Kitabı oxu: «КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»»

КНИГА ПЕРВАЯ: «НИТЬ, СПЛЕТЁННАЯ ИЗ ТУМАНА»

ГЛАВА 1. СЕРЫЙ ГОРОД, КОТОРЫЙ ПАХНЕТ УГЛЁМ И РЖАВЧИНОЙ

Логтирс не просыпался. Он выползал из-под тяжелого, свинцового одеяла ночи неохотно, как старый, битый жизнью пёс, которого пнули сапогом в бок.

Серое небо висело над городом так низко, что казалось: протяни руку, и пальцы утопнут в нём, как в густой, прогорклой сметане. Дождь не шёл. Он существовал. Висел в воздухе мелкой, противной взвесью, от которой волосы мгновенно прилипали к щекам, а воротник куртки становился тяжёлым, как ржавая цепь на шее у каторжника. Воздух был густым, почти осязаемым, и пах он не просто сыростью. Он пах рекой — тухлой, железистой, с тошнотворно-сладковатыми нотками разлагающейся органики, которую город веками смывал в свои подземные коллекторы.

Я шла по мостовой, и каждый мой шаг отдавался в глубоких лужах глухим, чавкающим звуком. Булыжники здесь были старыми, неровными, со щелями, в которых копилась чёрная, маслянистая вода. Где-то в узких, кривых переулках хрипло каркала ворона — или не ворона. В этом городе с утра до ночи никогда не знаешь, кто смотрит на тебя с карниза, прячась в тени.

Я втянула голову в плечи, пытаясь спрятать шею от холодного, колючего ветра, который пробирался под воротник, как живое, голодное существо. Пальцы в старых перчатках — тех самых, что продувались насквозь — потеряли чувствительность ещё на полпути к мосту. Левая перчатка, та, где на среднем пальце была дырка, зашитая грубой, вощёной ниткой, цеплялась за всё: за край потёртой сумки, за медную пуговицу пальто, за собственные мысли.

В сумке лежали конспекты по демонологии, перо с чернильницей, кусок чёрного хлеба, завёрнутый в промасленную бумагу. Хлеб был вчерашний, чёрствый, но я знала, что к обеду он станет мягче, если положить его в карман, ближе к телу, чтобы он впитал тепло кожи. В кармане звенели три медных монеты, которые я заработала вчера в таверне. А в голове крутился список дел — длинный, как моя жизнь, и такой же бесполезный:

Первое. Не опоздать на лекцию старшего Вольранга. Он в прошлый раз поставил мне «неуд» за то, что я посмотрела ему в ауру и сказала, что он боится собственной тени. Буквально.

Второе. Забрать чистый передник из прачечной. Вчерашний пропах элем, жареным луком и чужим потом, а сегодня — выходной. Выходной — это значит шаль. Выходной — это значит Наоми.

Третье. Купить новые перчатки. Старые продуваются, а к вечеру в таверне от них не остаётся ничего, кроме дыр.

Я остановилась на середине моста. Ветер дунул в лицо, принёс запах реки — тухлой, железистой, с нотками чего-то сладковатого, что я не могла назвать. Рука сама потянулась к карману, где лежал сложенный вчетверо пергамент. Письмо матери. Три месяца назад я написала его, но так и не отправила.

Что я могла написать? «Всё хорошо»?

Это была бы ложь. Но я говорила её уже три месяца, с тех пор, как приехала сюда, в Логтирс, и эта фраза стала такой же привычной, как серый, липкий туман за окном.

Всё хорошо.

Она не спит по ночам. Она видит сны, которых не должна видеть. Она слышит голоса, которые зовут её именем, которое ей не принадлежит.

Всё хорошо.

Я сунула руку глубже в карман. Пальцы сжались вокруг пергамента так сильно, что бумага хрустнула. Я знала, что если вытащу его сейчас — если разверну и прочитает своё же враньё — то не смогу идти дальше. А идти надо. Всегда надо.

Я убрала руку из кармана и пошла дальше. Мост заканчивался, и впереди, сквозь пелену дождя, проступали они — чёрные кованые ворота Академии Демонического Искусства.

Они были высокими, как рёбра какого-то мёртвого левиафана, со шпилями, которые терялись в низких облаках, и с горгульями на углах, которые, клянусь, поворачивали головы, когда ты проходил мимо. Я видела это. Не ауры — нет, я старалась не смотреть. Но краем глаза, периферийным зрением, которое предавало меня каждый раз, я чувствовала: каменные твари дышали в такт городу. Медленно. Тяжело. Как спящие хищники, которые ждут, когда добыча сама подойдёт ближе.

Я остановилась перед воротами, как останавливалась каждый день уже три недели. И, как каждый день, почувствовала, как желудок скручивается в тугой, болезненный узел.

Это место не приветствовало гостей. Оно их проглатывало. Медленно. С чавканьем.

Я провела ладонью по лицу, размазывая капли дождя по щекам. Я знала, что выгляжу жалко: мокрые волосы прилипли к вискам, белое платье — эта проклятая униформа, которую я ненавидела каждой клеточкой кожи — стало полупрозрачным от влаги, а на правом рукаве, там, где вчера зацепилась за ржавый гвоздь, уже расползалось бурое пятно.

Держись, Тиша, — сказала я себе мысленно. Ещё один день. Ещё одна лекция. Ещё один час.

Я сделала шаг вперёд.

— Смотри под ноги, «теплокровная».

Голос раздался слева. Он был ленивым, тягучим, как сироп, в котором тонут мухи. Я обернулась.

