное непонимание на лице воина, Осмомысл счёл нужным объяснить:

– Это нонеча манер такой. Все Европы такое нашивают, вот и новгородцы переняли.

Непонимание на лице Ратибора уступило место недоверию, и Осмомысл со знанием дела продолжил:

– Они, как с ганзейством задружились, сразу и пустились в эти хфасоны! Де, коль берёзу на задницу натянешь, то быдто б ты ближе к этой берёзе становишься!

– Пускай с Новгороду своего нос почаще высовывают – тут берёз этих, как у дурака погремушек! Наслаждайся близостью хоть до упаду! – недоверие Ратибора сменилось обоснованным раздражением, и он принялся расчищать дно, намереваясь его обыскать. – В некоторых аж дупло для этих целей предусмотрено.

– Истинную правду баешь, витязь! – горячо поддакнул Осмомысл, подступая ближе к борту и наблюдая, как Ратибор безуспешно обшаривает внутренности подводы да на звук трясет готовую продукцию, проверяя, не упрятано ли серебро в «хфасонах». – Тока баре чудят – кто ж им указ? А тут хоть приработать мочь выпала. Прослышал я об хфасонах этих, коры надрал, да и давай штанцы сочинять! Думал – со сбыву заживу, и торговля поначалу бойко шла. А третьего дня в штанах купленных один барин долгоносика обнаружил!

– Да и что ж за беда? – гнев Ратибора уже не горел так ярко. Просто тлел угольками. У него никогда не получалось всерьёз злиться на таких вот затейников. Обыск результата не дал, поэтому он, потирая руки, полные заноз, спрыгнул с телеги, прихватив только свой щит. – Вытряхнул – да дальше пошел!

– А ты, витязь, сам-то пробовал с долгоносиком в портах хаживать? – сощурив глаз, уточнил купец.

На это у Ратибора нашлось сразу несколько ответов, но пока он выбирал самый хлёсткий, Осмомысл воспользовался его заминкой:

– То-то же! – мужик решил, что ему удалось перехватил инициативу и бросился частить. – А барин тот тем же днём как прибежал, как давай меня славить на весь базар! Насилу ноги унёс! Так и пошла по всем лавкам да базарам обо мне слава нехорошая: дескать, Осмомысл из Широких Пяток, хфасон не по кондициям сбывает, да честным людям голову морочит! Так и поехал я прочь, не солоно хлебамши, даже половины не продал, ни портов, ни коробов! – на этом месте купец снова захлюпал носом. – Погорел он, биздес мой. Спасибо, что твоей милостью, живой остался. Теперича – вон, деточек не знамо, чем прокормить!

По грязному лицу Осмомысла, застывшего у разгромленной телеги, потекли непритворные слёзы.

– Тьфу на тебя, кисель ты брыдлый, – Ратибор подошел к монеткам, так и валявшимся на том месте, где они выпали из купца, взял с земли один продолговатый серебряный брусочек и ковырнул его ногтем. Гривна показалась ему вроде полновесной. – Пришиб бы, да трудов своих жалко.

С этими словами Ратибор развернулся и пошел прочь.

Злился ли он? Ну, да. Еще бы.

Но злился он, конечно, в первую очередь на себя: сколько раз давал зарок плату вперед просить. Или хотя б требовать, чтоб показали. А этот... предприниматель-виртуоз... Чего с него взять-то, с дурака?

Вслед, будто в ответ помыслам Ратибора, донеслись наполненные искренней радостью пополам с недоверием крики Осмомысла:

– Благодарствуй, родимец! Благодарствуй, золотой! Хошь – порты себе самые лучшие выбери в придачу, будешь, как баре новгородские! Не за службу, по душе!

– Проваливай, пока цел! – не оборачиваясь, посоветовал Ратибор, стремительно шагая в темноту.

Ночевать в Широких Пятках ему совершенно не хотелось.

До приличной харчевни не ближний свет, но они недавно проехали поворот с полусгнившим указателем. «Коли поблизости есть деревня, этого с лихвой хватит на еду и на ночлег. А там разберёмся», - думал Ратибор, убирая гривну за отворот кожаной рубахи, поближе к сердцу. Обо всём остальном он решил пока не думать. Ратибор валился с ног от усталости и голода и только показавшийся на обочине указатель немного поднял ему дух.

Указатель представлял собой потрескавшуюся доску, заросшую мхом и плесенью. Сквозь трещины и подступающую со всех сторон тьму Ратибор разобрал коряво выведенные буквы. Надпись гласила:

– «КЛЮКВИНА ПОЛѦНА»... ВѢРСТЪ.

Сколько вёрст до этой самой «Поляны» Ратибору узнать не удалось: то ли цифры стёрлись, то ли автор не дружил с арифметикой и попросту решил не указывать расстояние. Глянув на освещённую лунным светом тропку, ответвляющуюся от основной просеки, Ратибор заметил, что она покрыта уже не столько хвоей, сколько плотным ковром листьев. Деревья тут расступались, от чего путь казался намного светлее, и можно было идти, не рискуя растянуться в луже, запнувшись о корягу. Смущало только одно: оттуда доносился запах, совершенно не похожий на прохладный бодрящий запах хвойного леса. Принюхавшись, Ратибор различил дух ряски, застойной воды, а едва он ступил на тропу, его обдало сладким ароматом ночных цветов. Сомнений не оставалось: где-то поблизости та самая непроходимая топь, нехорошие шепотки о которой он слыхал даже в Новгороде.

Но и выбора не оставалось тоже. Поэтому Ратибор энергичным шагом устремился дальше, держа ладонь на рукояти меча. Честно говоря, сама идея заночевать по соседству с болотом была ему шибко не по душе. Если гонять лесную тварь по твердой земле уже стало для него привычным делом, то духи болот, хитростью заманивающие в трясину, виделись подлыми лжецами, с которыми доброму витязю связываться не пристало. Едва он вспомнил о духах, как из темноты мелодичный женский голос томно позвал:

– Ратибор... Иди ко мне... Яхонтовый мой... Приласкаю...

– Сама ко мне иди, – отвлечённо ответил занятый своими мыслями витязь, даже не повернув головы. – Мечом по зубам приласкаю – плеваться сможешь далеко. И свистеть складно.

Тварь обиделась и больше на связь не вышла. Только беспомощно зашуршала молодым ивняком, удаляясь. Однако, рукоять меча Ратибор так и не выпустил.

Луна переплыла с левого края тропинки на правый, когда сквозь усталые ветви ив, витязь увидел теплые огоньки большого посёлка. А через час он уже со скрипом открывал дверь комнатёнки, которую хозяин постоялого двора отвёл припозднившемуся гостю.

Горница была на удивление чистая, хоть и выглядела – проще не придумаешь. Широкая лавка с целым, без единой заплатки, сенником да лоскутным одеялом – у стены рядом с печной трубой. Кованый сундук – у противоположной стены. Рукомойник, ведро и медный таз – в углу.

Не покои – мечта.

А ещё полусонные кухарки сварганили ему добротный ужин из остатков трапезы других постояльцев, разрешили развесить кожаную рубаху, служившую ему единственным доспехом, прямо у печи, и налили целый кувшин горячей воды.

«А жизнь-то налаживается», – подумал Ратибор, окатывая себя пригоршнями воды из таза, в котором он развёл кипяток. Подумал, и вспомнил о долге. Ещё один день прошёл, неумолимо приближая срок расплаты. А с новгородскими ростовщиками шутки плохи. И искать своих должников эти гады подколодные горазды. Ещё бы, все воеводы у них: кто на поводке, а кто и на крючке. Тут по лесам не спрячешься. И наказание за неуплату для Ратибора страшнее смерти: руку отхватят – да и вся недолга. Чем же он тогда жить станет?

Вытерев мокрые волосы, он кинул полотенце на рукомойник – авось, высохнет до утра, после чего снова достал из ножен меч. Повертев его и так и сяк в правой руке, он перебросил оружие в левую и попробовал сделать то же самое.

Получалось.

Только разница в исполнении, конечно, была как между треньканьем сельского балалаечника и игрой княжеского скомороха. Ратибор, может, и еще бы потренировался, но до его слуха донесся тихий шёпот и озорное хихиканье. Первым делом он кинул взгляд на закрытое ставнями окно, заподозрив, что «яхонтовая» с тропки решила возобновить знакомство. Но звук шёл не оттуда. Голоса доносились от двери, через трещину в которой Ратибор тут же углядел чьи-то румяные щёчки и вздёрнутый носик. В два шага он оказался у двери, и, распахнув её, сначала услышал визг, потом быстрый топот, следом – хохот, а уж потом увидел две крепко сбитые фигурки в нарядных рубахах, опрометью припустившие от него по коридору.

– А ну, шасть отсюда, пигалицы! – прикрикнул он вслед девушкам, но они только веселее засмеялись.

В любой другой день эта шаловливая выходка, несомненно, подняла бы ему настроение, а то и вдохновила бы броситься в погоню – просто посмотреть, а кто же это тут такой любопытный ребячится? Но сейчас он только прикрыл дверь в комнату поплотнее, бережно убрал меч обратно в ножны и со стоном растянулся на лавке. Сенник пах свежей соломой, и её солнечный, чистый аромат причудливо перемежался пряным запахом сосновых брёвен да берёзового дёгтя, кусок мыла из которого Ратибор приладил на крышку кувшина. Поверх, словно завершающий аккорд колыбельной, парил дух свежего хлеба и горячих пирогов. Ратибор закрыл глаза и вдохнул так глубоко, как мог. Умиротворение как рукой сняло: где-то в глубине этой восхитительной композиции ему почудился всё тот же запах цветущей воды и гнили. Но усталость уже полным ходом брала своё.

Перед погружающимся в сон витязем хороводом замелькали образы и тревоги прошедшего дня. Купчина с берёзовыми портками. Разбойники – умные и наоборот. Принципиально разные подходы к зубоврачебному делу. Голоса – человеческие и не очень. Тарелка с пшённой кашей. Окорок, с которого перед подачей старательно срезали чужие надкусы, и хрусткая молодая редиска. Шероховатая поверхность обеденного стола в трактире на первом этаже, и окна из слюды – ни зги не видно, но богато. О чём-то угрюмо толковавший со своей женой хозяин двора. И застывший в уголке силуэт в чёрной одежде на алых застёжках. Почему-то во время ужина Ратибор даже внимания на него не обратил, а теперь перед глазами так и плыли кисти белых рук, гладившие грубую деревянную кружку так любовно, будто она была серебряным кубком с изысканным фряжским вином. Отчего этот тип, которого он и рассмотреть-то по чести не успел, так плотно втемяшился ему в череп, Ратибор не имел ни малейшего понятия.

Объяснение пришло в голову само, будто квакушка на пенёк запрыгнула:

«А. Точно. Я ж рубаху внизу оставил. Как бы не спёр. Надо пойти, забрать», – вспомнил Ратибор. Вспомнил и провалился в крепкий, здоровый сон.

Разговоры в трактире и горницах окончательно стихли. Поочередно притухли огоньки в избах – кроме заветных лучинок в красном углу. Лёгонький ветерок пробежался по зарослям камыша – ласково, словно спящую кошку погладил и сам улёгся рядом. Лунное сияние рассыпало хрустальные слёзы по крышам, плетням и нацепленным на них глиняным кувшинам. Над самой кромкой леса перламутровым пёрышком парила не желавшая оставлять небосклон вечерняя зорька. Завёл свою песенку и тотчас умолк сверчок.

И в образовавшейся тиши над селом зазвучал голос, сотканный из капелек воды и горькой полыни:

Что ж ты милый, ставни сводишь?

Что ж моей тропой не ходишь?

Нешто я тебе чужая?

Ты ж навеки мой, я знаю!

Дверь ты мне скорей открой,

Вынь из-под порога соль,

В печку выкинь образа,

Чтоб не жгли мои глаза.

Дай мне руку, жилу вскрой,

Я теперь всегда с тобой,

Побежали на болото – стану там твоей женой.

Следом тоскливо заскулили сельские псы. А через миг опять всё стихло.

Глава 2. Ученица

Еле переставляя ноги, Фёкла без воодушевления тащилась по крутой тропинке, поднимавшейся от колодца. Мелкие камешки норовили запрыгнуть в лапти, те, что побольше – подставить полированный лоб – авось, споткнётся. Тяжёлые вёдра тянули вниз так, что ей было страшно взглянуть на свои руки: сорочка, закатанная до локтя, открывала тоненькие предплечья, где натянутыми канатами проступали зелёные вены. Казалось, ещё шаг – и они порвутся. А что поделать? Пользоваться коромыслом Маланья ей запретила. «Коли в тебе сила ведьминская – стащишь. А коли токмо бабская – так и пошла со двора!» – с ласковой улыбкой сказала наставница год назад, в первый же день Фёклиного ученичества.

Фёкла, естественно, считала, что сила в ней ведьминская. Поэтому за дело взялась с энтузиазмом, полагая, что натаскать воды – задачка плёвая, с ней она справится быстро и вот тогда-то приступит к настоящему, колдовскому учению. Простительное заблуждение, если учесть, что до того дня Фёкла ни разу воды не нáшивала – ни коромыслом, ни так. Да и иных домашних хлопот, окромя шитья да плетения, не знала. Для чего дочке сельского старосты такое знать, коли все дела дворовые люди обстряпают?

Прощание с иллюзиями произошло быстро – стоило сделать несколько шагов с двумя наполненными до краёв оловянными вёдрами. Позже Фёкла втихаря перевернула все сараи на Маланьином дворе в поисках обычных берестяных вёдер. Но Маланья была ведьмой востребованной, богатой – а стало быть, ничего обычного ни в доме, ни во дворе не держала. Так посчитала Фёкла тогда. А сейчас она склонялась к мысли, что лёгкие деревянные вёдра Маланья от неё попросту спрятала.

Солнце ещё не встало, и над верхушками деревьев виднелась розовая полоска зари. В это время года она если и унималась, то едва ль на часок. Вместе с зарёй не унимались и птицы – к ночным трелям малиновки прибавились щебет славки и бодрые песенки зябликов, отчего казалось, птичий гомон звучит сразу со всех сторон. Из леса, обступавшего село, тянуло холодком, да и до настоящей жары лету гореть да разгораться, поэтому идти было, мягко говоря, прохладно. Вдобавок Фёкла ещё и не выспалась. Ну, тут уж сама виновата. Зевая, она задела край ведра, холодная вода плеснула под ноги, облив подол и пару раз недовольно хлюпнув в лапте. Красота. Теперь ещё и лапоть скользил.

Не так Фёкла представляла себе ученичество. Она вообще-то ведьмой стать думала, а не водоносом. Неужто ради этого батюшка Маланье дрова, мясо да мёд телегами возит? Обидно, конечно, но роптать Фёкла боялась: вдруг разозлится наставница, да выгонит её? А ведь волшба для Фёклы – дороже самых красивых бус, слаще самых лакомых пряников. С тех самых пор как девчушкой она впервые куст крапивы бегать заставила, больше ни о чем другом не думала.

Сквозь тающие хвостики тумана донесся перезвон колокольчиков – пастух погнал коровушек на пастбище. Фёкла прибавила шагу, чтобы на подходе к Маланьиному дому не оказаться посреди коров. Иначе был риск, что пастух, как человек хронический поддатый и не сильно внимательный, и её пастись угонит.

Осторожно придерживая калитку коленом, чтобы та ненароком не хлопнула, Фёкла зашла во двор ведьминого дома и перевела дух: ставни закрыты, значит, есть надежда, что Маланья ещё спит. В сенях Фёкла едва не споткнулась о кота – толстозадый Кузька очень любил бросаться наперерез каждому, кто заходил в избу. При этом техника броска позволяла сделать вывод, что кот преследует цель сбить пришедшего с ног. И, возможно, скрутить руки за спиной. Ругать кота Фёкла не стала. Во-первых, она его по-своему любила (неразделённо). А во-вторых, это было бесполезно.

По меркам Клюквиной Поляны, изба Маланьи считалась богатой – целиком рублёная из дуба, с резными ставенками и фигурно выточенным в форме лошадиной головы коньком. Внешний авантаж ставила под сомнение лишь композиция помещений. Ведь первоначально ведьмин дом был невелик – изба да сени, а уж позже, по мере продвижения Маланьиного дела, к нему добавились всякие модные пристройки. По этой причине снаружи изба напоминала бестолковое нагромождение ящиков, зато Маланья могла позволить себе роскошь уединяться в собственной горнице, куда Фёкле в отсутствие наставницы заходить строго-настрого запрещалось.

И не зря. Фёкла признавалась себе: как только Маланья выходила прочь, ноги так и несли её туда. Уж больно хотелось ей покопаться в кованых сундуках, затейливых шкатулочках да обтянутых бархатом коробочках. Но пока что копаться Маланья позволяла Фёкле лишь в огороде. Даже бутылочки с зельями, берестяные свитки и мешочки с травами, что стояли на полках вдоль стен – и те были для Фёклы под запретом. Лишь в редкие вечера, когда Маланья пребывала в благодушном настроении, она сама доставала всё ведьминское добро и рассказывала ученице, какая травинка для чего годится, когда её собирать надобно да с чем смешивать. Фёкла ловила каждое слово, а для верности записывала всё в маленькую, переплетённую кожей, книжечку. Записывать приходилось быстро – Маланья дважды не повторяла – поэтому Фёкла не всегда могла потом разобрать то, что записала. Но книжечку свою берегла пуще глаза: знания, что хранились в ней, и были той самой единственной причиной, по которой она оставила пуховые перины родного дома и добровольно сдалась в услужение капризной ведьме.