Парень с серебристыми волосами, зачёсанными назад с педантичной точностью, стоял, прислонившись к мокрому столбу, и смотрел на меня с тем выражением, которым смотрят на пятно, которое не отстирывается. Его плащ — мокрый, тяжёлый, с маслянистым блеском — был расстёгнут наверху, и я видела, как под тонкой тканью рубашки проступают острые ключицы. Клыки чуть длиннее, чем положено человеку. Он улыбался — или скалился. В этом городе разница была тонкой.

— Здесь не прачечная, чтобы ходить в таком тряпье, — произнёс он, проходя мимо.

Его плечо жёстко врезалось в моё, оставляя на белом платье грязное, маслянистое пятно. Я почувствовала, как ткань пропитывается чем-то холодным и липким, пахнущим гнилью и чужой злобой. Я не стала оборачиваться. Не стала отвечать. Просто сжала ручку сумки так, что костяшки пальцев побелели.

Вокруг послышался тихий, злобный смешок. Сотни глаз — студентов, которые толпились у ворот, как стая голодных ворон, — уставились на меня. Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Не от стыда. От злости.

Я была здесь чужой. Единственным теплокровным существом в этом муравейнике хищников. И самым заметным.

Белое платье. Чистое, накрахмаленное, с высоким воротником, подпирающим подбородок, и длинными рукавами, застёгнутыми на множество мелких пуговиц. Оно казалось ослепительно ярким на фоне мокрого булыжника и серых, покрытых копотью стен. Эта униформа была символом чистоты, непорочности и... полной беззащитности. Здесь, среди теней, я выглядела как свежая рана на теле монстра. Как мишень.

Я опустила голову, пытаясь спрятать лицо за мокрой прядью волос. Мои пальцы сами собой сжались в кулаки. Ногти впились в ладони — сквозь дырявую перчатку. Я считала: раз, два, три. На «три» я всегда могла заставить себя идти дальше. На «три» я всегда могла притвориться, что не вижу.

Но сегодня — сегодня было сложнее.

Потому что стоило мне моргнуть, и мир вокруг вспыхивал красками, которых не существовало в природе. Я не просила об этом. Не училась. Просто — видела. С рождения.

Ярко-алый всполох слева — парень с золотыми волосами смеялся, показывая идеальные зубы, но что-то в его плечах, в том, как он сжимал кулаки, кричало о ярости. Болезненно-зелёное мерцание справа — девушка с фарфоровым личиком и локонами цвета спелой пшеницы смотрела на подругу, и уголки её губ были опущены так низко, что мне физически захотелось провести по ним пальцем и поднять вверх.

Я зажмурилась. Раз. Два. Три.

Когда открыла глаза, стало только хуже. Моя белая одежда казалась магнитом для всех этих грязных, колючих энергий. Они липли к ткани, оставляя невидимые, но ощутимые пятна. Я чувствовала их кожей — как лёгкое покалывание, как электричество перед грозой.

Мне хотелось сказать этому серебряноволосому всё, что я думаю о его манерах. Хотелось сказать, что его улыбка не достигает глаз. Что его плечи напряжены так, будто он ждёт удара в спину. Что он боится — не меня, нет, — а того, что я увижу в нём то, что он прячет от всех.

Но язык предательски онемел.

— Мисс Вильфрид?

Этот голос не был громким. Он был тихим, бархатистым, но от него по спине пробежал такой холод, что волосы на затылке встали дыбом. Не от страха — от чего-то другого. От ощущения, что воздух вокруг внезапно стал плотнее, как перед грозой, когда небо опускается так низко, что кажется — протяни руку, и пальцы упрутся в облака. Температура в воздухе упала на десять градусов. Запах озона и увядших лилий вытеснил вонь реки.

Смех мгновенно оборвался. Толпа студентов расступилась, словно вода перед носом корабля, образуя идеальный, пугающе ровный коридор.

Я подняла голову.

На верхней ступени главного крыльца стоял он. Корнелиус Ангерсти. Директор.

Даже на расстоянии я увидела это. Не ауру — нет, я старалась не смотреть. Но что-то в нём было... неправильным. Слишком неподвижным. Слишком... пустым. Как будто пространство вокруг него работало иначе. Как будто он был не человеком, а дырой в ткани мира, которая втягивала в себя свет, звуки, сам воздух. Каменные горгульи на воротах, казалось, замерли, боясь шелохнуться в его присутствии.

Его фиолетовые глаза, холодные и неподвижные, бурили меня насквозь. Я почувствовала себя прозрачной. Будто он видит не просто мою одежду или лицо, а каждую мою мысль, каждый страх, каждую ложь, которую я когда-либо говорила.

Он начал спускаться. Медленно. С грацией хищника, который знает, что добыча никуда не денется, потому что бежать некуда.

Тук. Тук. Тук.

Стук его трости из чёрного дерева с серебряным набалдашником о мокрый камень отдавался в моих висках, синхронизируясь с бешеным стуком сердца. Я считала шаги. Раз. Два. Три. На «три» я должна была заставить себя не отступить. Не опустить глаза. Не показать, что боюсь.

Он остановился в шаге от меня. Теперь я могла разглядеть детали: безупречный крой тёмного фрака, бледность кожи, похожей на мрамор, и вертикальные зрачки, которые слегка расширились, когда он посмотрел на меня.

От него пахло старой бумагой, озоном после грозы и чем-то сладковато-приторным, напоминающим увядшие лилии на могиле. Запах был тяжёлым, обволакивающим, как старый плед, который долго лежал в сундуке с травами.

— Вы опаздываете на три минуты и двенадцать секунд, — произнёс он. Его голос был ровным, без единой эмоции, но от него завибрировали стёкла в фонарях.

Страх был липким и противным, скользящим по коже. Но где-то глубоко внутри, там, где жила та часть меня, которая выживала на улицах Логтирса, зажглась искра упрямства.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Я чувствовала, как дырка в перчатке цепляется за ткань, как холодный ветер пробирается под воротник, как капли дождя стекают по шее, попадая за воротник платья. Я чувствовала всё — и это было моё оружие.