Бросив в сенях лапотки, и наскоро вытерев до сих пор мокрую ногу о тканую дорожку, Фёкла затащила вёдра в избу и по очереди взгромоздила их на печную плиту. «Огонёчек, миленький, не подведи!» – прошептала она, и в устье печи тотчас посветлело. Фёкла радостно улыбнулась: даже самая малая капелька волшебства всегда поднимала ей настроение. Но едва она потянулась за сковородой, как услышала голос наставницы, донёсшийся из-за стены:

– Фёклуша! – ведьма звала ласково, но Фёкла тут же втянула голову в плечи.

Надо было идти. Маланья дюже не любила ждать. Котяра, развалившийся на пороге, злорадно стрельнул глазами вслед, когда Фёкла поспешно перешагнула через него, направляясь в светлицу.

– Будь здорова, Маланьюшка! – Фёкла поклонилась, как положено, в пол, отчего русая коса хлестнула по глазам.

В помещении царил полумрак. Только тлела свечка в красном уголке да слабо мерцала залитая солью гнилушка на полке. Маланья, сидевшая перед полированным медным блюдом, расчёсывала чёрные густые волосы. На приветствие она не откликнулась.

– Скажи мне, Фёклуша – голос звучал вкрадчиво, будто кошка мягкой лапой в мышиной норе ковыряется. – Ты ко мне учиться пришла?

Маланья сделала небольшую паузу, откладывая гребень:

– Или блуд блудовать?

Она наконец повернулась к ученице:

– Чего вылупилась? Или думала, не узнаю, что ты по ночам из дому бегаешь?

Фёкла и впрямь оторопела. Сразу по двум причинам. Во-первых, она и не предполагала, что её ночная вылазка будет замечена. Во-вторых, она была крайне удивлена тем, как Маланья эту вылазку истолковала.

– Маланьюшка не серчай, каюсь, выходила я! – Фёкла прожила на свете без малого двадцать лет, но врать не научилась, поэтому юлить даже и не пыталась. – Уж больно хотно мне было поглядеть на Хозяйку Болота, что по ночам поёт! Слыхала ль ты? Она ноне снова песню завела! Значит, скоро Лунница зацветёт!

– К хозяйке ты или к хозяину там бегаешь – мне без интересу, – заявила ведьма, меряя девушку холодным взглядом. – А только ещё раз после заката нос из дому высунешь – всё батьке твоему расскажу. Не хватало только, чтоб в подоле принесла.

– Да я не... – Фёкла залилась краской до самых ушей, желая сказать ещё что-то в своё оправдание, но Маланья перебила её:

– Мне для стирки ещё два ведра надобно, – ведьма снова повернулась к блюду, а Фёкла, пользуясь моментом, схватила с полки свою записную книжечку. – Да траву с сушки снять, пока дождя не стало. Ещё с прачками пойди, договорись, завтра до заутрени чтоб пришли, воскресное постирали, да постельное забрали. Плату посули, как обычно. Морковку прополи, заросла уж вся. И до Агафьи Перетрёхи добеги, на эту неделю сонного сбору ей отсыпь. Да не пересыпь, как в прошлый раз, растяпа.

– Так стыдно как-то, горсточку-то оставлять, – Фёкла отвлеклась от записей. – Как жмотничество какое...

– Вот когда каждой травинке из этой горсточки в землю поклонишься, тогда и рассуждать будешь, – заметила Маланья, укладывая вокруг чела толстые косы и любуясь своим отражением. – А пока – ни-ни! После Агафьи отправляйся к Парамону. Скажи, рябчиков нам пускай сделает. В тесте чтобы. С грибами и подливой.

Она с усмешкой покосилась на Фёклу:

– Повечеряем, учиться будем. Раз уж такая ты... любознательная.

***

«Дёшево отделалась», – решила про себя Фёкла, на рекордных скоростях переливая воду из вёдер в чугунный бак и вылетая прочь из избы. Обычно Маланья ругалась дольше и слова подбирала обидней. А нынче вот только растяпой разок обозвала. Своего рода успех. Кто-то посмеётся, а Фёкла и впрямь видела в этом добрый знак. Будто ещё немного – и ведьма ей позволит самостоятельно обереги мастерить да обряды в лесу вытанцовывать, чтобы всякая нечисть подальше от Клюквиной Поляны держалась.

Ну, или хотя бы ржаные колоски на дожинки перевязать даст.

Фёкле очень хотелось поскорее стать Маланье настоящей помощницей. Ну, и, чего таить, очень хотелось быть на неё похожей. И с виду, и повадкой.

Маланья была из тех женщин, глядя на которую никто не мог сказать, что в ней особенного. Но и отвести глаз тоже никто не мог. Вроде и щекаста она, вроде и тонкогуба, вроде и талия не осиная, и шея не лебединая. Но в комбинации это давало головокружительную смесь, сдобренную загадочным, переливчатым голосом и плавной походкой. Когда Маланья неспешно шествовала по селу, любой мужик готов был поклясться, что от движения ее бёдер пространство вокруг искривляется. Иной раз, когда поблизости никого не было, Фёкла пробовала ходить вот так же. Себя со стороны она, конечно, не видела. Но чувствовала: ерунда получается.

Гремя инвентарём, Фёкла побежала на другой край деревни к реке. Если для питья воду брали из колодца, то на стирку годилась и речная. Время от времени ей приходилось останавливаться, чтобы пропустить телеги отправлявшихся на покос односельчан. Среди них Фёкла увидала и батюшку с Алёшкой. Отец с кем-то разговаривал на обочине. С кем – не разобрать: из-за плеча старосты торчала лишь заломленная на затылок шапка собеседника. Зато вот Алёшку видно преотлично – Фёклин старший братец, красуясь, стоял на телеге и раздавал приказы всем, кто попадался под руку. Сразу понятно: большой человек, сын старосты, первый парень на деревне. Фёкла фыркнула и не стала подходить. Коли б батюшка был один...

Идти к реке средь бела дня было совершенно не страшно.

Другое дело, нынче ночью. Услыхав пение, Фёкла первым делом полезла на чердак. Но чердачное окошко выходило не на ту сторону, откуда доносился голос. И вот тогда-то любопытство пересилило здравый смысл: оставив лапти в сенях, она сняла дверь с крючка и выскользнула во двор. Песня уже стихла, но Фёкле казалось: она ещё может увидеть таинственную певицу, если прямо сейчас побежит в сторону реки. Той самой, что одним своим краем уходит в лес, и где-то там в чаще превращается в жуткое гнилое болото.

Едва Фёкла вышла со двора, над селом грянул унылый собачий хор, от которого мурашки по спине заметались, как свеи у Ижоры. Но это было терпимо. А вот когда из темноты ей навстречу выступила чья-то белая рубаха... Смелость у Фёклы мгновенно подошла к концу и, пискнув, она опрометью рванула обратно в избу. Забралась на печку, накрылась тяжёлым одеялом до носа... и вспомнила, что забыла запереть входную дверь. Едва не свалилась с полатей, и, подскакивая на цыпочках, понеслась обратно в сени.

Словом, если вдуматься: возможно, ничего удивительного в том, что Маланья узнала про её отлучку, и не было. Весу в Фёкле, конечно, немного. Да только ёжики ведь тоже малы, а топочут, как мужик в подкованных сапогах.

Собаки умолкли, и через окошечко в сенях Фёкла разглядела, что рубаха, напугавшая её, вовсе не собиралась никуда идти, а просто болталась на верёвке у соседей, сушась рядом с парадными портами хозяина. Но снова выходить за порог Фёкла всё равно побоялась.

Лето и начаться не успело, а говорят, в Широких Пятках уже двое пропали. Пошли торф мужики копать. Вроде и недалеко от села отошли. От одного и лаптей не осталось. От другого остались – с огрызком стопы. Припомнив эти шепотки, о которых она напрочь забыла, будучи в азарте, Фёкла икнула от страха, поправила метёлку-оберег на двери и торопливо прочитала заговор. Но, вернувшись в дом, всё равно долго не могла сомкнуть глаз, подскакивая от каждого звука и перебирая в памяти полные замогильной жути слова песни. Та, кого в селе, крестясь, называли Хозяйкой Болота, пела не каждую ночь, а лишь перед днём Ивана Купалы, когда по поверью среди чёрной топи распускалась волшебная кувшинка невиданной красоты, исполняющая самые заветные желания. Однако, слыша это пение, всякий разумел: соваться на болото сейчас – дурная затея.

Ночное представление впечатлило не только её. Это Фёкла поняла, когда на дорожке, спускавшейся к реке, увидела ровно сложенные кучки камней, а рядом с зарослями камыша – свежий каравай хлеба. В сером песке, если приглядеться, можно было заметить крупные кристаллики соли. Соседи, кто во что горазд, пытались оградить себя от гнева болотной нечисти – кто обмануть, кто напугать, кто умилостивить.

Из-за заросшей песчаной гряды послышались громкие весёлые голоса, в которых Фёкла без труда узнала Анну, Таську и Даринку. Все трое приходились дальними родственницами хозяину постоялого двора Парамону и подрабатывали тем, что прислуживали в трактире, да обстирывали проезжих людей. «А вот и прачки нашлись!» – обрадовалась Фёкла возможности сэкономить время и направилась в обход гряды, невольно вслушиваясь в их беседу.

– И вон этакой стати я – хоть ты что хошь – ни у кого больше не видала! – с жаром рассказывала подружкам Анька.

– Да много ты видала-то, дура?! – скептически усмехнулся ей в ответ голос Даринки.

– Поболе твоего! А скока силушки надо, чтоб вот этак...

Фёкла наконец увидела их. Девушки расположились на песке, укрытые крутыми склонами берега и зарослями камышей. На мостках стояли полные вёдра. Рядом валялась надломленная пшеничная коврига, по ломтю которой с аппетитом уминали Таська и Даринка. Анна вышагивала перед ними, гордо задрав голову и демонстративно крутя то в одной, то в другой руке мокрое полотенце, явно кого-то изображая.

– Во! Видала?! – обратилась она к Даринке. Таська в это время давилась хлебом от смеха. – А как выскочил, у меня сердце в пятки – бух! И взглядом-то, взглядом-то так ожёг – ой! А нынче ходит – глаз отводит, быдто ж ране меня и не видывал!

– Так он тебя, моль бледную, в тёмках и не разглядел! – Таська дожевала кусок ковриги и не преминула поддеть подружку. – Вот то ли дело я!

Анька бросилась хлестать Таську полотенцем, та завизжала.

– Ну, вы, девки, даёте! – хохотала Даринка. – Смелые! Ой, смелые!

– Бог в помощь, девоньки! – обнаружила своё присутствие Фёкла.

Возня тут же прекратилась. При виде неё девушки, хоть и были ей ровесницами, заметно стушевались и насторожились. Словно Фёкла вот-вот побежит рассказывать об их дурачестве старосте. Или ещё кому, кто всыплет им за то, что они, во-первых, дурью вместо работы маются, а во-вторых, близ воды играть затеяли. По тому, как Таська попыталась подолом прикрыть хлеб, Фёкла поняла, что и ковригу они тоже не с собой принесли, а взяли из подношений, оставленных на берегу.

– Ну, и ты не хворай, – глядя на неё исподлобья поздоровалась Анька, до сих пор сжимавшая в крепких руках полотенце. – Надобно чего?

Беседовать с тем, кто только что поймал тебя с поличным, всегда неприятно: Фёкла, понимая это, сразу перешла к делу:

– Девоньки, милые, Маланья просит завтра до заутрени нарядное перестирать. Медком и ситцами жаловать будет. Придёте?

– «Просит»... – себе под нос хмыкнула Таська, переглядываясь с Даринкой.

Все в Клюквиной Поляне знали: ведьма не просит, а приказывает. И хорошо ещё, если она за исполнение этой своей «просьбы» какую-то плату сулит.

– Так придёте?

– А то как же! – как самая солидная, подтвердила Анька, поднимаясь на мостки и забирая свои вёдра. – Попробуй, не приди... Пойдёмте, девчата.

Девушки скоро собрались и ушли. На берегу враз стало пусто и тихо. Фёкла прошлась по мосткам, мокрым от воды, и зачерпнула чистой речной водицы. До неё донёсся удаляющийся перезвон голосов, то и дело прерывающийся смехом.

То, что сверстники не желают принимать её в свой круг, видя в ней, как в дочке старосты, то заносчивую гордячку, то потенциальную доносчицу, Фёклу уже не обижало. Скорее, вызывало тихую грусть. Ведь временами ей тоже хотелось играть, шутить и обсуждать парней в компании подружек.

Мостки заскрипели, когда Фёкла, повесив нос, пошла обратно.

В селе её все воспринимали одинаково: как избалованную папенькину дочурку. Даже храброе решение пойти в ученицы к ведьме ситуации не изменило. Это в глазах односельчан стало очередной блажью зажравшейся «королевны», и закрепило в общественном сознании мысль о том, что «королевна» не только зажравшаяся, но и с придурью. Самое обидное, отец тоже не думал о её выборе серьёзно: дескать, чем бы дитя ни тешилось, лишь бы под ногами не путалось. Похоже, Святогор был уверен, что просто сбагрил дочь на догляд очень дорогой няньке. И если отец считал сделку выгодной, то Лёхе эта сестрина прихоть уже год как поперёк горла стояла. «Поделом, братец, – думала про себя на этот счёт Фёкла. – Если б не ты, может, я б и не прознала, что колдовать умею».

Впрочем, «умею» – это громко сказано. Сила её, как короткая летняя гроза, вспыхивала то тут, то там, и пока из этого редко выходило что-то действительно полезное. То от её прикосновения курица из рябой в чёрную обратится. А то, где Фёкла пройдет – там колокольчики зацветут. Оно, конечно, потешно, да проку никакого. Это Фёкла понимала и всеми силами пыталась направить бестолковый поток своего колдовства в выгодное русло. Вот и теперь, отдуваясь под тяжестью вёдер и неприятного осадка от встречи с прачками, Фёкла решила отвлечь себя упражнениями. Остановившись неподалёку от ведьминого дома, она сурово посмотрела на воду, плещущуюся об оловянные края, после чего зажмурилась и приказала:

– Ну-ка, вёдра мои, станьте-ка лёгкими!

На миг ей показалось, будто груз стал тяжелее в два раза. А потом...

Прежде чем Фёкла открыла глаза, послышался щелчок, и вёдра, расплёскивая воду, ухнули вниз, оставляя в её руках одни лишь дужки. Песок мгновенно потемнел, а к образовавшейся лужице, оттесняя суетливых куриц, степенно подошёл красноногий индюк. Следом – чик-чирик – слетелись воробьи. Какое-то время Фёкла, нахмурившись, смотрела на оставшиеся в ладонях кусочки олова. Потом пробормотала:

– Тоже результат.

Подхватила вёдра и помчалась к кузнецу. Вот и нашлось, куда потратить время, сэкономленное на поиске прачек.

***

До трактирщика Фёкла добралась, когда солнце уже клонилось к закату, а соседи возвращались с покоса – кто лёжа на телеге, а кто с косой на плече. Поработали на славу: то тут, то там раздавались песенки с прибаутками. У молодёжи сил хоть отбавляй, поэтому гулянки в это время года продолжались допоздна, что категорически не приветствовалось старшим поколением. Нет, старики не жаловались на шум – всё понимали, сами такими были. Боялись другого. Болото и лес в село не лезли. Но, и когда к ним лезут, не любили. А потому заигравшуюся компашку, слишком далеко отошедшую от околицы, могли поджидать неприятные сюрпризы.

Дядька Парамон – хозяин постоялого двора с трактиром – был высоким и тощим, с круглой, почти лысой головой. Издалека он напоминал жердь, на который кто-то повесил сушиться горшок. Про него, как про всех зажиточных селян, ходили слухи, будто богатство своё он прижил не честным путём. Да и вообще, на самом деле никакой он не купец, а удравший из монастыря поп-расстрига. Про жену его, востроносую Лукерью, болтали, мол, баба она хитрющая, что твоя лиса. Облапошит – и глазом не поведёт. Меж тем Фёкле они нравились. А болтают – так про неё тоже ж ведь болтают.

В трактире знакомых лиц Фёкла не заметила, только проезжие люди. Хоть Клюквина Поляна и находилась в стороне от дороги, постоялый двор пользовался спросом у тех, кому приходилось ездить тут регулярно. Место было прибойное: до Новгорода ещё день пути, а в ближайшей деревне Широкие Пятки, что прямо по просеке, с путников драли втридорога. Ни на кого не глядя, Фёкла прошагала прямиком к столу, за которым Парамон сводил свои хитрые записи.

– Дяденька Парамон, бог в помощь!

– Будь здорова, Фёклуша! – Парамон поднялся, стряхивая с полки отдыхавшую там кошку и скоренько убирая туда бересту, будто Фёкла к нему с проверкой пришла. – Небось, Маланья опять послала?

В последнее время Маланья повадилась требовать с трактирщика разные сложные яства, которые ленилась готовить сама.

– Ага. Хочется ей,... – Фёкла открыла свою записную книжку. – ...Рябчиков в тесте. С грибами и подливкой.

На это Парамон расхохотался:

– Сдурела она что ль? Какие ей сейчас рябчики? Сейчас их никто и не стреляет. Ишшо б тетерева спросила! Скажи ей – пусть осенью тебя пошлёт, тогда будут ей рябчики, – продолжая усмехаться, он пригладил седые охвостья, обрамляющие лысину. – Хе! Рябчика ей...

«Да как же так-то!» – у Фёклы от досады пальцы задрожали. Ведь всё сделала, везде успела, чтоб Маланья нынче удостоила её учением, а тут – на тебе.

– Дяденька Парамон, мне до зарезу надо, чтобы рябчик был! – молитвенно прижимая руки к груди, со слезами в голосе попросила Фёкла. – А то, как же я к Маланьюшке без рябчика явлюсь?..

Парамон не желал сочувствовать разворачивающейся перед ним трагедии, и уже открыл рот, чтобы повторно сообщить, где он видал Маланью вместе с её царскими запросами, как его перебил голос крутившейся неподалёку жены:

– Парамоша! Иди-ка сюда! – елейно окликнула мужа Лукерья, маня его ладошкой, и посылая сладкую улыбку стоявшей перед ним Фёкле. – Обожди минутку, дитятка.

Лукерья подхватила Парамона под руку и торопливо повела в клеть за трактиром. Стукнула закрывшаяся дверь. Кошка, стряхнутая хозяином с полки, запрыгнула на сундук у двери и, устроившись на крышке, принялась обиженно чесаться.

– Киса-киса-киса - задумчиво позвала Фёкла, безуспешно прислушиваясь. – Чего ж они там говорят?

Кошка замерла с поднятой вверх лапой, глядя прямо на Фёклу. Будто поняла. Потом спрыгнула на пол, поддела коготками дверь снизу и, раздвинув плечом образовавшийся проём, юркнула внутрь. Из щели донеслось:

–А ты-то олух старый, чего выкобениваешься?! – это был голос Лукерьи, уже не такой медовый, как минуту назад. – Ты кого злить удумал: ведьму? Старосту? Щас обоих разозлишь, будет тебе – на болото к омутникам побежишь спасаться!

– Так, а откуда я ей на вторую Пятидесятницу рябчика возьму? – Парамон хоть и хорохорился, но было понятно: позиции уже сдал. – Да хоть и возьму, она и есть его не станет, они ж щас – кости да жилы!

– Курицу пожирней тяпни, вот тебе и рябчик! Грибами в сметане сдобрим, кто там разбирать будет?! А для вкуса – брусники в тесто натолкаю да настойки хвойной плесну! – раздался меленький стук. Видно, Лукерья постучала костяшками пальцев по лбу мужа. – Ой, и кто ж тебе голову-то такую глупую приставил?!

– Да ты, кто ж еще? – Парамон откликнулся не сразу, с обидой в голосе. – До свадьбы с тобой я глупым не был, а теперь вот стал.

– Стал он! Иди курицу руби! – распорядилась Лукерья, и Фёкла услышала её приближающиеся шаги. – А ну, брысь, холера!

От этого «брысь» Фёкла, обратившаяся в слух, чуть не подскочила на месте. Из клети стремглав выскочила кошка, а следом, поправляя завязки на переднике, вышла и Лукерья:

– Сейчас, Фёклынька! – она снова облила Фёклу патокой улыбки. – Будут вам с Маланьюшкой рябчики в тесте, да такие, что пальчики оближете! Только обождать придётся: рябчик-то – птичка шустрая, его подстрелить – ещё изловчиться надо! Обождёшь пока тут?

– Угу, – Фёкла ещё не в полной мере пришла в себя от «брысь, холера!», поэтому сначала поспешно метнулась прочь. Но опомнившись, остановилась и отвесила трактирщице благодарный поклон. – Спасибо, тётушка Лукерья!

– Ой, да чего уж! – жеманно отмахнулась та, отводя глаза.

В трактире аппетитно пахло жареным луком и грибами – видать, правду говорили, что в бору за озером пошли первые лисички. Народу было немного: кто ел, кто дела по грамоткам подбивал, а кто и просто беседовал.

Фёкла, и при родных-то не шибко бойкая, оказавшись в обществе незнакомцев, совсем терялась. Поэтому она выбрала местечко равноудаленное от всех посетителей. Неудобства добавлял тот факт, что это были исключительно мужчины. Кухарки и девки-подавальщицы тоже временами мелькали, но надолго в зале не оставались. Так что Фёкле было крайне неуютно. И крайне любопытно.

Ей всегда представлялось, что мужчины говорят о делах исключительно важных и скучных. И таких мудрёных, что она своим умишком их объять не способна. Во всяком случае, отец и Алёшка сразу прекращали любой мало-мальски значимый разговор, стоило ей зайти в горницу. А сейчас, прислушиваясь к мерному шуму чужих голосов, Фёкла с удивлением поймала себя на мысли, что дела эти не сложнее её ежедневных забот. «Верно, чего-то я не понимаю», – подумала Фёкла растерянно, переводя взгляд в самый тёмный угол, где расположился постоялец в необычной для здешних мест одежде. И тут же опуская глаза.

Чужеземец. В Клюквиной Поляне про то, что к Парамону заселился чужак, уже все прослышали. Дескать, приехал, немчура с Новгороду, желает на тутошнем болоте сбор клюквы наладить. Мол, больно хороша с неё укипаловка выходит – они в своих Европах за такую готовы баснословную цену давать. Только для наладки промысла надо ведь места разведать, да людей нанять – а поди, найди смельчака, кто захочет с болотом местным связываться?

Скрипнула дверь и в тёплый аромат, коим полнился трактир, ворвался запах леса, водорослей и крови. Фёкла оглянулась и ахнула: не бывало ж ещё такого, чтоб нечисть с болота сама к людям ломилась, и вот те на! На пороге, оглядывая помещение, стояло самое настоящее болотное чудище. В мокрых волосах висели клочья ряски, потрёпанная одёжа покрыта чёрным торфом, а за плечом болтался грязный мешок, заляпанный бурыми пятнами.

Кухарка, замершая в дверях кухни, перекрестилась чугунком. Жилистый мужик у окна, занимавшийся очинкой стрел, схватился за лук, в одно движение накладывая тетиву. Здоровенный купец, сидевший под образами, молча вынул из-за пояса нож.

Тварь вздохнула и, ухватив с подоконника забытое посудное полотенце, потёрла лицо, превращаясь в Ленку-Одиночку – нелюдимую девку с причудами, жившую на самом краю села.

– Искала? – спросила она, направляясь прямиком к выбежавшей навстречу Лукерье. – Вот этих мне, как обычно.

Ленка шлёпнула свой мешок на стол и достала оттуда две тушки диких поросят.

– Искала, искала, Ленушка, затемно ж искала! – напевно зачастила Лукерья, взмахом руки подзывая кухарку и приказывая ей забрать Ленкину добычу. – Али Митька-негодник не передал?

– Передал он всё, не трожь мальца, – подтвердила Елена, безуспешно пытаясь отряхнуть одежду. – Только занята я была. Так чего надобно-то?

Лукерья подошла к ней ближе и что-то торопливо зашептала, пару раз махнув зажатым в кулаке полотенцем вглубь зала. Как раз в тот тёмный угол, где расположился чужеземный гость.

Фёкла навострила уши пуще прежнего.

Елена была внучкой старой ведьмы – той, у которой ещё Маланья училась – но дара своего не имела. На жизнь Ленка зарабатывала тем, что скотину лечила. Людей, кто не мог Маланье заплатить, тоже подлечивала. И тех, за чьи болячки Маланье браться было лень или просто противно. Однако, в летнее время основной Ленкин доход – и это все знали – составляло проводничество.

Страшное болото, населённое нечистью, Ленка знала превосходно. Вот и водила народ по надобности – кого за клюквой и морошкой, кого за торфом, кого за травой целебной. И хоть сильно вглубь заходить она наотрез отказывалась, стабильный поток клиентов из окрестных деревень имела. Быстренько сложив два и два, Фёкла поняла, зачем Лукерья Ленку искала: видно, хочет подсобить иноземному постояльцу. Не безвозмездно, скорее всего. От этого Фёкле стало вдвойне любопытно и, набравшись храбрости, она даже пересела немного поближе, чем привлекла внимание воина со шрамом на щеке. Пришлось срочно делать вид, что она крайне заинтересовалась подолом своего платья, и таращиться вниз до тех пор, пока витязь, очевидно, не счел её слабоумной и не отвёл взгляд, возвращаясь к своему ужину.

Ленка тем временем, выслушав Лукерью, снова скрывшуюся на кухне, подошла к столу, где чужеземец перебирал карты перед тарелкой с нетронутой половиной мясного расстегая.

– Я – Елена, – представилась она, с подозрением глядя на белобрысую макушку немца. – По болоту вожу. Ты меня искал?

Чужеземец вскинул голову, и Фёкла подивилась, насколько чуден он ликом. Вроде и не молод, а ни единой морщинки, будто деревяшка или камень обтёсанный.

– Й-а, миль фройляйн! – он подскочил с места, церемонно кланяясь и протягивая Ленке руку, будто намереваясь пойти с ней в пляс. – Фрау Лукреция сказать, ви есть лючший спутник! Фрау Лукреция сказать, я буду оставаться живой, когда фройляйн вёдет!

– Что ж. Не набрехала фрау Лукреция, – с интересом переводя взгляд с лица собеседника на протянутую к ней руку и обратно, согласилась Ленка. – Во всяком случае, тут. Тогда давай говорить.

Она подвинула грубый стул и уселась напротив него. Разговор сразу стал тише, и хоть чужеземец красочно жестикулировал, понять что-то не представлялось возможным.

– Фёклуша! – в зал, оглядываясь, вернулась Лукерья с замотанным в толстое полотенце горшком. – Поди сюда, дитятка! Рябчики твои поспели!

Вздрогнув, Фёкла, поднялась с лавки, заливаясь краской. Ей казалось, все в трактире знают, что рябчиков сейчас не стреляют. И, стало быть, теперь все в трактире знают, что Фёклуша... так скажем, не умна. Бормоча слова благодарности, Фёкла схватила обёрнутый в плотную ткань горячий горшок, намереваясь поскорее убраться отсюда, когда на всё помещение прозвучал невесёлый Ленкин смех. Разговоры, только начавшиеся заново, опять смолкли – всем было интересно.

Отсмеявшись, Ленка повернулась к остальным посетителям трактира и вызывающе громко спросила:

– Эй, люди добрые! Есть тут кто, согласный в самый центр болота идти?!

Повисло нехорошее молчание. Мужик, точивший за столом наконечники для стрел, закинул колчан за спину и демонстративно вышел. Ленка с насмешливой улыбкой на чумазом лице оглянулась на иноземца, как вдруг тишину разорвал уверенный голос:

– За деньги – да, – столешница скрипнула под могучими руками, и с лавки во весь немалый рост поднялся тот самый воин со шрамом. – Я согласен. Только цену назови.

– О! Я плятить щедрый! – обрадовался немец, едва ль не хлопая в ладоши. – Вы – верно слюжить, я – много плятить!

Ленка в это время меряла витязя недоверчивым взглядом:

– Сразу видно: не местный, – резюмировала она, поднимаясь со стула. – По этому признаку вы и подружитесь. Хорошего вечера.

Похоже, она считала, что разговор закончен. Но у чужеземца на этот счёт было свое мнение:

– А если мы говорить не только про клюква? – моментально переключился он на Ленку, становясь снова серьезным. – Лунница, ви слыхаль?

У Фёклы перехватило дыхание, и даже Лукерья, стоявшая рядом с ней, прикрыла рот рукой, ахнув. На Ленку этот вопрос если и произвёл впечатление, виду она не подала:

– Ты в это веришь? – спросила она у немца, немного помолчав.

– Все верят, – ответил тот, и Фёкле показалось, что у него даже иноземный выговор куда-то пропал.

– Но никто не видел, – отрезала Ленка.

– А развье ктой-то питался её добыть? – негромко уточнил немец, глядя на Ленку так, будто и сам прекрасно знает ответ на этот вопрос.

И вместе с ним на Ленку уставились Фёкла, Лукерья, выглянувший из клети Парамон и вся трактирная дворня. Все, кто этот ответ тоже знал. Ленка некоторое время смотрела в странное лицо чужака, будто хотела понять, что ему на самом деле нужно. Потом с горечью ответила:

– Да много кто пытался.

– Дас ист гут! – всплеснул руками немец, расплываясь в искренней улыбке, словно не заметив тона собеседницы. – Это есть ещё один довод её существований!

– Это есть ещё один способ свести счёты с жизнью, – мрачно передразнила Ленка. – Если именно это и есть – твоя цель, могу подсказать, как сделать проще. Засим, позвольте откланяться.

И, отодвинув с пути подошедшего ближе воина, Ленка вышла вон.

Следом за ней, обнимая горшок, выскочила и Фёкла.

***

Фёкле очень хотелось побежать, но она боялась, что горшок выскочит из рук, или подливка расплещется, или ещё что приключится. Она не сомневалась, что Маланья обязательно отчитает её за опоздание, но ей всё равно не терпелось поскорее рассказать ведьме обо всём, что она услышала.

Лунница! Это ж надо! Видно и до чужих земель предание дошло!

В здешних-то местах про цветок волшебный и прежде слава шла. Во всяком случае, Фёкла о Луннице услышала раньше, чем ложку держать научилась. Мол, в самом-самом сердце Болота раз в году на Иванову ночь расцветает лунная кувшинка – четыре лепестка, на каждый по желанию. Только путь к ней смертельно опасен, ибо вся болотная нечисть её бережёт как зеницу ока. Не хуже, чем лесная тварь цветок папоротника лелеет. Однако, ежели папоротник – его ещё пойди, найди, то местоположение кувшинки в легенде указывалось более-менее точно. Единственная загвоздка состояла в том, чтобы попасть туда живым. И выйти. Тоже живым. Такой фокус ещё никому не удавался: болото не любило, когда его беспокоили даже по менее важным вопросам, и безжалостно расправлялось с визитёрами. И хоть все про это знали, изредка всё-таки находилась группа храбрецов, отправлявшихся на поиски чудесного цветка. И очень хорошо, если путешествие заканчивалось тем, что отважные герои с криками и полными штанами возвращалась в село спустя несколько часов после отбытия.

Из водоворота мыслей Фёкла вынырнула лишь тогда, когда у плетня ведьминого дома увидала телегу отца.

– Что ж, Гнедко, ужель батюшка пожаловал? – поинтересовалась она у впряженного в телегу мерина с белой звёздочкой во лбу. – С чего бы ему? Уж-то меня проведать?

Мерин в ответ шевельнул ухом, прогоняя оборзевшего комара. Фёкла поспешила к калитке, и увидала, как староста и ведьма беседуют на крыльце.

– Батюшка! – позвала Фёкла, забегая во двор.

У её отца, как у старосты, день полнился самыми разными заботами, а потому чело Святогора частенько было охмурено тяжкой думой. Но всякий раз, как ему доводилось видеть дочку, староста собирался с силами и натягивал на лицо ласковое выражение. Вот и сейчас, едва заслышав Фёклин голос, Святогор сошёл по ступеням навстречу, попутно одаряя её старательно сложенной улыбкой:

– Фёклуша! – он раскрыл объятия, но когда Фёкла подошла, ограничился тем, что похлопал её по спине, видно боясь потревожить горшок в Фёклиных руках. – Каково тебе в учении?

Отец спрашивал это каждый раз. И каждый раз вместо Фёклы отвечала Маланья:

– Шебушит много да поспешает иной раз, – ведьма спустилась следом, кутаясь в шаль, и пристально глядя на ученицу. – Коли впредь усердна станет – будет толк.

Фёкле очень хотелось рассказать отцу про иноземца, клюкву, Ленку и Лунницу, но от тяжёлого взгляда Маланьи ей показалось, что язык прилип к нёбу.

– Вот и славно. Трудись, доченька, как всем нам во Святом Писании велено, – Святогор вынул из-за пояса шапку, показывая, что более он задерживаться не намерен.

Маланья это поняла:

– Что ж, староста, мож, повечеряешь с нами? – ведьма выразительно кивнула на горшок в руках у Фёклы, откуда доносился аппетитный аромат. – Окажешь честь?

– Чего мне вас, девоньки, объедать? К себе поеду столоваться, – надевая шапку, отклонил предложение Святогор. – Не балуй, Фёклуша.

С этими словами он чмокнул дочку в макушку поверх очелья и пошёл прочь. Только заскрипел под тяжелыми шагами дощаник во дворе, да хлопнула калитка.

На улице уже стемнело, и в некошеной траве кругом ведьминого дома зазвенел хор кузнечиков.

Маланья ещё немного постояла у крыльца, задумчиво глядя, как удаляется прочь телега старосты. Потом, будто вспомнив, что во дворе она не одна, уныло приказала Фёкле:

– Пошли в избу.

Она не стала ругать ученицу за задержку, и даже ничего не сказала, когда та пролила подливку, торопливо раскладывая по мискам «рябчиков». Воодушевлённая этим, за ужином Фёкла последовательно выложила Маланье всё увиденное и услышанное сегодня в трактире.

Однако, к большому Фёклиному расстройству, ведьма и слушала вполуха и ела неохотно.

– Так, а ты-то, ты-то, Маланьюшка, как себе думаешь? – Фёкла не понимала, как можно оставаться равнодушной к такому вопросу. – Правду ль говорят? Про Лунницу-то?

– Правду, – Маланья кинула обглоданную косточку в миску и вытерла руки. – Коли б не правду, разве б твой отец за ней пошёл?

От таких новостей Фёкла даже корочку хлеба уронила:

– А разве и батюшка за нею хаживал? – она и подумать не могла, что такой благоразумный человек, как её отец, мог поддаться столь вопиющему авантюризму. – Как же он тогда назад-то вернулся?