— Карета сломалась на мосту, — выдохнула я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — И... ваш декоратор плохо видит в темноте. Фонари у ворот не горят уже неделю. Это небезопасно. Даже для таких, как вы.

Повисла мёртвая тишина. Даже дождь, казалось, перестал шуметь.

Кто-то из студентов тихо ахнул. Я услышала, как чьи-то пальцы сжали край плаща — ткань зашуршала. Кто-то побледнел так, что стал почти прозрачным. Я видела это краем глаза — не ауры, нет, я старалась не смотреть, — но то, как люди отступали на шаг, как отворачивались, как прятали руки в карманы.

Корнелиус не моргнул. Но уголок его губ дрогнул. Едва заметно. Это была не улыбка. Это была усмешка энтомолога, который нашёл жука с необычной окраской.

В его глазах мелькнула искра. Не гнева. Интереса. Холодного, расчётливого, опасного интереса.

— Смелость или глупость, мисс Вильфрид? — тихо спросил он, делая ещё один шаг. Теперь он нависал над мной, заслоняя серое небо. — В этой Академии они часто идут рука об руку, приводя к одному концу.

Он наклонился ближе. Его дыхание было ледяным, обжигающим щёку. Я чувствовала запах лилий сильнее — теперь он заполнял всё, вытесняя воздух, запах дождя, запах моего собственного страха.

— Вы видите то, чего не должны видеть, — прошептал он так, что слышала только я. — Вы чувствуете то, что другие прячут веками. Помните об этом. Здесь каждая тень имеет зубы, и большинство из них жаждут вашей крови. Не потому, что вы человек. А потому, что вы — зеркало, в которое они боятся заглянуть.

Я сглотнула. Горло было сухим, как наждачная бумага. Я хотела ответить — хотела сказать, что не просила быть зеркалом, что не просила видеть то, что другие прячут, что я просто хочу закончить Академию, вернуться домой, написать матери, что всё хорошо.

Но слова застряли в горле.

Он выпрямился и хлопнул в ладоши.

Звук был резким, как выстрел. Эхо разнеслось по двору, заставляя вздрогнуть даже самых смелых. Каменные горгульи, казалось, дрогнули.

— Добро пожаловать в Ад, дети, — произнёс он громко, обращаясь ко всем, но глядя только на меня. — А теперь — в классы. У нас много работы. И мисс Вильфрид...

Он бросил на меня последний взгляд, полный обещания тайн.

— Постарайтесь оставаться чистой. Хотя бы сегодня. Грязь с души смыть сложнее, чем с ткани.

Он развернулся и пошёл вверх по ступеням, его чёрный плащ развевался за спиной, словно крылья огромной птицы.

Я стояла, не двигаясь. Моё сердце всё ещё колотилось где-то в горле. Но странное дело — страх, который минуту назад сжимал мою грудь, теперь сменился чем-то другим. Любопытством.

Он знает, — подумала я. Он знает, что я вижу. И ему это... интересно?

Толпа снова сомкнулась, но теперь уже с другой энергией. Страх сменился любопытством. К мне подошла та самая девушка с зелёными локонами. Её аура — нет, я поправила себя, её плечи, её осанка, то, как она сжимала пальцы — всё ещё сочились завистью, но теперь в них примешивалось нечто новое — осторожность.

— Ты действительно видела, что фонари не горят? — спросила она, прищурившись. — Или просто болтаешь, чтобы впечатлить Директора?

Я медленно повернула голову. Посмотрела на девушку. На её лицо. На то, как она теребит прядь волос, как избегает смотреть прямо в глаза, как её кадык ходит вверх-вниз, когда она сглатывает.

— Я вижу многое, — ответила я, стряхивая грязное пятно с плеча. Оно не отстирывалось. Оно въелось в ткань, как печать. — Например, то, что ты боишься своего отражения.

Девушка побледнела и отшатнулась, словно её ударили. Её пальцы сжались на краю плаща так, что ткань зашуршала. Вокруг послышался шёпот.

Я не стала ждать продолжения. Подхватив сумку, я направилась к огромным дубовым дверям Академии. Внутри пахло воском, старой древесиной и чем-то металлическим, напоминающим кровь.

Я переступила порог.

И не знала, что только что сделала первый шаг в мир, из которого нет возврата.

ГЛАВА Вторая. СВИТКИ, КОТОРЫЕ КУСАЮТСЯ

I. Утро, которое пахло хвоей и ложью

Я проснулась от того, что подушка пахла хвоей.

Нет. Не хвоей. Чем-то старым, диким и холодным. Тем запахом, который остался на мне после сна — сна, который я не помнила, но кожа моя помнила каждую секунду. Как будто я не спала в своей крошечной комнате на чердаке пансиона миссис Хэвен, где стены были покрыты отслаивающимися обоями в горошек, а с потолка свисала паутина, похожая на кружево. Как будто я провела ночь в заброшенном храме, окружённом мёртвыми вишнями и туманом, который дышал, поднимаясь и опускаясь, как грудь спящего зверя.

Я открыла глаза.

Потолок был обычный. Треснувший. С тёмным пятном в форме какого-то не то острова, не то животного — я каждое утро разглядывала его, и каждое утро оно казалось мне чем-то новым. Сегодня — похоже на разорванное крыло летучей мыши. За окном барабанил дождь, и ржавые трубы в стене издавали протяжный, утробный стон, словно внутри них тонули призраки.

Значит, я в Логтирсе. Значит, это был сон.

Наверное.