– Так он один только и вернулся, – бесцветно заметила Маланья, поднимаясь из-за стола и доставая с полки один из коробов, где, каждая в своём отделении, лежали сушёные травки, цветные камушки и прочие колдовские штучки.

Фёклу, принявшуюся убирать утварь, разрывало от желания засыпать ведьму миллионом вопросов, но, понимая, что терпение у Маланьи не из железных, она выбрала один:

– А давно ж это было-то?

Фёкла ожидала услышать, что случилось это при царе Горохе, когда был батюшка неразумным молодцем, поэтому ответ её просто сразил:

– Да годков десять назад, не боле.

– А как же... А что же... А я же... – Фёкла даже забыла миски полоскать.

Так в таз руки и опустила.

– В тот самый раз это было, когда Ленкина бабка на болоте сгинула, – продолжила Маланья, раскладывая на столе душистые скрутки и дощечки с надписями. – Упрашивала она тогда, созывала народ вместе с собою на болото идти. За нею. За Лунницей.

Огонёк свечи на столе качнулся, и тень за спиной ведьмы задрожала – будто испугалась страшного рассказа.

– Дескать, внучку она больную вылечить хотела, – голос Маланьи звучал равнодушно, но Фёкле почему-то казалось, что слова даются наставнице ой как тяжело. – Не Ленку, а меньшую. Сестрицу Ленкину. Сулила богатства да исполнение желаний. Только никто собаке старой подсоблять не хотел. Лишь твой батька её пожалел. По доброте вызвался помочь. С собой ещё пару мужиков, из отчаянных, кликнул, да и пошли.

Маланья немного помолчала, придирчиво поправляя края дощечек, чтобы лежали ровнее. Потом договорила:

– Только он один и вернулся. Остальных болото забрало, – она взглянула на Фёклу и встала с места. – Ты ж хотела нынче учиться? Так вот, садись.

От избытка впечатлений Фёкла уже забыла про своё хотение, поэтому спохватившись, начала энергично домывать утварь. Когда, поспешно вытирая руки полотенцем, она уселась за стол на место Маланьи, ведьма махнула рукавом на причудливый пасьянс из трав, кусочков бересты и покрытых резьбой дощечек:

– К каждой траве подпись найди да заговор, что на неё делается. Успеешь, пока лучина догорит – покажу, чем куколок-обережниц начиняют, да как морок заговаривать, – сказала она и от свечи подожгла еловую щепку в кованом светце. – Начинай.

С этими словами Маланья уселась на своё любимое место перед медным блюдом. Фёкла видела, как она потянулась к гребню, но передумала и замерла перед мягко мерцающей поверхностью, вглядываясь в отражение.

Фёкла окинула взглядом стол: все травы были ей превосходно знакомы, а заговоры эти она столько раз тайком по ночам читала, что каждый знала на зубок, поэтому она уверенно взялась за дело, почти не задумываясь над заданием. Над заданием Фёкла не задумывалась, зато другие мысли так и роились у неё в голове, отчего казалось, в ушах гудит целый улей. Но картинка понемногу складывалась.

Десять лет назад в их дом пришло большое горе. Матушка Фёклы, будучи слаба здоровьем еще с рождения дочери, совсем занемогла. Да так и не поправилась. Фёкла с той поры помнила лишь, как их с Алёшкой отправили к родне в Широкие Пятки – вот и вся память.

И уже много позже, будучи взрослой, она слыхала, как говорят про Ленкину бабку – де, понесло дурную старуху за колдовским цветком, сама полегла и людей добрых сгубила. Но Фёкле и в голову не приходило как-то связать эти два события.

А они, выходит, были связаны. Ведь то, что отец пошёл на болото, уверовав посулам старой ведьмы, на Фёклин взгляд легко можно было объяснить не только его жалостью к старухе. Быстро перекладывая с места на место берестяные корочки, Фёкла почувствовала, как глаза наполняются слезами.

«Зуб даю: батюшка маменьку хотел спасти», – хлюпая носом, подумала она. На сердце у Фёклы стало одновременно и горько и хорошо, и захотелось покрепче обнять отца, когда он другой раз приедет.

– Всё, Маланьюшка! Гляди, как ладно! – утирая рукавом глаза, весело окликнула ведьму Фёкла.

Лучина не прогорела и наполовину, а травы и таблички на столе уже лежали в полном порядочке. И Фёкла была готова спорить на что угодно, что порядочек-то верный.

– Глянь, Маланьюшка! – снова позвала Фёкла, не дождавшись ответа. – Эвон как у меня всё скоро вышло! Как у настоящей ведьмы!

Маланья на миг обернулась, едва удостоив взглядом её работу, и снова с тоской уставилась в своё отражение, то и дело проводя пальцами по лбу и щекам. Словно пыталась разгладить наметившиеся морщины.

– Вот если б ты мне с болота ту кувшинку принесла... Лунницу... – задумчиво прошептала она немного погодя. – Хоть лепесточек бы. Вот тогда б я тебя ведьмой назвала. А это... – Маланья наконец посмотрела на Фёклу и равнодушно пожала плечами. – Так каждый может.

Глава 3. Одиночка

Стоя на крыльце покосившейся бани, Ленка выплеснула грязную воду на грядки с редиской. Худенькие зелёные хвостики качнулись в ответ. Обиженно качнулись. С упрёком.

– Это с землицей болотной водичка. Полезно, – чтобы хоть как-то оправдать свою безалаберность, пробормотала Ленка, глядя на неровные посадки.

Мысленно дав зарок нагрести из печки золы и порадовать почву настоящим удобрением, Ленка закинула пустой таз на остывающий полок и, с головой укутавшись в старое одеяло, побежала в избу, стараясь больше не глядеть в сторону редиски. Бабушка бы за такой беспорядок в огороде руки бы поотрывала.

Уже скоро десять годков, как Елена стала Ленкой-Одиночкой, но привычка прикидывать «а что бы сделала бабушка?» даже и не думала изживать себя. Воспоминания не становились менее чёткими. Да и боль никуда не делась – просто временами она отсыпалась где-то глубоко внутри, чтобы потом вцепиться с новыми силами.

Поставленная с утра опара отлично поднялась, огонёк в печке горел весело. Голод поборол усталость, и, собрав остатки сил, Ленка взялась жарить оладьи. Запах теста – успокаивающий, домашний, немного пьяный – тотчас заполнил избу. Едва дождавшись готовности первой партии, Ленка торопливо сняла олашки со сковороды и, поспешно наляпав туда вторую, схватила с блюда румяный кусочек теста. Пропеклось из рук вон плохо, да и чуть не обожглась она – но вкусно! Продолжая жевать, Ленка сняла с полки липовую кадушку: там хранились запасы клюквы с мёдом, которые она в приступе хозяйственности приготовила прошлой осенью. Отложив немного в деревянную плошку, Елена щедро окунула туда оладушку и откусила большой кусок. Опустилась на лавку и – в руке оладушка, на коленях – плошка, – закрыла глаза.

Ленке сразу показалась странным, когда на заре у крыльца дома её перехватил запыхавшийся Митька. Лукерья – так уж сложилось – частенько подгоняла ей клиентов, а младшего сына отправляла в качестве посыльного, дабы сообщить о наклёвывающемся заказе. Соответственно, трактирщица была в курсе Ленкиного графика, и в дни, когда та отправлялась на болото, её не беспокоила. Поэтому, когда пацанёнок, по-скоморошески задыхаясь, вцепился в Ленку с велением «явиться в трактир ну прямо срочно-пересрочно!», она удивилась. Ну, подумаешь: чужак какой-то явился... С чужаком ещё не ясно, сговоришься или нет, а у околицы её уже сейчас ждут ягодники из Песочных Мхов – что ж, она людей подведёт? Так дела не делаются.

Когда Ленка сказала об этом Митьке, тот искренне посетовал, что если она с ним не пойдёт – вот прям сейчас, вот прям с этого места – мать с него шкуру сдерёт и на ближайшей ёлке повесит.

– А ты ей на глаза не показывайся до вечера, – посоветовала Ленка, устраивая шест на плече и поправляя мешок. – А вечером я уж вернусь.

Митьку это никак не вдохновило:

– О, хитренькая какая! – обиженно протянул он, хмурясь. – С моей мамкой такое не пройдёт – она хоть где вышишкает и голову отвернёт!

В мешке Ленка нащупала свёрток с сухарями. Отвлекаться на еду в походах не приходилось – отвлёкшись, можно было самой запросто стать чьей-то едой – но сухари она всё равно таскала. С ними Ленка чувствовала себя как-то спокойней что ли. Будто кусок засохшего хлеба, сотворенного человеческими руками, мог защитить от посягательств болотной нечисти.

– А ты держи себе сухари волшебные, – Ленка достала из свёртка несколько сухариков и протянула мальчишке. – Как чуешь, что мамка близко – так грызи сухарь, она тебя и не заметит.

Митька во все глаза уставился на сухари:

– Врёшь, поди?! – в этом вопросе слышалось столько же подозрения, сколько и истового желания верить. – Ты ведь колдовать не умеешь! Так все говорят!

Ленка спорить не стала:

– Не умею. А про бабку мою, чай, слыхал?

Митька, сглотнув, быстро закивал. Про Ленкину бабку на селе вспоминали до сих пор. Многие – исключительно шёпотом.

– Так вот это – ейные, – веско продолжила Ленка и, помахав сухариками перед носом пацанёнка, сделала вид, что убирает их обратно в мешок. – Ну, так будешь брать? Или вечером голову твою с ёлки снимать?

– Спрашиваешь! Давай, конечно, какой разговор! – спохватился Митька, поспешно вытирая руки об портки, и подставляя ладони с таким благоговением, будто у причастия стоит. – Я николи прежде ничего колдовского не едал!

Распрощавшись с Митькой, который тут же стрелой пустился прочь – хвастаться перед приятелями чудо-сухарями – Ленка искренне пожелала парню удачи и направилась к краю деревни.

Там Ленку уже поджидали три бабы с лукошками, да двое мужичков – один с самодельным кистенем, другой – с топором. Защита не ахти, конечно. Разве что супротив одинокого омутника сгодится. Ну, да какая есть. На полянке перед крестьянами лежали добротные шесты – первый раз Елена им показывала, как такие делать, а тут они уже и сами наловчились. Людей этих Ленка знала давно, а потому долгими наставлениями себя не утруждала, и в путь они отправились практически сразу же.

Поход выдался суматошный. Поначалу было всё спокойно – только тоскливо пищали редкие комары, что Ленка считала исключительно хорошим знаком. До урожайного места – большой моховой луговины, которую Елена присмотрела ещё в начале прошлой недели, маленький отряд добрался быстро. Крестьяне, хорошо знакомые с обычаями здешних мест, хлопот проводнику не доставляли: от группы не отставали, не шумели, шли осторожно и с оглядкой. На месте тоже не мешкали – бабы сразу приступили к делу, мужички-дозорные взгромоздились на кочки, с недоверчивым прищуром озирая покрытый дымкой ландшафт.

Хоть лето и не особо тёплое выдалось, но ягоды на болоте всё равно было – видимо-невидимо. А потому, набрав доверху лукошки, бабы принялись собирать кто куда – кто в подол, кто в платок. Мужички, расслабленные миролюбивым поведением болота, утратили бдительность и, поддавшись общему азарту, полезли в разросшийся неподалеку черничник. Вот тогда-то Ленка и заметила, что комары замолчали.

– На тропу, живо! – скомандовала она за минуту до того, как по луговине заструились невесть откуда взявшиеся ручьи ржавой воды. Запах ряски, витавший в воздухе, приобрёл привкус железа, и Ленке показалось, будто перед ней кто-то выплеснул ведро на залитый кровью прилавок мясника. – Отступаем к краю! Как пришли – цепочкой!

На миг воцарившаяся сумятица быстро сменилась порядком, когда Ленка огрела шестом по спине мужичка с кистенем, попытавшегося обогнать товарищей. Из недр болота, пробирая морозом до самых костей, донёсся низкий вой. Ему пискляво вторила одна из баб, но быстро получила шестом по заднице, и с полным осознанием своей неправоты принялась молча креститься.

– А теперь идём к лесу и назад не оглядываемся! – Ленкин голос был наполнен спокойствием, которого она на самом деле не ощущала.

Елена как-то проводила эксперимент – по огоньку замеряла, сколько времени нужно мертвячьей лапе, чтобы утащить на дно целую луговину. И всякий раз получалось по-разному. Поэтому сейчас, замыкая цепочку своих подопечных, Ленке оставалось только молиться, чтобы зыбкая тропа не ушла из-под ног.

Они почти достигли твердой земли, когда сзади послышалось лаконичное «чвяк».

Ленка оглянулась, но в отличие от загомонивших в ужасе крестьян, её ждала знакомая картина: луговину, на которой они две минуты назад брали ягоды, вдруг смяло неведомой силой. Будто из глубины поднялась чья-то пятерня и ухватила клок земли и мха, как увлёкшаяся стиркой хозяйка хватает поплывший по течению платок. Ленка понятия не имела, как по-научному называется это явление, но в народе за ним закрепилось пугающе точное название: мертвячья лапа. Людей обдало волной отвратительного запаха гнили, на месте ягодника сомкнулась вода, а болото вновь сотряс тот же страшный вой. Только теперь в нём явственно слышалось разочарование. В этот раз вой не оборвался, а постепенно стих. На его последних нотах вода на месте луговины вспенилась, и ягодник снова поднялся на прежнее место.

Крестьяне за её спиной возбужденно рассказывали друг другу, как они ничегошеньки не испугались, когда Ленка повернулась к ним и, указав шестом на зеленевшую, как ни в чем не бывало, луговину, поинтересовалась:

– Ещё ягоду брать пойдёте?

В суматохе бегства одна из женщин потеряла полный платок черники – но, несмотря на это, желающих вернуться не нашлось. Пока товарки щедро делились урожаем с пострадавшей, мужичонка с топором, оглаживая бороду, расплатился с Ленкой. Честь по чести, как договаривались. Половину гривны – новенькой, еще блестящей – она бережно спрятала в самое надежное место – кисет с солью, завязки у которого настолько хитрые были, что хоть в воду его кидай.

– Благодарствуй, Елена, что все мы нынче живёхоньки остались! – еще раз поблагодарил мужичок, когда Ленка проводила их до самого края леса, откуда до Песочных Мхов рукой подать. – А верно ль, что у вас на Парамоновом подворье немчин остановился и хочет здешнюю ягоду на ихнюю брагу перегонять?

– Да вроде приехал какой-то. А чего хочет – то мне неведомо, – пожала плечами Ленка, поражаясь, как быстро разлетаются новости по окрестностям.

Митька к ней утром прибежал, значит, чужеземец накануне пожаловал. «А позвольте, откуда ж этот вот про немца разузнал, ежели с ранней зорьки со мной по болоту шлындает?» - задумалась Ленка. – «Разве что...»

– А он, что: прежде в Песочных Мхах останавливался? – прищурившись, уточнила она. – Тоже провожатых искал?

– Искал, – мужик поправил топор за поясом. – Да не нашёл.

Он повертел шапку в руках, явно собираясь что-то сказать, но не находя, как сделать это лучше. Ленка не торопила.

– Ты, это... – бородатый наконец подобрал слова. – Сторонись его, Елена.

Он ещё немного помялся и, поглядев Ленке в глаза, добавил:

– Стынью от него тянет.

***

Над лесом догорали последние лучи солнца, когда раздумывая о чужеземце, клюкве, Митьке с его сухарями и странном предостережении соседей Ленка, старательно обходя край болота, направилась домой – в Клюквину Поляну.

Нет, она не питала иллюзий, что лимит приключений на сегодняшний день исчерпан, а стало быть, можно расслабиться. Скорее всего, Ленка просто задумалась глубже, чем это можно делать, находясь за околицей. Ну, или просто не ожидала, что смертельная угроза, обычно исходившая со стороны болота или нечисти, вдруг явится перед нею в виде самого заурядного кабана.

А если точнее – здоровенной свиньи с тремя пушистыми поросятами.

Собственно, именно с поросят фатальное знакомство и началось.

– Хрю-хрю, у-и-и-и!

Ленка запоздало дёрнулась, когда у неё из-под ног выскочило что-то шерстяное и целеустремленное. К тому моменту, как она разглядела в траве удаляющуюся полосатую шкурку маленького кабанчика, предпринимать что-то уже было поздно: неподалёку угрожающе закачались ветки кустарника, и оттуда сначала появилась еще парочка любопытных поросяток, а следом высунулась тяжёлая черная башка – мать явилась карать посягнувших на её потомство. И хоть Ленка не видела, где у неё глаза, никаких сомнений не оставалось: уставилась свинья прямо на Ленку.

Как действовать при встрече с диким кабаном в здешних местах учили сызмальства, а потому искусством неторопливого отступления с уверенным видом сельские жители владели в совершенстве. Но каждый год система давала сбой в виде парочки распотрошенных клыками, изрезанных копытами и объеденных до неузнаваемости селян. В чем состояли ошибки, приводившие к трагедии, установить не представлялось возможным. Знающие люди подозревали, что причиной могла стать обыкновенная дурнина – людская, кабанья или их синергия.

– Да не трону я твоих недомерков, дура! – спокойно и доброжелательно пообещала Ленка, приготовившись отступать строго по науке.

Но она не успела сделать и шагу, когда свинья, басовито, совершенно не женственно, ухнув, прямо через кусты рванула на неё.

Может, на «дуру» обиделась, а может, её просто взбудоражил шест в Ленкиных руках – об этом Елена подумать тоже не успела. Она вообще ни о чем не успела подумать, когда кинулась прочь с траектории движения хрюхи – обратно в болото.

К дикому зверю нельзя поворачиваться спиной. И убегать тоже нельзя.

«Да наплевать!» – мелькнуло на этот счет в голове у Ленки, когда она отскочила на кочку и едва не упала – спасибо, шест помог. Разогнавшаяся свинья тем временем пролетела вглубь болота, поднимая вокруг себя брызги грязи. Сейчас она развернётся, скорректирует курс, и...

«...и мне крышка», – меланхолично осознала Ленка на кочке, оглядываясь по сторонам: деревьев, пригодных для спасения, поблизости не было. – «А впрочем...»

Неподалеку виднелась мшистая сплавина, по которой кто-то лёгкий в теории мог пройти, не рискуя завязнуть. А кто-то тяжёлый – нет. Энергично орудуя шестом перед собой и стараясь не отвлекаться на приближающийся топот, Ленка поспешила туда.

То, что её расчет оказался отчасти верным, Елена поняла, когда выбежала на середину сплавины, а сзади раздался всплеск и тягучее бульканье вперемежку с недоуменным визгом. Только порадоваться этому Ленка не успела: сплавина оказалась куда более хлипкой, чем она предполагала, и «прореха» во мхе, куда ухнула кабаниха, уничтожила поверхность и под её ногами тоже. До тропы оставалось не больше двух шагов, когда Ленка ушла в трясину по колено.

«Ерунда, вылезу!», – оптимистично подумала она, но сзади раздался еще один визг, и субстанция под Ленкой, словно сделав большой глоток, втянула её в себя сразу по грудь. Тело мгновенно охватил могильный холод – вода в болоте ледяная, хоть зимой, хоть летом. Ленка с ненавистью оглянулась: свинья, по причине веса угодившая в зыбун сразу по уши, правила поведения в трясине не знала, а потому боролась за жизнь, как умела, сама уходя всё глубже и попутно топя Ленку.

Зато хоть атаковать больше не пыталась. Утешив себя этой мыслью и не давая подступающей панике взять верх, Ленка успокоила дыхание. Она уже значительно поднаторела в спасении собственной шкуры и знала, что сохранить хладнокровие в такой ситуации – задача хоть и очень трудная, но абсолютно необходимая. Тех, кто с ней не справляется, болото оставляет при себе – учиться безмятежности на примере мха. Дело осложняла бившаяся в пяти шагах от неё кабаниха, поднимавшая волны грязи, но Ленке удалось кое-как стабилизировать своё положение и высвободить руки, после чего она медленным движением сбросила на тропу мешок с плеч и уперла шест в гнившую неподалеку корягу. Особо размышлять времени не было: кто знает, когда хрюха снова рванётся с таким же отчаянием, как в первый раз, когда едва её не утопила? Трясина рядом и так плескалась, отчего чёрная вонючая водица заливалась за воротник.

Навалившись грудью на шест, Елена принялась терпеливо вытаскивать себя из зыбучего плена, распластываясь по поверхности зыбуна и периодически укладываясь лицом в грязь. Сколько времени это заняло, Ленка не знала, но к тому моменту, когда она, цепляясь дрожащими от напряжения руками за корягу, выползла на более-менее надёжную тропку, свинья уже не хлестала мордой по вязкой жиже и не билась, а только вяло дергалась, время от времени сопровождая свои действия скорбным рёвом. Вряд ли она вдохновилась Ленкиным примером, вспомнила физику неньютоновских жидкостей или сделала еще какие-то выводы. Скорее всего, хрюха устала и теперь ждала конца, чувствуя, как с каждым выдохом топь всё плотнее обхватывает тело.

Так и не найдя в себе сил подняться на ноги, еле волоча шест и мешок, Ленка на четвереньках доползла до твёрдой почвы. Только оказавшись там, она, по-прежнему не разгибаясь, остановилась, чтобы протереть глаза и отдышаться. Ленку била дрожь – от страха, от холода, от попыток выкашлять застрявшую в горле грязь, когда она почувствовала на себе чей-то напряженный взгляд. Прекратив трястись и отплёвываться, Ленка замерла и медленно подняла голову.

У кромки леса, где соединились песок, лесная подстилка и черная земля, рядком стояли поросята и в полном молчании осуждающе смотрели на неё сверху вниз.

Тяжело дыша, Ленка сглотнула остатки грязи:

– Ну, вы у меня, суки, ща получите! – она дёрнула шнурки на мешке и одним движением вытащила оттуда охотничий нож.

Убивать детей на глазах у погибающей матери – это, конечно, со стороны Елены был вопиющий плевок в общечеловеческие представления о морали. Но с рывка доставая за шкирку одного из пятачков, Ленка превосходно понимала – осиротевшим свинкам в здешней экосистеме и так и так хана, а если стоять и ждать, пока кабаниху поглотит топь, то можно дождаться, что тебя тоже поглотит кто-то или что-то.

– А ну, идите сюда, твари мелкие, я вас милосердно прирежу! – швыряя убитого поросёнка на песок, пообещала она его братьям, которые, оказавшись проворней, бросились врассыпную.

Со стороны болота рёв свиньи сменился интенсивным хлюпаньем трясины. Болото победило. Ну, или хрюха свела счёты с жизнью, не в силах глядеть на избиение своих младенцев.

– У-и-и! – бодро заверещал поросёнок, шныряя в заросли камышей и тут же пулей вылетая оттуда обратно прямо в руки Ленке.

Что его там напугало, он не успел рассказать, получив точный удар в шею и отправившись к почившему брату.

– Сдавайся, хрюндик! – направляясь на шум, посоветовала Ленка третьему поросёнку, метавшемуся где-то за кустами. – Одиночество – это тяжкая ноша, говорю тебе...

– У-и-и! – поросёнок мелькнул меж ёлок и, взметая опавшие листья, понёсся в лес.

– Ай, чтоб тебя! – Ленка припустила за ним, но споткнулась о корень и растянулась на земле.

Некоторое время она так и лежала, собиралась с духом. Потом закусила болотную грязь попавшей в рот лесной хвоей и, с трудом опираясь на руки, поднялась. Далее преследовать поросёнка она не собиралась – похоже, лес отчётливо дал понять: он (поросёнок) ему (лесу) зачем-то ещё нужен.

Зачем? Как знать. Может быть, где-то в чаще помирает с голоду какой-нибудь чрезвычайно уважаемый волк. Или ещё что-то в этом духе. У леса свои интересы. Ленка в такое верила и старалась, чтобы интересы леса как можно реже пересекались с её собственными.

Она пару раз хлопнула себя по покрытому грязью стёганому зипуну, стряхивая налипшие листочки, но потом решила, что это бесполезно и, тяжело переставляя ноги, поплелась обратно – за мешком и добычей.

Усталость как рукой сняло, когда она увидела, что из камышей к убитым поросятам тянется тварь, напоминавшая плоскую водоросль, покрытую лоснящейся чёрной шкурой. Или здоровенную пиявку в человеческий рост, на которую кузнец уронил наковальню. Волнистое тело передвигалось плавно, словно под его толщей были скрыты сотни маленьких ножек, а безглазая голова упрямо тянулась прямо туда, откуда доносился запах свежей крови. Понятное дело: эти отвратительные создания жили в самых грязных зыбунах у кромки трясины и на сушу выползали лишь движимые элементарной голодухой.

«Да что ж за день сегодня такой!» – про себя возмутилась Ленка, развязывая пояс, где она хранила плотно завёрнутый кисет с солью, и про себя надеясь, что соль всё-таки уцелела после её бултыханий в болоте.

Стараясь не шуршать листвой, Ленка подошла ближе. В поисках питания пиявки-переростки ориентировались главным образом на запах мяса и разложения, но колебания почвы тоже улавливали. Попробуй Елена забрать вещи не таясь, существовала вероятность, что «водоросль» прибавит прыти и попробует отжать имущество. Это у неё, конечно, вряд ли получится – на суше такие животины не так смертоносны, как в естественной среде – но вот обслюнявить всё, что попадётся на пути, «водоросль» обязательно успеет.

Поэтому, ступая как можно тише, Ленка приблизилась на достаточное расстояние и, прицелившись, швырнула в «водоросль» пригоршню крупной соли. Едва первые крупинки достигли цели, как тело твари прошило судорогой, а блестящая шкура задымилась.

– Ещё на, – порадовала пиявку Елена, подходя ближе и обстоятельно посыпая её сверху.

«Водоросль», дымясь и извиваясь от боли, потекла обратно в камыши. Не было никаких сомнений: имей она голосовые связки – орала бы так, что в Новгороде б услышали.

Упрятав поросят в мешок, и закидывая его за спину, Ленка бросила взгляд на болото. На месте погружения хрюхи вода ходила ходуном, и мелькали глянцевые спины родственников «водоросли», спешащих на пиршество. У края трясины в чёрной грязи до сих пор виднелась колея, оставленная Ленкой, когда она выбиралась оттуда.

Елену пронял озноб, и, поспешно перекрестившись, она двинулась прочь. Шуметь в лесу тоже было не лучшей затеей, однако, едва вывернув на тропинку, ведущую к селу, Ленка прибавила ходу, а потом и вовсе перешла на бег. И не сбавила шаг до тех пор, пока не услыхала голоса возвращавшихся с покоса односельчан.

С достоинством принимая подозрительные взгляды соседей, Елена – грязная, мокрая – пристроилась в потоке телег и пеших косцов, и, отчаянно воняя тиной, вместе с ними направилась в село. Никто не спросил у неё, что стряслось. У Ленки-Одиночки ведь свои дела, в них честному человеку лезть не след. Однако, когда из леса выступили добротные избы Клюквиной Поляны, Ленка почувствовала, что сейчас она просто не может заставить себя отправиться домой, где её снова обступят тишина и одиночество. Такие же, как на болоте.

Ленка привыкла к ним. Ленка их любила. Но именно сейчас, когда она в очередной раз избежала гибели, ей страстно хотелось ещё хоть немножко побыть среди людей. Пусть даже все они тщательно делают вид, что её не существует.

Впрочем, было в Клюквиной Поляне одно место, где её ждали. А учитывая то, что село неумолимо погружалось в сумерки, ждали Ленку там уже очень сильно.

Во дворе трактира как всегда фыркали лошади, из курятника доносилось умиротворенное квохтанье кур, устраивающихся на ночлег, а кругом верстака, стоявшего под окнами, собралась стайка мальчишек, что-то бурно обсуждавших.

– А-а-а! Болотница! – завопил один из них, когда Ленка подошла ближе. – Бежимте!

– А-а-а! – дети разбежались по двору, словно «болотница» пришла играть с ними в догонялки.

– Эй! Митька! – позвала Ленка и помахала рукой сорванцу, вслед за друзьями шарахнувшемуся куда-то к амбару. – Не бойсь! Это я!

– Ленка? Ты что ль? – Митька не спешил подходить. – А ну, побожись, что ты!

– Да вот те крест! – Ленка перекрестилась. – Что мамка-то? Ругалась?

Подозрительность Митьки испарилась:

– Не-а! Она, что б ты думала, сёння весь день из трактира носу не кажет! – с восторгом признался пацан, подбегая к ней. – Гостей немного – да все при серебре, вот они с батькой тамотки возле них и плясуют! Работают, выходит, сухари-то твои, волшебные!

– А ты думал? – серьёзно откликнулась Елена. – Все, небось, сожрал?

– Не! Я один припас, а на другие два, не будь дурак, торг устроил! – Митька мотнул головой в сторону верстака. – Вон лежат! Кто лучше цену даст, тому и продам! Вот!

– Да? – Ленка прищурилась. – А что-то я твоих сухарей не вижу.

– Чего?! – Митька оглянулся.

Елена не врала: на верстаке и впрямь ничего не было.

– Спёрли! Спёрли сухари мои! – на чем свет стоит заорал Митька и, схватив одну из досок, приготовленных для ремонта забора, помчался в атаку на своих приятелей. – А ну, винитесь, кто враг?!

Оставив Митьку расследовать дело о пропаже сухарей, Ленка направилась в трактир.

***

«Что-то горит», – сквозь сон поняла Елена, глубоко вдыхая едкий знакомый запах.

Запах горелого теста.

– Твою ж мать... – Ленка неохотно продрала глаза, подозревая нехорошее.

Так и есть: вторая партия оладушек пошла прахом, пока она задремала, сидя на лавке.

Допекая остатки теста, и наводя порядок на кухне, Ленка не планировала больше думать о странном предложении чужеземца. После сегодняшнего путешествия она вообще не была уверена, что сможет заставить себя пойти на болото в ближайшее время. Но стоило отвести взгляд от огонька в светце, как темнота тут же нарисовала ей его лицо – да так правдиво, что рука сама потянулась к ладанке на шее.

Оставив чистую сковороду на шестке печки, Ленка уселась на свою лавку – ту самую, на которой спала с самого детства, рядом поставила блюдо с оладьями и уставилась в светлеющий краешек неба за окном. Лавку под подоконником, на которой когда-то спала сестра, у Ленки так и не хватило решимости занять. Точно также, как не хватало ей решимости завалиться на печку зимой – ведь раньше в холода они спали там только втроём.

Ленка, бабушка и Малуша.

Сестрица от рождения была некрепкого здоровья – так уж сложились дурные обстоятельства. Едва начинались первые холода, как Малуша валилась с лихорадкой, борьба с которой продолжалась аж до самого лета. Бабушка доставала веники с самыми вонючими травами, и нахохлившись, как маленький воробьишка, Малушка глотала горькие настойки из багульника и крапивы. Изредка ей становилось легче – как в тот год, когда они с Ленкой дошли до околицы, чтобы посмотреть на масленичные гуляния. Ох, и влетело же обеим тогда от бабушки. Но большую часть времени Малуша проводила в избе, развлекаясь шитьем и сказками.

– Что ты мне всё про добрых молодцев и красных девицев рассказываешь? – как-то возмутилась она, кутаясь в одеяло. – Про добрых молодцев с самого начала всё ясно. Что меч-кладенец он достанет и всех спасёт. А красной девице и того не надобно... Она ж красная...

– А про кого ж тебе рассказывать? – удивилась тогда Ленка. – Про Бабу-Ягу и Василису Премудрую?

Малуша задумалась:

– Не-е... Про них я тоже знаю, – протянула она, а потом, будто замыслив какую-то шалость, глянула на Ленку. – Давай про нас с тобой? Пусть мы тоже кого-нибудь спасать пойдём?

Этой забавы им хватило надолго. Идея оказалась настолько потешной, что даже бабушка отвлекалась от работы, слушая их выдумки. Объект спасения Ленка с Малушкой каждый раз выбирали разный – иногда соседскую козу, иногда Новгородского князя. Кончалось всё всегда хорошо, но тоже по-разному – иногда спасённый князь брал героическую Малушку в жёны, а иногда жаловал ей расписные салазки и короб с пряниками.

Ленка не помнила, что играло роль награды тогда, когда она рассказала эту сказку в последний раз. Таково уж свойство последних разов – во время них мало кто знает, что они последние.

В тот год, когда Малушке минуло одиннадцать, хвори её будто с цепи сорвались. Долгожданное тепло не принесло облегчения. Не принёс его и лекарь, которого бабушка, собрав всё ценное, что у них было, привезла из Новгорода, плюнув на свой авторитет первой целительницы. К началу лета сестричка перестала вставать с постели, и Ленка поняла: её маленькую семью может спасти только большое чудо. Поэтому она ни капли не удивилась, когда бабушка сказала, что отправляется за Лунницей – только умоляла взять её с собой. Бабушка, конечно же, не согласилась. Наказала приглядывать за сестрой, строго-настрого запретила подходить к болоту... И ушла...

После того, как через два дня старосту, что отправился с ней – трясущегося, едва живого – нашли на опушке леса, Ленка, забыв о запрете, каждый день бегала к краю трясины, уверенная, что слова Святогора – это бред или ошибка, и бабушкин силуэт вот-вот появится среди тощих берёзок. Возвращаясь домой, Ленка от любого скрипа срывалась на крыльцо, а ночью, сквозь прерывистое дыхание Малуши, ей постоянно казалось, что кто-то стучит в запертые ставни. Надежда в её сердце боролась за жизнь изо всех сил – так же, как и её сестричка. Умерли они тоже одновременно. Ленка даже не помнила дня похорон.

Снаружи завёл свою нежную песенку соловей. Оконный проём, под которым на лавке так и валялся сенник с заплаткой в форме лошадки, светлел на фоне чёрной стены, хоть до рассвета и было ещё далеко.

С аппетитом жуя оладушку, Елена покосилась в угол, подсвеченный смолистой лучинкой: вышитое полотенце, обрамлявшее образа, посерело, а его край паук использовал в качестве несущей конструкции для своей паутины. Если вдуматься, в избе было много мест, к которым она за эти десять лет даже не пыталась прикасаться. И дело было не в лени. Просто какая-то часть её всё ещё ждала, что дверь вот-вот откроется, и бабушка с сестрой снова окажутся рядом. Снова займут свои места, воспроизводя привычную картинку из Ленкиной памяти. Хрупкую картинку, которая растает от любых перемен.

А как будет ещё через десять лет?

«Да так же», – доев горелые лепёшки, и принимаясь за румяные, осознала Ленка, не отрывая неподвижного взгляда от светлого квадрата на стене.