Я села на кровати. Матрас скрипнул, пружины впились в бёдра. Сердце колотилось где-то под рёбрами, как пойманная птица, бьющаяся о клетку. Руки дрожали. И — клянусь — кожа помнила. Помнила чей-то взгляд. Золотые глаза с вертикальными зрачками, в которых горело расплавленное солнце. Шрам на левой щеке, пересекающий бледную кожу, как молния над горизонтом. Девять хвостов, которые двигались медленно, тяжело, как водоросли в медленной, тёмной реке.

Я провела ладонью по лицу. Щёки горели, словно к ним приложили раскалённые монеты.

— Мартиша, — прошептала я в пустоту комнаты. Голос прозвучал хрипло, чужим. — Ты серьёзно? Древний дух из какого-то сна. А ты... ты даже не помнишь его имени.

Пустота не ответила. Она вообще была на редкость бесполезным собеседником. Только за окном, где-то далеко, за пеленой свинцового неба, хрипло каркала ворона — или не ворона. В этом городе с утра до ночи никогда не знаешь, кто смотрит на тебя с карниза.

Я встала. Пол под босыми ногами был ледяным, покрытым тонким слоем липкой пыли. Я подошла к умывальнику. Пустила воду — тонкую, ржавую, пахнущую железом и старой медью. Подставила лицо под струю. Холодная. Живая. Настоящая. Капли скатывались по щекам, оставляя за собой дорожки, похожие на слёзы. Но я не плакала. Я просто умывалась. Пыталась смыть с себя сон. Пыталась смыть с себя его.

Потом посмотрела в зеркало. Тусклое, с чёрными точками амальгамы по краям, оно отражало моё лицо как в мутной воде.

И увидела это.

На моём лбу — между бровями — был тонкий, едва заметный след. Как от прикосновения. Как от поцелуя. Но не человеческого. Слишком лёгкий. Слишком... чужой. Он не был красным от трения. Он светился изнутри. Тонким, серебристым светом, который пульсировал в такт моему сердцебиению.

Я провела пальцем по следу. Он не стирался. Не размазывался. Как будто он был внутри кожи. Не на ней.

Паника, холодная и липкая, поползла по позвоночнику. Я схватила мыло — тем самым, жёлтым, кусковым, которое миссис Хэвен называла «прачечным» и которое пахло дешёвым щёлоком. Стала тереть. Потом — уксусом, который нашла на полке среди пузырьков с просроченными лекарствами и засохшими тюбиками. Потом — тёрла так сильно, что кожа покраснела, стала горячей, болезненной, начала саднить.

Ничего.

След светился. Ярче. Как нить. Как та самая, которую я видела во сне, тянущуюся из моего лба в бесконечность.

Я посмотрела на руки.

И замерла.

На подушечках пальцев — ожоги. Маленькие. Красные. Как от прикосновения к раскалённому металлу. Как от свитков, которые...

Свитки.

Я закрыла глаза. В памяти всплыл храм. Пыль, танцующая в лучах света. Воск, капающий на каменный пол. Свеча, которая не гасла, хотя вокруг дул ветер, пахнущий озоном. Какой-то маленький дух, который сидел на столе и болтал ногами. И свиток, который укусил меня так, что я вскрикнула, почувствовав, как кожа шипит и пахнет палёной плотью.

Это был сон.

Но ожоги — настоящие.

Я поднесла пальцы к свету, пробивавшемуся сквозь грязное, перекошенное окно. Ожоги пульсировали. В такт моему сердцу. Как будто свитки, которые меня укусили, оставили внутри меня что-то живое. Что-то, что теперь росло, питаясь моим страхом.

— Отлично, — пробормотала я своему отражению. — Просто отлично. Теперь я не только теплокровная уродина в Академии демонов. Теперь я ещё и ходячий светящийся знак. С ожогами. И со следом на лбу. Прямо как мишень для охотников за головами.

Отражение молчало. Оно вообще было на редкость бесполезным собеседником. Только глаза — мои глаза — смотрели на меня с какой-то новой, пугающей глубиной. Словно за ними стоял кто-то ещё. Словно кто-то смотрел сквозь меня.

Я оделась. Белое платье — холодное, накрахмаленное, stiff, как броня. Воротник натирал шею. Волосы — в тугой пучок, так, что виски натянулись, и в голове забилась тупая боль. След на лбу — не спрятала. Он был слишком яркий для этого, он пробивался сквозь любую ткань. Пришлось надеть чепчик. Тонкий, белый, с кружевами, которые миссис Хэвен называла «монашескими». Он чесался, колол лоб, но скрывал свечение.

Миссис Хэвен, хозяйка пансиона, наверняка будет ругаться, что я выгляжу как монашка-неудачница, заблудившаяся в притоне. Но мне было всё равно.

Я вышла из комнаты. Лестница скрипнула под ногами — каждую ступеньку я знала наизусть, каждую её песню, каждый шипящий выдох старых досок. Внизу пахло жареным луком, прогорклым маслом и чем-то, что миссис Хэвен называла «горячим питьём», но что на самом деле было горячей водой с привкусом цикория, дешевого табака и отчаяния.

— Тиша! — рявкнула она из-за стойки, не поднимая глаз от потрепанной книги. — Ты чего в чепчике? У нас тут не монастырь! И не собор Святой Агаты!

— У меня голова болит, — соврала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — От сквозняка.

— Ага, — она прищурилась, наконец подняв взгляд. Её глаза были маленькими, чёрными, как бусины, и такими же острыми, способными расколоть череп. — От сквозняка. В июле. В Логтирсе, где воздух состоит из воды и угольной пыли.

— Именно.

Она фыркнула, и её тройной подбородок дрогнул. — Иди уже. И постарайся не вернуться с новыми синяками. В этом городе и так слишком много крови, мне не нужно, чтобы ты приносила её на своей одежде. Стирка стоит денег.

Я кивнула и вышла на улицу, в серое, удушающее утро.