Десять лет Ленка-Одиночка запирала себя в прошлом, боясь, что простившись с ним, она засохнет, как кувшинка, вырванная из воды. И каждый день, погружаясь в этот омут, Елена надеялась отыскать там ответ на свой самый главный вопрос: могла ли она что-то изменить?

Что странно: единственным, кого в этих поисках Ленка взяла в союзники, было болото, забравшее бабушку, а вместе с ней – и надежду спасти сестру. Ведь привычку таскаться туда каждый день Елена так и не оставила. Почему? Вряд ли Ленка смогла бы ответить, а если даже и смогла, то не захотела бы. Потому что для честного ответа на этот вопрос нужно было признаться: она видит в болоте нечто большее, чем просто место. Снова и снова направляясь к нему, она изучала его тропы, повадки, выведывала его опасности и секреты. Словно сыщик, что любой ценой пытается заставить хитроумного убийцу выдать истину, Ленка на протяжении десяти лет вела свой допрос, вглядываясь в бездну. И уже привыкла чувствовать в ответ её холодный, но такой притягательный взгляд.

«А может, ответ на все вопросы действительно скрыт именно там? И он гораздо проще, чем тебе кажется?» – шепнул на ухо тихий бестелесный голос.

– Да подавись ты своими ответами, – Ленка в темноте утёрла рукой глаза. – Семью мне верни...

Над селом жизнерадостно заорали первые петухи.

«А ведь тоже вариант», – мягко согласилась тьма, рассеиваясь и оставляя Ленку один на один с её выбором.

Спустя полчаса в утренней благодатной тиши хлопнула входная дверь.

***

Округу огласил торжественный звон колокола – отец Паисий, поднявшись на бревенчатую звонницу, созывал паству к заутрене. Острые камешки так и хрустели под ногами, когда Ленка шла по направлению к трактиру. Ей снова казалось, что её пробирает озноб – может, от утреннего холодка, может от бессонной ночи, а может, от осознания, насколько безумно то, во что она собирается ввязаться. Тем не менее, в своём решении она уже не сомневалась. Миллион мыслей стучался в голову, настойчиво вторя стенаниям страхов, но Ленка не давала им воли.

Когда на холме вырисовался высокий конёк постоялого двора, Ленка сбавила шаг, глядя на бревенчатые стены, как глядит полководец на вражескую крепость, которую ему предстоит брать штурмом.

Нужно было остановиться и еще раз хорошенько подумать, что она скажет иноземцу.

По дороге к постоялому двору, чуть ниже на холме стояла почерневшая от дождей изба с законопаченными ставнями и закрытыми снаружи на тяжёлые засовы дверьми. Жил там – или, вернее, содержался – местный умалишённый по имени Семён. Был он мужик буйный и непредсказуемый, как дикий зверь, а потому народ к его избушке подходил нечасто, и место было хоть и вонючее, но исключительно уединённое – как раз, чтобы привести в порядок мысли. Поэтому Ленка очень удивилась, когда приблизившись, услыхала громкий мужской голос:

– Не обессудь, добрый человек, больно ставни-то у тебя плотно посажены, – тон голоса был доброжелательный и без малейшего опасения, будто говоривший и не подозревал, с кем имеет дело. – Тут рази что блин пролезет. Ну, или курицы шмат, ежели утюгом его прогладить. А впрочем, давай-ка попробуем, мне даже интересно...

Ленка заглянула за угол: у законопаченного окна стоял вчерашний витязь. Тот, который «за деньги – да». Похоже, он собирался пропихнуть Семёну за ставни кусок вяленого мяса. Ленка прищурилась: ей тоже стало интересно. Но, понятное дело, заинтересовал её вовсе не Семён и не мясо.

На вид он был не старше Ленки. Одежда незатейливая и крепкая – но не крестьянская. Да и мощь, чувствовавшаяся в широких плечах и крепких руках, явно взялась не от косы и не от сохи. Человека воинского ремесла в нём выдавала и особая выправка, будто он в любой момент готов отразить удар, и манера задирать голову, которая кому-то могла показаться высокомерной, а любой ратник только усмехнулся бы – в шлеме с бармицей попробуй, походи по-другому. Словом, все признаки выдавали в нём наёмника. И судя по целой физиономии и полному комплекту глаз, наёмника либо очень умелого, либо очень удачливого.

Такие молодцы частенько бывали гостями на Парамоновом подворье, а стол и кров добывали тем, что продавали свои услуги любому, кто давал хорошую цену. А уж кто это будет – голова купеческого каравана или разбойничий атаман – тут уж, извините... Поэтому и репутация у этих парней была соответствующая – лихоимцы без кола и двора, с которых в случае чего – и спрос маленький. Доверять такому спутнику у Ленки причин не было.

Воин тем временем скормил Семёну мясо, и из-за ставен послышалось требовательное мычание.

– Ну, уж прости, братец! – витязь красноречиво развёл руками: в одной – ломоть хлеба, в другой – свежий огурчик. – Больше мяса у меня нету. На вот, держи огурец!

Мычание Семёна приобрело оттенок глубокого разочарования, и Ленка решила, что самое время завершить их беседу.

– Отвяжись от него! – посоветовала она воину, выходя из-за угла.

Тот оглянулся, но не сразу, а выдержав небольшую паузу, отчего у Ленки возникло неприятное ощущение, что её появление для него уже давно не тайна:

– А чего вы человека взапертях держите? – поинтересовался он, кивая на ставни. – Бешеный? Иль натворил чего?

– Натворил, – Ленка направилась прочь, перешагивая через останки упавшего забора, штакетник из которого уже заботливо растащили соседи. – На болото сходил по весне. Кулика бить надумал. Пошёл и пропал.

Витязь быстро умял краюху и, догнав её, пошёл рядом, на ходу отряхивая ладони.

– Сначала решили, помер он в трясине, – щурясь на чёрные окна трактира в надежде увидеть там уже знакомый силуэт чужеземца, продолжила Ленка. – А потом охотники его в лесу нашли. Мол, бродит, сам не свой. То поёт, то шепчет. Они его изловить попытались. Так он на них кинулся. Одному нос откусил и глаз разорвал. Насилу выходили. А этого вот в доме евонном заперли. Жена и мать, вестимо, стрекача от него в первую же неделю задали. А он вот, живёт. Подкармливают сердобольцы всякие, – она бросила на воина косой взгляд. – Навродь тебя.

В ответ воин только насмешливо оскалился:

– А ты, стало быть, не сердобольная?

– Кому как, – сухо откликнулась Ленка, подходя к постоялому двору и оглядываясь. – Где этот-то? Пришлый?

– А тебе чего? – насторожился воин. – Или передумала? С нами, никак, идти собралась?

Ленка его успокоила:

– Не тревожься, на твою долю не позарюсь. У меня свой интерес.

Скрипнула дверь, и на крыльце, укрытом резной кровлей, застучали лёгкие быстрые шаги, напомнившие Ленке стук дождя.

– Миль фройляйн! – чужеземец, будто только и ждал её появления, перегнулся через перила, делая затейливый жест рукой и кланяясь так низко, что оставалось только диву даваться, как он не свалился вниз. – Мой поштенье и всящеский респект! Мог ли я радоваться ваш прибытий наш компань?

– Можешь. Радуйся, – разрешила Ленка, чувствуя, как с его появлением сердце сжалось в груди. – Так и быть, буду вашим проводником.

– Только веду я вас с одним условием, – она дождалась, пока немец спустится и подойдёт ближе и продолжила, поочередно глядя на своих спутников. – На болоте моё слово – закон. Говорю вам идти – идёте. Говорю стоять – стоите, хоть бы вас омутники за ноги тянут. По рукам?

– Натюрлих!

– Ну, уж нет!

Чужеземец и воин высказались одновременно. Потом переглянулись: немец – с лёгким недоумением, витязь – с искренним вопросом «ты что, дурак?» в глазах.

– Ежели меня кто за ноги тянуть будет, то, наперёд всего, он по маковке получит. А уж потом я подумаю, кого мне слушать, а кого нет! – пояснил свою позицию воин, не терпящим возражений жестом скрещивая руки на широкой груди.

Ленка вздохнула. Раньше, по молодости, в таких случаях она злилась, начинала доказывать свою правоту, приводить аргументы и перечислять факты. Теперь только вздыхала. А учитывая то, что работа с людьми была основным источником её дохода, можно сделать вывод, что вздыхать Ленке приходилось часто.

– Ну, и откинешь ты там копыта, – миролюбиво улыбаясь витязю, обрисовала она своё видение его перспектив. – Или к Семёну на подселение заедешь.

– К какому еще Семёну? – молодец недоверчиво выгнул черную бровь.

– А вон, – Ленка кивнула в сторону заколоченной избы, где умалишённый всё ещё мычал сквозь ставни. – Его Семёном звать. Звали. Раньше.

По загорелому лицу воина скользнула тень сомнения. Компания Семёна не выглядела привлекательной. «Значит, не совсем дуболом без страха и упрёка. Достучаться можно», – поняла Ленка и принялась достукиваться:

– Ты не хорохорься, сокол ясный, – старательно удерживая улыбку, подмигнула она. – Я ж у тебя меч не хватаю, да не бегу на болото нечисть рубить. Я знаю: то – твоя работа. В этом-то ты нам и пригодишься. А моя работа – тебе подсказать, где тропа, а где омут, и куда бежать надобно, прежде чем меч достать, чтобы с головой в топь не ухнуть. Лады?

– Допустим, – неохотно согласился воин.

– Вот и славненько, – Ленка подозревала, что её улыбка уже не выглядит приятной, но всё равно давила её из себя, как умела. Этому её тоже научила работа с людьми. – С твоей стороны, как вижу, возражений нету-ть?

Последнее она сказала, уже повернувшись к немцу. Тот лишь развёл руками в мягких перчатках. «Странный тип. Лето на дворе, да и не в походе мы ещё, а он уже до подбородка в шмотьё своё заклёпан, и перчатки натянул – не забыл», – подумала про себя Ленка, а вслух спросила:

– По болоту когда-нибудь хаживать приходилось?

– Только так, по краюшку, – всё ещё хмурясь в сторону Семёновой избы, негромко откликнулся воин. – Я болота не сильно жалую.

Зато немец оживился:

– Я есть прирожденный болотоход! – от этого заявления Ленку чуть не отбросило волной позитива. – Я знать каждый травинка и кустинка болота Вестфальских земель!

– Звучит, как брехня, – куда-то в сторону пробормотал витязь, и Ленка в душе с ним согласилась.

Иноземец если и заметил этот скепсис, то не расстроился:

-А исчо я иметь ланд-карт! – жестом, каким ярмарочный фокусик извлекает из шапки кроля, он вытащил из-за пазухи сложенный кусок пергамента.

– Вот как? – Ленка впервые слышала, что кому-то удалось составить карту здешних земель. Насколько она знала, прежде любые топографические изыскания намертво пресекались болотной нечистью. – А это уже интересно. Давай, развертай свой карт.

В один взмах развернув пергамент, оказавшийся довольно большим, немец уложил его на стоявший во дворе верстак – тот самый, на котором вчера Митька пытался с аукциона сбыть сухари. Края повисли по бокам, но Ленка без труда разглядела отлично нарисованные сельские улочки, лес, тщательно обозначенные границы болота с тропами и омутами...

И точку, помеченную красным трилистником, похожим на куриную лапу, прямо посреди топи. Через точку проходили несколько прямых линий, начинавшихся от сельской околицы. Ленка, приложив руку козырьком к глазам – солнце уже встало высоко – внимательно посмотрела на чужеземца. Тот продолжал улыбаться, будто у него в рукаве хранились карты всех самых страшных топей мира.

– Что ж, неплохо, – безразлично повёл плечом витязь. – Хоть знаем, куда идти – уже полдела.

Елена промолчала, снова опуская глаза в карту. Наёмник, будучи сам неместным, не имел ни малейшего понятия о том, что представляет собой здешняя топь. Поэтому и не удивился, что кому-то удалось составить её подробный план.

– Звать-то тебя как, неунывный ты мой? – продолжая задумчиво разглядывать знаки на пергаменте, спросила его Ленка.

– Ратибором зови, – витязь уже потерял интерес к карте, зато с энтузиазмом крутил в руке топор, который трактирщик накануне оставил подле дровяника. – А ты у нас кто будешь? Елена Премудрая?

Пару раз махнув топором на пробу, он метнул его в покосившуюся дверь амбара. Раздался смачный хруст дерева – топор вошёл лезвием в деревянный оклад, и дверь ровненько встала на место. Правда, теперь она не открывалась, но по довольному оскалу Ратибора Ленка поняла: его такие мелочи не смущают.

– Именно так, – подтвердила она. – Елена.

Идея тащиться в смертоносную топь, да еще в такой сомнительной компании, казалась Ленке всё более и более сумасшедшей, поэтому на «Премудрой» она настаивать не стала.

– А тебя как величать? – задавая этот вопрос, Ратибор озирался по сторонам, вероятно, в поисках, чего бы еще сломать. – А? Пришлец?

– Я зовусь Лазарь, аки святой угодник, – складывая карту с согласного кивка Елены, представился чужеземец. – И именем своим угодным я прокладывать наш путь прямиком в рай!

– Вот завтра на рассвете и начнёшь, – обнадежила его Ленка, метнув взгляд на воина. Тот ничего не сказал, но было видно: в рай ему пока не хочется. – А нынче каждый чтоб себе шест срубил: не лёгкий, не тяжелый, и концом не острый. Снеди, какая не из пропащих – дня на три, чтоб в мешок легко убиралась. Котелок я свой возьму. Огниво, кресало, да соли – кто сколько унесёт.

Она посмотрела на Ратибора и убедительно добавила:

– Доспех кованый оставить придётся – слишком тяжкий он, мигом провалишься.

Ленка думала, что витязь снова возмутится, и уже приготовилась к спору, но он только беззаботно улыбнулся в ответ.

– Мешки заплечные шибко не... - с облегчением продолжила она, но Лазарь деликатно поднял руку, вклиниваясь в её речь:

– Фройляйн, мне подозревается, к нам есть гость...

Ленка обернулась. В проёме между амбаром и конюшней, переминаясь с ноги на ногу, застыла хрупкая фигурка в богато обшитой рубахе с нарядным поясом. Поняв, что её присутствие обнаружили, девушка, потупив глаза, подошла ближе. В руках у неё висел аккуратно перевязанный узелок.

Некоторое время все молчали, в ожидании, что она заговорит. Но в итоге во дворе трактира было слышен только скрип проезжавших телег и смех игравших неподалёку мальчишек. Да вот, ещё в конюшне лошадь всхрапнула.

– Тебе чего, Фёкла? – наконец спросила девушку Елена, которую необходимость отвлекаться от инструктажа довольно сильно раздражала.

– Я с вами пойду, – едва поднимая смущённый взгляд, прошептала Фёкла. – За Лунницей.

– А ты ещё кто такова? – Ратибор даже не пытался скрыть насмешку в голосе.

Ленка его не осуждала: вырядиться на болото в сорочицу с длинным рукавом и коралловыми бусами в шесть рядов мог только полнейший дилетант.

– Я – ведьма! Я колдовать умею и обереги сильные делаю! – с внезапным жаром представилась девушка, словно только сейчас набралась смелости. – Я вам пригожусь!

– О! Настоящий ведьма! – восхитился немец, беззастенчиво уставившись на Фёклу. – Я видеть ведьма только огонь! Только большой костёр! Живой ведьма в живой природа! Фантастиш!

Елена утомлённо посмотрела на иноземца: кажется, дай ему волю, он любого гуся с собой в поход возьмёт. Впрочем, его можно было понять: наверно, бедолага уже отчаялся, что найдёт хоть кого-то из местных, готовых сопровождать его.

– А Маланья с отцом знают, куда ты собралась? – терпеливо уточнила Ленка, переводя взгляд с Лазаря на Фёклу.

– Знают, – девушка ответила едва слышно, заливаясь краской до самых ушей.

«Врёт», – поняла Ленка. – «Не умеет и всё равно врёт».

Она ещё немного подождала на случай, если Фёкла всё-таки скажет что-то путное. Например, соврёт что ль как-то позатейливей. Но та молчала.

– Митька! – кликнула Елена сына трактирщика и, когда тот подбежал, протянула сорванцу ещё один сухой ломоть хлеба из своего мешка. – Держи еще сухарь волшебный! А теперь сбегай-ка до Святогора Силантьевича, скажи ему: де, дочка его собралась на болото с Ленкой-Одиночкой да заезжими мужиками. Благословение евонное надобно.

– Ха! Это я мигом! – ухмыльнулся шкет и понёсся прочь, сверкая грязными пятками.

В глазах Фёклы задрожали слёзы и ощущение грядущего апокалипсиса.

– Я всё равно пойду, – она уселась на дощатую скамью под окнами трактира, укладывая узелок к себе на колени. – Мне дюже надобно.

– Да тебе вроде никто и не запрещает, – Ратибор пожал плечами. – Хочешь, хоть щас иди.

Съёжившаяся на скамейке девушка выглядела очень трогательно, но Ленке было некогда её жалеть:

– В трактир пойдёмте. Дело договорить надо, – обратилась она к своим спутникам. Но, уже когда они поднимались по ступеням, вполголоса одёрнула Ратибора. – Не мели языком лишнего. С неё станется – пойдёт, и костей потом не сыщешь.

– А на кой мне её кости искать? – философски отозвался воин. – Ежели ума нет, тут уж хоть говори, хоть рыбой молчи. Дурака судьба найдёт.