II. Улица, которая стала другой

Дождь не шёл. Он висел в воздухе, как всегда. Серый, мелкий, противный, оседающий на ресницах и коже липкой плёнкой. Я шла по мостовой, и каждый мой шаг отдавался в лужах глухим, чавкающим звуком. Булыжники были скользкими, покрытыми чёрной слизью, которая, клянусь, шевелилась под ногами, пытаясь утянуть меня в канализацию, к крысам и забытым богам.

И — видела.

Нити.

Они были везде. От каждого прохожего. От каждого дома. От каждого фонаря, чьё пламя колебалось в стеклянных колпаках. Они переплетались, как паутина, создавая единую, пульсирующую ткань города.

Раньше я видела только ауры. Цветные пятна эмоций вокруг людей — грязно-жёлтый страх, багровую злость, тускло-зелёную зависть. Но теперь — больше. Гораздо больше. Я видела связи. Тонкие, серебряные, золотые, красные, чёрные нити, которые тянулись от каждого человека. Они шли вверх, в небо, в землю, в стороны. Они связывали людей друг с другом, с домами, с городом. Я видела, как нить любви, тонкая и розовая, тянется от старика к женщине, продающей яблоки. Я видела, как толстая, чёрная нить долга обвивает шею торговца, уходя в сторону ростовщика.

Я остановилась посреди моста. Посмотрела на свои руки.

И увидела свою нить.

Она была белой. Тонкой, как паутина. Но внутри неё — чёрная. Тонкая, как волос, но отчётливая, пульсирующая ядом. Она тянулась от моего лба — от того самого следа под чепчиком — куда-то вдаль. В небо. В туман.

В тот мир.

Я моргнула. Потерла глаза. Нить не исчезла. Она вибрировала, издавая звук, который я не слышала ушами, но чувствовала зубами — тонкий, высокий звон, как от лезвия ножа по стеклу.

Я прислонилась спиной к холодным перилам моста. Чугун был мокрым и скользким. Колени стали ватными. Внизу, в чёрной воде реки, отражались не фонари, а эти самые нити, создавая иллюзию подводного леса.

— Давай по порядку, — прошептала я сама себе, чувствуя, как холодный ветер пробирается под воротник. — Ты сошла с ума. Или ты не выспалась. Или ты...

Я не закончила.

Потому что в этот момент — рядом со мной — появился он.

Маленькая тень. Детская. С розовыми рожками, торчащими из серебристых волос, как два молодых гриба.

Пугак.

Он сидел на перилах моста, болтал ногами в маленьких кожаных сапожках и смотрел на меня большими карими глазами. Колокольчик на его шее звенел тихо, мелодично, как будто он сам боялся его разбудить. Звук колокольчика резал влажный воздух, очищая его от запаха гнили.

— Привет, — сказал он. Голос был звонким, как хрусталь.

Я замерла. Дыхание застряло в горле.

Посмотрела вокруг. Люди проходили мимо. Старуха с корзиной, полной мокрой капусты. Торговец с телегой, запряжённой хромой лошадью. Двое студентов в мокрых мундирах Академии, прячущие лица в воротники. Никто не оборачивался. Никто не смотрел на маленького мальчика с рожками, который сидел на перилах моста в центре Логтирса.

— Ты... — начала я, и голос предательски дрогнул.

— Я тебя предупредил, — он спрыгнул с перил. Упал на брусчатку беззвучно, как пёрышко, как капля дождя. — Ты — видящая. Ты видишь меня. Здесь. В твоём мире.

— Но... это невозможно, — я шагнула назад, спина вжалась в холодные перила. — Потому что ты — дух. Ты — там. В мире по ту сторону тумана. А я — здесь. В Логтирсе. Между нами стена.

Пугак пожал плечами. Жест был слишком взрослым для его детского лица. — Граница тонкая. Очень. После того, что ты сделала вчера — она стала ещё тоньше. Как старый шёлк. Теперь я могу проходить. Иногда.

— Что я сделала вчера? — я сжала кулаки, чувствуя, как ожоги на пальцах ноют.

— Ты пела, — он посмотрел на меня серьёзно. Совсем не по-детски. В его карих глазах было что-то древнее, что-то, что не соответствовало его маленькому росту. Что-то, что видело слишком много. — Ты пела песню, которую не знала. И эта песня — открыла дверь. Не полностью. Но — приоткрыла. Как форточку в душной комнате.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги. Мост под ногами казался зыбким.

— Я... открыла брешь?

— Не брешь, — он покачал головой, и колокольчик тихо звякнул. — Просто... трещину. Маленькую. Но через неё — я могу проходить. И другие — тоже.

— Какие другие?

Он не ответил. Только посмотрел в сторону. В туман. Там, где кончались крыши Логтирса и начиналась серая, зыбкая пустота, где даже фонари боялись светить.

— Пугак, — я шагнула к нему, хватая его за плечо. Ткань его одежды была холодной, как лёд. — Какие другие?

— Те, кто услышал твою песню, — тихо сказал он. — И захотели прийти. Те, кто голоден.

Я закрыла глаза. В голове крутилось: «Я просто пела. Я просто стояла на сцене в таверне. Я просто хотела, чтобы Гром дал мне лишнюю монету...»

— Что мне делать? — прошептала я, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. — Как мне её закрыть?

Пугак подошёл ближе. Положил маленькую тёплую ладошку на мою руку. Его пальцы были крошечными, но от них шло такое тепло, что мне захотелось заплакать. От облегчения. От страха.

— Не бойся, — сказал он. — Пока — трещина маленькая. Я могу её... присматривать. Залатать, как дырку в носке. Но ты должна быть осторожна. Не пой больше. Не сейчас.

— Но... я не знаю, как перестать. Она... она приходит сама. Песня. Она живёт во мне. Как второе дыхание.

Пугак посмотрел на меня. Долго. В его карих глазах было что-то новое. Не страх. Сочувствие. Древнее, тяжёлое сочувствие.

— Тогда, — сказал он тихо, — тебе нужно научиться её контролировать. Иначе — она контролирует тебя. И тогда ты станешь не певицей. А инструментом.

Он отступил на шаг. Колокольчик звенел.

— Я приду снова, — сказал он. — Когда трещина станет больше. Или — когда ты будешь готова.

— Готова к чему?

— К тому, чтобы увидеть его.

— Кого?

— Того, кто смотрел на тебя в лесу, — прошептал он, и его голос стал эхом, разносящимся со всех сторон сразу. — Того, кто ждёт тебя. Того, чью нить ты несёшь на лбу.

И — исчез.

Растворился в тумане. Как будто его никогда не было. Только колокольчик ещё звенел где-то в воздухе — тихо, печально, как прощание. Как похоронный звон.

Я стояла посреди моста. Одна. С белой нитью, которая уходила в небо. И с чёрной — внутри. И с пониманием, что моя жизнь только что перестала быть моей. Она стала частью чего-то большего. И это «большее» хотело меня сожрать.

III. Академия, или Как я научилась не смотреть на нити

Аудитория встретила меня тем же, чем вчера — двумя сотнями пар глаз и запахом воска, старой древесины и чего-то металлического, напоминающего запёкшуюся кровь. Но сегодня — всё было иначе.

Я шла к своему месту на первом ряду — тому самому, рядом с Лиамом — и видела всё.

Нити.

Они были везде. От каждого студента тянулись серебряные, золотые, красные, чёрные нити. Они переплетались, как паутина в заброшенном доме. Некоторые — шли к соседям, связывая их дружбой или враждой. Некоторые — вверх, в потолок, к невидимым силам. Некоторые — вниз, в пол, к корням Академии. Воздух в аудитории был густым от этого визуального шума. Он звенел, как тысячи натянутых струн, готовых лопнуть.

И самая страшная — моя.

Белая. С чёрной внутри. Она тянулась от моего лба — от того самого следа — куда-то вверх. Сквозь потолок. Сквозь крышу Академии. В небо. Она была натянутой, как тетива лука.

Я старалась не смотреть на неё. Но глаза сами возвращались. Как будто она звала меня. Как будто она шептала моё имя на языке, который я понимала кожей, но не разумом.

— Эй, Ворона, — голос Лиама вырвал меня из оцепенения. — Ты сегодня какая-то... задумчивая. Ты смотришь в одну точку уже пять минут.

Я села рядом. Дерево парты было холодным и шершавым. Он посмотрел на меня — прищурился, его серебристые волосы упали на лоб.

— Что случилось? — спросил он, и в его голосе не было привычной насмешки.

— Ничего, — я постаралась, чтобы голос не дрогнул. — Просто... не выспалась. Кошмары.

— Ага, — он не поверил. Я видела это по тому, как он сжал пальцы на краю парты, как напряглись мышцы его челюсти. — Потому что твоя аура сегодня... странная. Она пульсирует. Как будто внутри тебя — два ритма. Один — твой. Второй —... чужой. Тяжёлый.

Я сглотнула. Горло было сухим. — Может, я заболела.

— Может быть, — он пожал плечами. Но не отвёл взгляд. Его серая аура была мягкой, тёплой, как старый плед. — Но если что — скажи мне. Я... разбираюсь в таких вещах.

— В каких?

— В тех, которые лучше не показывать директору, — он подмигнул, и уголок его рта дрогнул в кривой улыбке.

Я хотела ответить. Но в этот момент — дверь аудитории распахнулась.

И вошёл он.

Корнелиус Ангерсти.

Его аура — чёрная дыра, как всегда — вошла в зал, как цунами. Все нити — все до единой — дрогнули. Отклонились. Как трава перед ветром, как свечи перед ураганом. Студенты инстинктивно втянули головы в плечи. Воздух в комнате стал холоднее на десять градусов. Запахло озоном и увядшими лилиями.

Но моя — моя нить — не отклонилась.

Она — продолжала тянуться вверх. В небо. В мир по ту сторону тумана. Как будто чёрная аура Корнелиуса — не имела над ней власти. Как будто она была сделана из другого материала. Из стали и света.

Корнелиус остановился. Посмотрел на меня.

И я увидела — увидела — как его фиолетовые глаза сузились. Как вертикальные зрачки расширились, поглощая радужку. Как будто он заметил. Как будто он почувствовал.

Он не сказал ни слова. Просто — кивнул. Медленно, с достоинством древнего короля. И прошёл к кафедре. Его трость стукнула по полу, и звук эхом разнесся по тишине.

Но я знала.

Он знает.

Он знает, что со мной что-то не так. Он знает, что моя аура изменилась. Он знает — больше, чем говорит.

Лекция началась. Старший Вольранг говорил о «первичных эманациях» и «слоях ауры». Его голос был монотонным, как стук метронома, как капли дождя по жестяной крыше. Но я не слушала. Я смотрела на нити. Я пыталась понять их структуру.

И вдруг — я увидела это.

От Корнелиуса — от его чёрной ауры, от самого центра его груди — тянулась нить. Тонкая. Красная. Как артерия. Как жила.

Она шла... ко мне.

Я замерла. Дыхание остановилось.

Она была слабой. Почти невидимой для обычного глаза. Но — настоящей. Она тянулась от его груди — прямо к моему лбу. К тому самому следу под чепчиком. Она пульсировала, перекачивая что-то невидимое между нами.

Я моргнула. Потерла глаза. Нить не исчезла. Она дрожала, как струна, по которой только что ударили смычком.

— Что... — прошептала я, и звук вырвался из горла сам собой.