На это Елена не нашла, что возразить: по её мнению Ратибор был полностью прав.

Им уже принесли еду – Лукерья взялась лично обслуживать перспективного постояльца – и Ленка от списка вещей перешла к обзору возможных препятствий, когда за окном послышалась какая-то возня, и раздался глубокий, как Ильмень-озеро, голос старосты:

– А ну, поехали! – Ленка хоть и сидела дальше всех от окна, а всё равно вздрогнула. Она в жизни не слыхала, чтоб Святогор так рычал. Очевидно, староста был в ярости. – Под замком посидишь, а там тебе жениха сыщем, и дурь из башки – вон! Поиграла – и будет!

Народ в трактире кинулся к окнам. Первым, что бросилось Ленке в глаза, был валявшийся среди пыли и опилок Фёклин узелок. Сама Фёкла, как загнанная котом мышь, металась между конюшней и амбаром от ловившего её Алёшки. Что она при этом лепетала, было не разобрать, доносилось только «батюшка, батюшка». Сам «батюшка» живым олицетворением гнева застыл посреди двора, руководя поимкой и донося до дочери свое разочарование:

– Больно много воли тебе дадено, пришла пора и честь знать!

К трактиру подтягивались любопытствующие соседи, а на заборе кругом двора расположились мальчишки. Среди них Ленка увидела и Митьку: пацан выглядел крайне обескураженным. Алёшка наконец поймал сестру, сграбастав в охапку. Она попыталась вывернуться, но упала, запищав, и брат, не поднимая её, за руки потащил Фёклу по двору.

– Да сдурел этот хрен, что ли?! – возмутился Ратибор и стремительно пошёл к выходу.

– Это брат её, – сдержанно проинформировала Елена вслед. – В своём праве, вообще-то.

Ленка предпочитала держаться в стороне от любых внутрисемейных разборок. В особенности, если это разборки в семье старосты. Но Ратибор был другого мнения:

– Да хоть брат, хоть патриарх Константинопольский... – бросил он, выходя во двор. - Разве ж можно так, с девкой-то?

Ленка проводила его взглядом со смешанным чувством досады и одобрения. Досады, впрочем, было куда больше:

– Наш спутник приступил к поиску проблем, ещё не доходя до болота, – сказала она немцу, из-за края деревянной кружки наблюдая, как Ратибор направляется к старосте и Алёшке, волокущему сопротивляющуюся Фёклу к отцовской телеге.

– Ви думать, будет драка?! – обрадовался немец, всплёскивая руками. – Тогда я – за!

С этими словами он развернулся и, переступая длинными ногами через встречающиеся на пути лавки, рванул следом за Ратибором. Ленка, честно говоря, рассчитывала на совершенно противоположный эффект своих слов, поэтому только и смогла, что удивлённо крикнуть ему вдогонку:

– Ты-то куда?!

– Я – за честный драка! – донеслось уже с крыльца. – Забор на забор!

– «Стенка на стенку», мать твою так... Это называется «стенка на стенку»! – прошипела Ленка, торопливо допивая квас и выбегая следом.

Она не была мастером кризисной дипломатии, но, видно, вмешаться придётся: иначе Фёклина эксцентричная выходка, помноженная на Алёшкину жестокость и возведенная в квадрат дурью Ратибора, спровоцирует скандал, грозящий закончить даже и не начавшееся мероприятие.

Этой ночью Ленка потратила слишком много душевных сил, чтобы на него решиться. И не могла позволить, чтобы всё закончилось вот так.

К счастью, когда она, поспешно утираясь рукавом, выбежала во двор, конфликт уже проскочил острую фазу: только Алёшка, замерший у телеги, на которой лицом в сено валялась плачущая Фёкла, испепелял взором стоявшего напротив него Ратибора. Собравшийся на звуки ссоры народ озабоченно гудел, но в красках никто ситуацию не комментировал: Святогора на селе очень уважали. Парамон поднял потерянную им в гневе шапку и, отряхнув её от опилок, услужливо поднёс старосте.

– Святогор Силантич, вы ж не серчайте, не серчайте, родимый! – из-за мужниного плеча толстозадой лисой вывернулась Лукерья. – Ворожба-то – наука, поди, трудная, вот и пошло дитятко бестолковщину творить! С многого учения всё это!

– А что пришлый наймит влез – так он же по доброте! – елейно поддакнул жене Парамон, кивая на Ратибора. – Ему ж не знамо, что тут дитятко неразумное уму-разуму учат! Ему ж не знамо, какой тут большой человек-то заправляет!

– Не знамо, – подтвердил Ратибор, глянув на старосту. Потом повернулся к Алёшке и тем же тоном добавил. – Да и плевать.

Алёшка ответил ему таким взглядом, что Ленка поняла: драка не состоялась, но начало исключительно пылкой вражды у этих двоих положено. Святогор резким жестом вырвал свою шапку из рук Парамона:

– Ворожба... Тьфу! – он тяжёлой поступью пересёк двор, пока сын взял под уздцы коня, впряженного в телегу, где лежала Фёкла.

Она уже не скулила – только было видно, как подрагивают худенькие плечики.

– Что ж за напасть-то такая ворожба эта ваша бабская?! – отодвигая с дороги народ, негодующе молвил староста. – Весь грех от неё!

– Уж да, – не сдержалась Ленка, стоя в толпе у крыльца. – От неё.

Она сказала это громче, чем следовало: староста, устраиваясь на передках телеги, оглянулся через плечо и посмотрел на Елену зло, почти с ненавистью.

Ленка ответила тем же.

Алёшка потянул коня за уздцы, телега тронулась. Народ, перешёптываясь, начал расходиться.

А Ленка так и смотрела вслед удаляющейся телеге, не замечая, что на неё в свою очередь с огромным интересом смотрит кое-кто ещё.

Смотрит чутко, внимательно, изучающе. Словно зверь из засады.

Глава 4. Болотницы

Еловая лапа провела по плечу, колко задев шею. Не первый раз уже. Ёлки будто говорили ему: «Осади назад, дурень!»

Ратибор, наморщив нос, мотнул головой. «Вот только ёлки меня ещё жизни не учили... - про себя возмутился он, и, глядя на маячившую перед глазами спину Ленки, про себя же добавил. – Этой вон одной – с лихвой достаточно».

Бледная, как лошадь всадника апокалипсиса, и, с очень подходящим для лошади вытянутым лицом, Ленка ему не понравилась еще в трактире. Про таких говорят – себе на уме. Глубоко залегшие тени под ее глазами сначала натолкнули его на мысль, что девица, быть может, закладывает за воротник. Но ни характерной для пьяниц одутловатости, ни сизой сеточки на носу и щеках он не увидел, поэтому эту версию отмёл. Скорее всего, Ленка просто систематически недосыпала. Или губила себя каким-то еще образом. К людям, занимавшимся целенаправленным самоуничтожением, Ратибор относился с подозрением. По его мнению, от таких можно было ждать чего угодно.

Что касается Лазаря, он внушал ещё меньше доверия.

Когда из-за деревьев показались мшистые кочки болота, затянутые серо-зеленым туманом, Ратибор нахмурился:

– Глядите-ка: никак день портится?!

Небо и впрямь с лазурного сменило цвет на свинцово-серый и будто просело под неведомой тяжестью. Воздух наполнился концентрированным запахом стоячей воды и ведьминских трав, названия которых Ратибор не знал.

– Всё в порядке. Тут так всегда, – откликнулся ему голос Ленки, которая уже спускалась по косогору к самому краю топи. Только шуршали под ногами бурые иголки.

– Всегда? Кто-то гасит солнце ровнёхонько над вашей трясиной? – Ратибор легко сбежал следом за ней.

Замыкал цепочку Лазарь. Когда они шли по лесу, Ленка несколько раз пыталась выгнать его вперед, чтобы иноземец находился в ее поле зрения, но он всякий раз отвлекался на кустики и шишечки, бурно восхищался местной флорой, доставал скрепленные кожаным шнуром записи и что-то быстро царапал там. Поэтому постоянно отставал.

– Да. И лучше тебе его не злить. Он не только солнце гасить мастак, – Ленка остановилась у начала тропки, уходившей в туман. – А теперь без шеста – ни шагу! И ближе чем на две руки друг к другу – не приближаться! Молитвы какие знаете? Можете прочесть. Лишним не будет.

Ратибор пригляделся: в тумане, струившемся по болоту как зелёные сопли, виднелись покосившиеся, почерневшие от времени кресты под замшелыми голубцами. Даже отсюда он видел штуки четыре.

– А это у вас... – он махнул рукой на кресты, подходя к Ленке. – ...чтоб сподручней молиться было?

Он с готовностью широко улыбнулся, когда та повернула к нему свою мрачную физиономию:

– Чтоб проще на благость настраиваться, да?

Ленка помолчала, глядя на него. Потом пошла вперед.

– Ближе подойдем – приглядись. Тогда и увидишь, для чего они тут... – донеслось до Ратибора.

– О! Интрига-загадка-тайна! – обрадовался Лазарь, снова выхватывая свои записи, и быстрее, чем надо, устремляясь за Ленкой. – Фройляйн Хелена, ждать, пожалуйста!

Его оптимистичный голос прозвучал неожиданно громко, что Ратибор даже вздрогнул. И только тут он заметил, что пение птиц и шорохи, сопровождавшие их в лесу, стихли, едва они подошли к трясине. А трясина никаких звуков, которых можно от нее ожидать, не издавала.

Последовав за спутниками, Ратибор тихонько фыркнул. Для чего тут кресты, предположить не трудно. Он такие видывал не только на погостах. И не раз. Ими окрестный народ худые места помечал. Да упокоища неправедные – скудельники. А учитывая, что он ранее слышал, все это болото – один большой скудельник. «Это, впрочем, и без крестов заметно», – подумал Ратибор, оглядываясь.

Тягучая тишина, повисшая над болотом, давила сама по себе. «Хоть бы лягушка где квакнула...» – подумалось Ратибору. Но ни кваканья лягушек, ни шороха крыльев, ни даже писка комаров слышно не было. Только время от времени булькала черная вода по обе стороны от тропки. Будто в глубине этих лоханок ворочается кто-то, кого потревожили их шаги. В начале тропы валялись потрескавшиеся замшелые доски – видно, когда-то люди пытались наладить тут гать. Но что-то не задалось. Поставив себе галочку на память задать по этому поводу вопрос Ленке, Ратибор прищурился – они подходили к крестам. Под голубцами виднелись полусгнившие таблички с выцарапанными на них именами и обережными знаками – какие-то имена еще можно было разобрать, какие-то уже истерлись. На перекладине одного из крестов кто-то привязал истрепанную соломенную куколку в грязном платьишке. Туман вокруг был плотный, словно дым на пожаре, что само по себе действовало Ратибору на нервы, а в воздухе словно парили капельки воды – и ни дуновения ветерка. Несмотря на это, Ратибору вдруг показалось, что куколка качнулась на своей веревке. Качнулась, подняла прошитую крупным стежком голову из мешковины и уставилась на него черными крестиками-глазами.

– Эть, холера! – в этот самый миг Ратибор провалился сапогом в лужу.

– Тихо ты, ну! – донесся до него раздраженное шипение Ленки. – А ну, стоять!

Второе было обращено к Лазарю, который тут же бросился к Ратибору. Услышав окрик, он замер ровно в той позе, в какой он его застал, с занесённой над кочкой ногой.

Ленка от этого на миг растерялась: видно, она не ожидала, что ее распоряжение будут выполняться настолько точно. Но быстро нашлась:

– Смир-но! – вполголоса скомандовала она. – Кру-гом! Вперёд! Стоять!

Ратибор тем временем отряхивался. Отрегулировав Лазаря, Ленка накинулась на него:

– Ты как умудрился-то, только ж ведь отошли?

– Экая важность... – Ратибор пожал плечами.

Ну, в самом деле: не рассказывать же ей, что от куклы шарахнулся? «А, кстати, где она, куколка-то?» – удивился Ратибор. На том кресте, где он ее видел изначально, куклы не было. Она виднелась чуть поодаль, впереди. Будто решила их сопровождать. «Или примерещилось мне?» – с тревогой подумал Ратибор. Он не привык сомневаться в том, что видит. За это болото и не любил. За обман. И за пейзаж.

Такого разнообразия мха он нигде раньше не встречал – зеленый, бурый, серый, желтый. Но на этом разнообразие и заканчивалось: деревья, если и встречались, то представляли собой голый тощий ствол, напоминавший вытянутый неведомой силой человеческий скелет. Трава под стать деревьям: не толще ниточки, и цвета такого, будто мыши ее наплакали. То тут, то там из трясины торчали обломки лодок и куски досок – печальные весточки от тех, кто не вернулся. Изредка на кочках встречались заросли мелких белесых цветочков, вперемежку с яркими, малиновыми вкраплениями багульника, что в пору своего цветения как раз и издает тот самый умопомрачительный запах, от которого у добрых людей ум за разум заходит. Сейчас он уже отцветал. Стало быть, валить галлюцинации на его аромат смысла не было.

Проходя мимо креста с куколкой, Ратибор еще раз внимательно посмотрел на нее. Веревка снова дернулась. Ратибор замер. Из трещины на перекладине креста, где висела куколка, выползла жирная сороконожка. «Ненавижу болото!» – еще раз подумал Ратибор, направляясь следом за Ленкой и Лазарем, шедшими впереди и прислушиваясь к их разговору.

– Неужели целые сани?! – удивлялся чему-то Лазарь. – Целые и сразу провалились?

– Прямо с лошадьми и всем свадебным убором, – подтвердила Ленка. – Их потом на другом краю болота в Песчаных Мхах много раз видали.

– Лошадей? Или сани? – решил вклиниться в беседу Ратибор.

– И лошадей, и сани, – таинственно ответила Ленка. – И даже жениха с дружками евонными, что в санях тех ехали. Лет восемь уж со дня свадьбы той прошло, а они все ездят...

Она оглянулась на Ратибора с Лазарем, и, страшно сверкнув зелеными глазами через плечо, пошла вперед, разрывая туман шестом.

– Должно быть, жених ощень дорожит своя свобода – предположил Лазарь, покосившись на Ратибора.

– Или невеста страшней болота, – предположил Ратибор, покосившись на Лазаря. – Вот он, бедняга, восемь лет и катается.

– Вы смейтесь, смейтесь... – с подковыркой в голосе отозвалась Ленка, забравшаяся на кочку. – А только говорят: кто этим саням на пути попадётся, тому несдобровать!

– Да знаешь ли, любым саням на пути попасться – это не к добру, – пропуская вперед немца, возразил Ратибор. – Мозги только так вышибут, ежели вовремя не отскочишь.

– Со знанием дела говоришь, – Ленка странным взглядом посмотрела на него. – Бывало?

– Чего? – не понял Ратибор, в этот момент шестом пинавший перед собой кусок грязи, напомнивший ему медвежью морду.

– Ничего, – улыбнулась Ленка тонкими губами и свернула с широкой тропы, грязь на которой в этот момент пошла пузырями.

«Ну, и ядовитая же девка! Видно потому и водит по болоту, что страшней нее тут тварей нету», – в очередной раз пиная «медведя», решил Ратибор.

Кусок грязи отлетел в пузырящуюся жижу. На мгновение бурление стихло и «медвежья морда» замерла на ее поверхности. А следом из грязи возникло что-то черное и толстое, что молниеносно накрыло собой комок и со звонким чавком вмяло его в трясину.

– Ого. У вас тут даже грязь хищная! – Ратибор оперативно сменил гнев на милость: злиться на Ленку ему как-то расхотелось.

Ленка ответила не сразу, потому что сосредоточенно шарила шестом перед собой: похоже, теперь им придется идти по тропе, на которой она еще не бывала.

– Это не грязь. Это «водоросли». Пиявки-переростки. – Ратибор увидел, как она напряженно наморщила лоб, вглядываясь в туман. – Водятся вот в таких вот зыбунах, которые с виду проходимые. А на деле – кошмар... Если в такой провалишься, уж лучше захлебнуться до того, как они наползут.

– О! Пиявки! – восхитился было Лазарь, потом задумался и посмотрел на Ратибора. – Что есть «пиявки»?

– Пиявка – это червяк болотный. Черный такой. Кровь пьет, – как мог подробно объяснил Ратибор. – Лекари еще есть, дурные всякие, которые их людям на спины вешают. Для здоровья, говорят, полезно

– А! Здоровье? – Лазарь, тряхнув белобрысой шевелюрой, уставился в сторону булькавшей уже не так интенсивно тропы. – Целебный лужа?!

– Э-э... Я б не советовал! – Ратибор мягко повернул его в другую сторону.

Туда, где Ленка прокладывала новый путь, замирая через каждый шаг. Ее щуплая фигурка в потрепанном зипуне и длинной юбке терялась среди клочьев тумана, и Ратибор настойчиво подтолкнул Лазаря за ней:

– Давай лучше на обратном пути, когда ты мне заплатишь... – он улыбнулся иноземцу, дружелюбно хлопая его по плечу и тем самым придавая ускорения.

– Целебный лужа, кто бы мог думать! – все еще с детским любопытством оглядываясь через плечо на покрытую пузырями жижу, Лазарь двинулся вперед. – О! А это что?!

Заметив еще что-то, Лазарь отвлекся от «целебной лужи» и устремился вперед, забывая проверять дорогу перед собой шестом.