Лиам посмотрел на меня. — Что? Ты побледнела.

— Ничего, — я отвела взгляд, чувствуя, как кровь приливает к лицу. — Просто... голова болит. От его ауры.

Но я знала.

Корнелиус — связан со мной.

И этот след на моём лбу — его работа. Его печать. Его обещание.

Я провела пальцем по чепчику, чувствуя, как след пульсирует в такт с красной нитью. Как сердце. Как приговор.

И я поняла — я вляпалась. По-настоящему. Глубоко. И выбраться отсюда будет сложнее, чем пережить сам Логтирс.

ГЛАВА Третья. ТОТ, КТО НЕ ДОЛЖЕН БЫЛ УЛЫБАТЬСЯ

I. Полдень, или Как я научилась есть рагу, которое не пытается меня сожрать

Столовая встретила меня тем же, чем вчера — запахом специй, чего-то металлического и двумя сотнями пар глаз, которые теперь смотрели на меня с интересом.

Интерес — это хуже, чем презрение. Презрение — понятно. С ним можно работать. Интерес — это когда ты как насекомое под микроскопом. И никто не решает, препарировать тебя или просто посмотреть.

Я нашла свободное место в самом конце зала, у окна, за которым висел серый туман. Села. Заказала рагу из теней.

Рагу из теней.

Звучит как название дешёвого романа, который я бы прочитала в четырнадцать, чтобы пощекотать нервы. На самом деле — это чёрная жижа, в которой плавали кусочки мяса непонятного происхождения и фиолетовые коренья. Запах был пряным, но слегка отдавал озоном. Как будто кто-то добавил в кастрюлю грозу.

— Не советую есть ложкой, — раздался голос справа.

Я обернулась. Рядом сел Лиам. Тот самый демон, которому я помогла вчера на лекции. Его серебристые волосы были зачёсаны назад с той же педантичной точностью, что и вчера, но сегодня в них блестели капли дождя.

— Почему? — спросила я, держа ложку на весу.

— Потому что оно может укусить, — серьёзно ответил он. — Тени в рагу иногда бывают живыми. Лучше макать хлеб.

Он протянул мне корзину с чёрным хлебом. Я неуверенно отломила кусок и макнула его в жижу. Кусочек действительно дёрнулся, но потом успокоился. Вкус был странным — горьковатым, с нотками чего-то дымного и сладкого одновременно. Как будто в рагу добавили мёд и пепел.

— Спасибо, — сказала я. — За хлеб. И... извини за вчера. Я не хотела выставить тебя слабым.

Лиам пожал плечами. — Ты спасла меня от позора. Если бы я потерял контроль, меня бы отправили в Изолятор. А оттуда мало кто возвращается прежним. Так что... спасибо.

— Слушай, — он наклонился ближе. — Ты... видящая, да?

Я замерла с куском хлеба во рту.

— Что?

— Видящая, — повторил он. — Ты видела мою ауру. Вчера. Когда я терял контроль. Ты видела.

Я молчала. Думала — признаться или соврать.

— Да, — сказала я наконец. — Вижу. С рождения.

Он присвистнул. — Серьёзно? И... как это?

— Как головная боль, — честно ответила я. — Постоянная. Потому что все ауры — как музыкальные шкатулки, которые играют одновременно. И каждая — на свой лад.

Он засмеялся. Впервые за всё время, что я его знала. Смех был тихим, но настоящим.

— Блин, — он покачал головой. — Я думал, это только у меня так. У меня — с аурами. Не с видением. Но — то же самое. Я чувствую эмоции. Особенно — чужие. Это... утомительно.

Я посмотрела на него. Впервые — по-настоящему.

Его аура была мягкой. Тёплой. Без колючек. Без липкости. Просто — честной.

— Ты... первый демон, который не смотрит на меня как на уродца, — тихо сказала я.

Он моргнул. — Что?

— Ну... — я пожала плечами. — Я — теплокровная. В Академии демонов. Все смотрят на меня как на... мишень. Или как на диковинку. А ты... ты просто разговариваешь.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — усмехнулся.

— Может, потому что я сам — немного уродец, — он указал на свои уши. Они были чуть острее, чем у обычных демонов. С лёгкой зазубриной на кончике. — Меня в детстве дразнили. Говорили, что я — полукровка. Что моя мать спала с кем-то не той расы.

— И?

— И я научился не обращать внимания, — он пожал плечами. — А потом — понял, что быть «не таким» — это не недостаток. Это — оружие. Потому что когда все смотрят на тебя как на странного — они не замечают, что ты смотришь на них.

Я улыбнулась. Впервые за весь день — по-настоящему.

— Ты мудрый, Лиам.

— Я не мудрый, — он усмехнулся. — Я просто выжил. А это — почти одно и то же.

Мы ели молча какое-то время. Вокруг гудели голоса, звенели приборы. Я чувствовала их ауры — липкие, колючие, любопытные. Но рядом с Лиамом — они казались дальше. Как будто его тёплая аура создавала вокруг нас маленький купол спокойствия.

— Слушай, — он вдруг положил ложку. — Ты работаешь в «У Старого Ворона», да?

Я замерла. — Откуда ты знаешь?

— Я там бываю, — он пожал плечами. — В выходные. Слушаю музыку. Пью эль. И... — он посмотрел на меня. — Вижу там одну девушку. Подают эль в будни. А в выходные — танцуют под шалью.

Моё сердце пропустило удар.

— Я... не знаю, о ком ты, — пробормотала я.

— Знаешь, — он усмехнулся. — Я не слепой, Тиша. Я чувствую ауры. И аура той танцовщицы... она твоя. Такая же тёплая. Такая же... честная.

Я молчала. Не знала — признаться или отрицать.