«Ей-богу, как дитя малое! Ой, кустик! Ой, зайка! Ой, лезвие булатное с пилообразной заточкой...» – подумал про него Ратибор, двигаясь следом. С одной стороны, такая наивность иноземного путника могла вызвать умиление. Но почему-то не вызывала. Что было тому виной? «А хрен знает...» – мог бы ответить Ратибор. Но все чувства так и кричали ему: с немцем что-то не так. Только что?

***

Он показался Ратибору странным еще при первой встрече. И дело даже было не в своеобразной внешности.

Памятуя про свой зарок требовать плату авансом, Ратибор, сразу, как Ленка покинула трактир, выдвинул свои условия. И был поражен легкостью, с которой иноземец согласился. Не увиливая, он сразу пригласил Ратибора к себе, чтобы продемонстрировать наличие достаточного количества серебра. Когда, стоя на пороге лучшей горницы Парамонова двора, Ратибор увидел, как купец вытаскивает из под лавки потемневшие кованые сундуки, под крышкой которых обнаружились плотно уложенные серебряные слитки, он только и мог, что присвистнуть.

– Да ладно? Уж-то настоящие? – хмыкнул он, проходя в комнату.

Дверь за ним глухо закрылась.

– Как есть! Высший проба! – иноземец, откидывая крышку очередного сундука, широко улыбнулся свои безгубым ртом, похожим на прорезь в деревяшке. – Досточтимый риттер, сам проверить!

Серебро и впрямь было настоящим. Когда Ратибор опустился рядом с сундуками, его на миг ослепило белое сияние слитков. Здесь, наверно, достаточно не только, чтобы его долг полностью закрыть, но и до конца жизни хватит. Иноземец тем временем вовсю рассказывал, чем именно Ганзе приглянулась местная клюква, витиевато восхвалял ее уникальные качества и, отчаянно перевирая слова, пытался донести до Ратибора, как славно заживется тутошним селянам, когда он наладит свое предприятие.

– И фот, когда маргинальная прибыль достигать вес соизмеримый учтенный затрат... – он встал у окна и принялся размахивать руками, показывая Ратибору, где он замостит площадь квадратиками, а где сложит фонтан имени какого-то ихнего короля с рыжей бородой.

Ратибор сидел рядом с сундуками, смотрел, как иноземец, стоя к нему спиной, разглагольствует о великом, и думал.

Меч, понятное дело, остался в его горнице. Но за сапогом-то – верный нож. Это ж даже лучше. Ратибор внимательным взглядом оценил фигуру у окна. Иноземец высок – это да, и сложен ладно, как человек с физическими нагрузками знакомый. Только где он эту ладность приобрел – выплясывая на мраморе с тамошними бабами, или в бою мечом махая – это, конечно, вопрос. С ними, европейцами этими, никогда не угадаешь. В любом случае, для Ратибора он вряд ли станет серьезным противником, даже если все-таки случится драка. А если все сделать грамотно, драки быть не должно.

«Всё ж очень просто: один удар в основание черепа, так, чтобы острие горлом вышло – и полный порядок. Потом дождаться темноты, забрать сундучки, вытащить труп, кинуть в болото, и – ходу», – думал Ратибор, не отрывая взгляда от упакованного в черное силуэта у окна. Иноземец по-прежнему стоял к нему спиной, и, судя по его речи, уже отгрохал в Клюквиной Поляне мегаполис будущего на зависть Новгороду.

Ратибор перебрал слитки в ближайшем сундучке, так, чтобы они звякали. Но немец так и не повернулся. Будто поставил целью своего путешествия получить от Ратибора по затылку. Такая тупорылая беспечность воина откровенно возмутила:

– Слышь, пришлец? – так и не дождавшись, что немец оглянется, Ратибор сам его позвал. – А не боишься ты, что я тебя со всеми твоими богатствами сейчас пристукну, да дёру дам?

Он поднялся на ноги и шагнул к иноземцу, который наконец посмотрел на него. И во взгляде этом Ратибор не увидел ни капли страха. Зато бесконечное удивление:

– Я верить лучшие люди. Лучше в люди. Лучшее в людях... – не с первого раза, но очень уверенно выговорил он, доброжелательно уставившись на Ратибора безжизненными серыми глазами.

– Как же ты, такой ядрёно верующий, до сель живым-то добрался? – Ратибору было одновременно жаль и своей упущенной возможности, и этого юродивого, которого вокруг пальца обведет любой мало-мальски расторопный мошенник.

– Ит воснт вери диффиклт, ми амиго! – беззаботно отмахнулся иноземец и начал запихивать сундучки обратно под лавку.

Ратибор недоуменно приподнял бровь. Он, конечно, не был экспертом в фонетике иностранных языков, но будучи еще княжеским дружинником, ему случалось сопровождать караваны ганзейских купцов. И что-то в этой фразе его неуловимо напрягало.

Да, он повидал на своем веку довольно чужестранцев. Правда дружбу ему водить с ними было некогда, да и незачем. А потому он не понимал, где кончается необычность Лазаря, как иноземца, и начинается его необычность, как человека.

***

«Да и пофиг. Мне с ним детей не крестить», – решил Ратибор, когда увидел, что привлекло внимание Лазаря.

Это была длинная, натянутая вдоль тропы между стволами редких березок, веревка. На веревке рядком висели потемневшие от времени колокольчики. Оба конца веревки уходили в туман.

– Не трогать! – гавкнула Ленка, когда Ратибор потянулся к одному из колокольчиков. – Ты можешь хоть пять минут никуда не соваться?!

– Не могу. Я ж мужик, – искренне ответил ей Ратибор.

Но руки убрал. Не то, чтобы он зауважал Ленку после того, как она сменила тропу, заприметив пиявок Но...

– Какой любопытный артефакт! – Лазарь, стараясь не задеть веревку, наклонился к ней, будто прильнув к стеклу вольера с опасной тварью внутри. – Защем это?

– Такое раньше вешали вдоль надежных троп, чтобы не потеряться в тумане, – пояснила Ленка, косясь на них. – И чтобы было, за что держаться.

– Да? Так, а почему бы нам этим сейчас не воспользоваться? – Ратибор больше не пытался потрогать колокольчики, молчаливо висящие рядом.

И подозревал, что на его вопрос у Ленки есть весомый ответ.

– Потому что со временем стало понятно, что веревки кто-то перевешивает, – она говорила тоном совершенно серьезным, совсем не таким, каким рассказывала про сани с женихом. – Сегодня ведет веревка вдоль хорошей тропы, а завтра – прямиком в топь. Ну, и на звон...

Ленка достала из заплечного мешка кисет, в котором, как рассказала, хранит соль и обереги, и переложила его в пояс – поближе к руке:

– ...тоже не люди стали откликаться.

В тот же миг рядом послышался плеск, будто кто-то идет большими перепончатыми лапами по воде, и Ратибор в мгновение ока схватился за рукоять меча. Плеск тут же стих. Вокруг не было никого – черная вода, кочки, осока... Да еще Ленка, замершая с рукой на поясе, в шести шагах впереди них. Витязь и иноземец переглянулись.

– Предлагаю не трогать, – Лазарь на всякий случай отошёл от веревки еще на шаг.

– Единогласно, – глухо согласился Ратибор.

Болтать после этого ему ненадолго расхотелось. Остальным, видимо, тоже. В настороженном молчании они двинулись дальше, и в свинцовой тиши болота слышалось только хлюпанье жижи под их ногами. Но что-то неуловимо изменилось. Вот это ощущение Ратибор отлично знал. Он был опытным воином, и не спутал бы его ни с каким другим: ощущение, что рядом кто-то есть.

Прошло несколько минут, а может, и несколько часов, когда плеск повторился. Ратибор дернулся на тропе: ему показалось, будто тот, кто шлепает по болоту, прошел аккурат мимо него.

– Ленка?.. – не отводя напряженного взгляда от воды, будто ожидая увидеть на ней разводы от загадочной поступи, позвал Ратибор шёпотом. – А кто это ходит?

– Болотницы нас заприметили, – равнодушно отозвалась та. – Скоро голоса слышать начнете и видеть всякое. С тропы только не сходите, и на голоса не откликайтесь, кто бы ни позвал. Можете друг друга звать, или свое имя повторять. Так они будут думать, что их морок работает, но не поймут, почему вы к ним не идете.

Остановившись, Ленка вытащила из-за пазухи Лазореву карту, которую перед походом общим решением вручили ей, и стала сосредоточенно делать пометки, одновременно договаривая:

– Чем дольше они будут думать, тем лучше. Тем больше у нас времени до того, как они нападут, – она что-то прикинула по своим пометкам и явно осталась довольна. – Слыхал, сокол ясный?

Сворачивая карту, она одарила Ратибора лучезарной улыбкой через туман:

– Скоро и с тебя прок будет.

– Жду – не дождусь! – в тон ей ответил Ратибор. – Гляди-ка...

Впереди тропка разветвлялась надвое, и на левой дорожке кто-то оставил следы небольших лапоток. Будто девица тут недавно прошла.

– Ага. Сразу ясно, куда идти не стоит, – согласилась Ленка, пряча карту обратно за отворот зипуна и поворачивая направо.

– Это тебе ясно. А другой запросто решит, что раз тут хожено – тропа надежная, – проходя мимо цепочки следов Ратибор покривился.

Следы уходили в туман. Но перед тем, как совсем пропасть из виду, они меняли форму, превращаясь из отпечатка человеческой ноги в отпечаток чудовищной трехпалой лапы. Увидев это, Ратибор скривился еще разок, даже не желая представлять, как выглядит то, что оставляет такой след. Ленка еще вчера в трактире рассказала им про болотниц, и их приёмы. Самому себе Ратибор сразу признался: ему гораздо проще выдержать бой с толпой чудовищ, чем оттягивать время, вздрагивая от каждого шороха. Но он тут не один: хоть их отряд – и не княжеская дружина, Ратибор удивился, как быстро к нему вернулось чувство ответственности за других. Ведь, казалось, оно было первым, что он отринул вместе со своим утраченным прошлым – отринул, как нечто бесполезное: что в нем толку-то, когда ты все равно не смог никого спасти?

Следы растворились в грязи и тумане, и вдоль дорожки, с одной стороны огороженной веревкой с колокольчиками, протянулась длинная полынья с черной водой.

– Чего? – услышав Ленкин шёпот, переспросил Ратибор.

– Я молчала.

Ее голос звучал смело и уверенно, но Ратибор не мог не заметить, что расстояние между ними стало значительно меньше. Быть первой, кто в одиночку примет на себя удар, Ленке, похоже, не хотелось.

– Лазарь, скажи мне: а на кой тебе шест? – Ратибору не хотелось погружаться обратно в молчание. – Сколько тебя вижу – ты ж его просто в руках держишь...

– О, это – поддержка духа! – с радостью включился в беседу Лазарь. – И признак принадлежности стая! Как алый плащ дружины!

Ратибор метнул в немца быстрый взгляд: знает, что ли? Но тот только невинно приподнял в ответ белесые брови. «Слишком много что-то я сегодня былое ворошу. Надо бы в нынешний день возвращаться. Пока поздно не стало», - подумал Ратибор, отводя глаза в зеркало черной топи...

...и чувствуя, как сердце молотом ухнуло по грудной клетке.

По воде, преследуя его, плыл залитый кровью широкий пояс. Тот самый, которым два года назад он Ярославу рану перевязывал, в тщетной попытке остановить кровь, пропитавшую, казалось, всю лесную опушку. Добротная льняная ткань извивалась в прозрачном стекле воды на фоне черного дна, словно одеяние призрака, завораживая и маня прикоснуться. Не в силах отвести взгляд, Ратибор шагнул к краю тропинки, когда внезапно пространство огласил мелодичный звон.

Ратибор моргнул: в воде – ничего. Коряги да ряска.

– Кто?! – шипя разъяренной змеей, Ленка повернулась к Ратибору и Лазарю, но оба стояли далеко от веревки.

Причем Лазарь – с поднятыми руками, будто сдается, а Ратибор – с максимально удивленным и даже каким-то... ну, шарахнутым видом.

Ленка перевела взгляд на веревку: она качалась, будто где-то там, в тумане, куда уходили оба ее конца, кто-то за нее дергает. Приятным, хрустальным перезвоном, заливались колокольчики. Совсем рядом раздался взрыв детского хохота, и звонкий мальчишеский голос крикнул:

– Попробуй, догони!

За зарослями осоки раздался плеск, будто там в догонялки играют.

-Ну, понеслась... - упавшим голосом констатировала Ленка. – Давайте-ка парни, принарядимся... А то негоже в гости не нарядными-то ходить...

С этими словами она подошла к Лазарю и Ратибору и надела на шею каждому оберег с зубчиком чеснока в оплётке из красных ниток.

– Фу... Запах швах! – сразу сморщился Лазарь. – Можно снять?

– Можно. Только ты и сапоги уж сразу сними. Тебе-то они тогда больше не понадобятся, а мне пригодятся. Если размер не подгоню, хоть продам, – деловито сообщила Ленка, укладывая оберег на груди Ратибора.

– Ты чего? – тихо спросила она его, когда Лазарь отвлекся, в ужасе уставившись на свои сапоги. – Испужался, никак?

– Еще чего! – Ратибор дернул плечом.

Даже предположение такое было для него оскорбительно.

– Ну, как знаешь... – тихо ответила она и собралась отойти, но Ратибор ее удержал:

– Ленка... Скажи: а болотницы эти твои... они... – он замялся с непривычки говорить о таком. – Знают, что ль, что у меня в голове?

Детский смех теперь раздавался со всех сторон. И резал ему слух просто нестерпимо.

– Ах, это... – Ленка грустно вздохнула. – Знают они или нет, кто ж их разберет. Но то, что нас заставляют все самое тяжкое поминать, отчего оно оживает – это да. Тут они мастерицы.

– Вона как... – Ратибор поковырял оберег, не забывая поглядывать по сторонам.

Из зарослей камыша донесся голос, тёплый и чуть надтреснутый – так слышится, когда полешки в печке жарко трещат:

– Подай водицы, внученька, родная...

– Ага, – хладнокровно подтвердила Ленка, глядя на Ратибора сухими и ясными глазами в обрамлении фиолетовых синяков. – Вон, слышишь. Бабушка меня зовет. А ее уж десять лет нету.

Прозвучал еще один всплеск, за которым последовал обиженный плач, и детский голос в ушах у Ратибора задорно подытожил:

– Ну, и запнуха ж ты, Ярославка!

Путники двинулись дальше. И хоть после разговора с Ленкой Ратибору стало немного легче, он все равно сжимал рукоятку меча с истовой надеждой, что до того, как болотницы пойдут в атаку осталось недолго.

– Ленушка, мне бы пряничка! Хоть крошечку бы! Голодно мне тут, ай, голодно... – выворачивая сердце наизнанку, жалобно попросил тоненький детский голосок. – Хоть сухарика бы малого на один-то бы зубочек...

– Что ж ты, Ратибор, по грязи-то шляешься, доблесть ратную позабымши?.. – словно гром на горизонте грохнул голос старого воеводы. Да так ясно, что разом вспыхнули перед Ратибором голубые глаза под седыми бровями. – Пошли-ка со мной, верну тебя на путь истинный! Нешто витязю, как зверю дикому, по болотам скитаться?!

– Ступай за мной, родная, выведу прямиком к Луннице, будем жить ладком, да лучше прежнего!

– Да ты, братец, никак себе компанию взаместо нас нашел?! Ну-ка, бери красну девицу, да гостя иноземного – пошли-ка с нами, без тебя нам и веселье – не весело!

– Мы его по всему Новгороду ищем, а он тут по болотам развлекается! Потеха-то!

Голоса друзей звучали со всех сторон, эхом отдаваясь в голове. Точно также, со всех сторон, он слышал их предсмертные хрипы во время того проклятого похода. Точно также, уже со всех сторон слышался хрустальный звон колокольчиков, заполняющий пространство там, где его не успели заполнить вынимающие душу голоса близких.

– Ленушка, сестрица, холодно мне, аж трясусь я! Ручки-ножки обледенели! Обними меня хоть разочек на последочек!

– Ратибор, друг мой верный, брат мой названый! Неужто руки не подашь? Неужто погибать смертью страшной оставишь?..

– Ленка... Когда уже бить их можно будет, Ленка?! – уставившись прямо перед собой и до боли вцепившись в меч, прорычал Ратибор.

Ему казалось, отведи он взгляд от тропы – тотчас увидит всех, кого слышит. И тогда-то уж точно не выдержит.

– Думаю, уже скоро, – откликнулась Ленка, и Ратибор удивился, насколько спокойно звучит ее голос. – Уверен, что справишься?

Ратибор чувствовал, что он сейчас вообще с чем угодно справится – лишь бы они все заткнулись. Но ответил сдержанно:

– Уверен.

И увидел, как Ленка не оборачиваясь, пожала плечами:

– Что ж, можно это ускорить, – сказала она, и как только в воздухе снова зазвучал печальный детский голосок, упрашивающий сестрицу найти ее, равнодушно бросила в ответ. – Да пошла ты на хрен, дура!

Всё стихло.

Всё стихло, и Ратибору показалось, будто у него с плеч кто-то снял ярмо.

Веревка с колокольчиками дернулась еще разок. И успокоилась. В образовавшейся тиши со всех сторон начал раздаваться плеск.

– Имею впечатлений, нас окружать уточки, – мечтательно улыбаясь, предположил Лазарь.

– Было б очень хорошо, кабы так, – Ленка усмехнулась, и Ратибор, наконец, увидел её лицо – бледное и измучанное. – Твой выход, витязь.

Заросли осоки раздвинулись и оттуда, как из окошка с открывшимися ставнями, появилась болотница.