— Не бойся, — он тихо сказал. — Я не скажу никому. Но... будь осторожна. В «У Старого Ворона» бывают разные люди. И не все — добрые.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он подмигнул. — Мы же — немного уродцы. Должны держаться вместе.

Я улыбнулась. И впервые за весь день — почувствовала, что в этом городе у меня есть друг.

II. Таверна, или Как я научилась носить поднос, не роняя его

К вечеру дождь усилился. Я шла по узким переулкам Нижнего Города, прижимая к груди сумку с переодевалкой. Факелы здесь горели тускло, а тени казались живыми — они шевелились, тянулись к тебе, шептали что-то на языке, который я не понимала, но чувствовала.

И я видела нити.

От каждого прохожего. От каждого дома. От каждого факела. Они переплетались, как паутина, создавая единую ткань города. И сквозь эту ткань — тянулась моя нить. Белая. С чёрной внутри. Вверх. В небо.

Я старалась не смотреть на неё. Но глаза сами возвращались.

Таверна «У Старого Ворона» стояла на углу двух улиц, в здании, которое когда-то, наверное, было складом. Стены — из тёмного камня, с высеченными на них символами, которые я не могла прочитать, но которые, я знала, отпугивали нежеланных гостей. Дверь — тяжёлая, дубовая, с медным кольцом в виде вороньего клюва.

Я толкнула её и вошла.

Внутри было тепло, шумно и пахло элем, жареным луком и чем-то ещё — потом, дымом, жизнями. Таверна была набита битком. Демоны низшего ранга, наёмники, торговцы, беглецы — все они сидели за столами, пили, ругались, играли в кости.

И все — все — имели нити.

Я замерла на пороге.

Ауры — густые, перемешанные, как клубок змей. Но теперь я видела не только ауры. Я видела связи. Кто с кем связан. Кто кого любит. Кто кого ненавидит. Кто кого предаст.

Это было... оглушительно.

— Тиша! — рявкнул Гром из-за барной стойки. — Ты опоздала! Переодевайся и выноси поднос!

Гром был огромным демоном с бычьими рогами и руками, толщиной с мои бёдра. И от него тянулась нить. Золотая. Толстая. Она шла... ко мне.

Я моргнула.

— Хозяин... — я подошла ближе. — Вы... связаны со мной?

Он поднял бровь. — Что?

— Ваша аура... от неё идёт нить. Ко мне.

Гром посмотрел на меня. Долго. Потом — усмехнулся.

— Ах вот ты какая, — он оперся локтями на стойку. — Видящая, да?

Я замерла. — Вы... знаете?

— Знаю, — он кивнул. — Думал, ты не заметишь. Большинство людей не замечают. Но ты — не большинство.

Он налил себе кружку эля. Выпил половину.

— Моя жена была видящей, — сказал он тихо. — Покойная. Она видела ауры. Нити. Связи. Говорила, что это — дар. И проклятие.

Я молчала.

— Она умерла десять лет назад, — продолжил он. — Во время Прорыва. Защищала таверну. Защищала — меня.

Он посмотрел на меня. В его глазах была боль. Старая. Глубокая.

— Когда ты вошла сюда в первый раз, — сказал он, — я увидел твою ауру. Белую. Чистую. И я понял — ты видящая. Как она.

— Почему вы не сказали?

— Потому что, — он пожал плечами, — тебе и так тяжело. Ты — теплокровная в Академии демонов. Тебе и так все хотят причинить боль. Зачем добавлять ещё один груз?

Я почувствовала, как у меня щиплет в глазах.

— Спасибо, — прошептала я.

— Не за что, — он фыркнул. — А теперь — иди. Переодевайся. У нас сегодня полно. И — Тиша?

— Да?

— Будь осторожна, — он посмотрел на меня серьёзно. — В этом городе — не только демоны опасны. Здесь — тени тоже имеют зубы.

Я кивнула. И пошла в подсобку.

Работа подавальщицей в таверне — это не просто носить поднос. Это — искусство. Искусство не смотреть в глаза. Искусство не реагировать, когда кто-то хватает тебя за запястье. Искусство улыбаться, когда тебе хамят. Искусство чувствовать ауры, но делать вид, что ты их не видишь.

Но сегодня — сегодня всё было иначе.

Потому что я видела нити.

И они — говорили.

Не словами. Эмоциями. Намерениями.

Я несла поднос с элем к столу, где сидели трое наёмников. Их нити были красными — злость, агрессия, желание драться. Но одна — тонкая, серебряная — шла от самого молодого из них. Она тянулась... к девушке за соседним столом.

Он влюблён, поняла я. И боится признаться.

Я поставила кружки. Молодой наёмник посмотрел на меня. Потом — на девушку. Потом — снова на меня.

— Эй, — он тихо позвал. — Ты... видишь что-то?

Я замерла. — Что вы имеете в виду?

— Ты смотришь на меня, — он нахмурился, — как будто знаешь что-то, чего я не знаю.

Я улыбнулась. — Может, я просто хорошо обслуживаю.

Он усмехнулся. — Может быть.

Я пошла дальше. Но краем глаза видела — он посмотрел на девушку. Долго. Потом — встал. И подошёл к её столу.

Через пять минут они уже смеялись вместе.

Я улыбнулась.

Это — дар, поняла я. Я могу видеть, что скрыто. Я могу помогать.

Но потом — я увидела другое.

За столом в углу сидел демон. Крупный. С рогами, как у Грома, но длиннее. Его аура была чёрной — не такой, как у Корнелиуса. Грязной. Липкой. И от него тянулась нить. Тонкая. Красная. Она шла... к бармену.

К Грому.

Я замерла.

Что это?

Я присмотрелась. Нить была тонкой. Почти невидимой. Но — настоящей. Она тянулась от груди демона — прямо к горлу Грома.

Он хочет его убить, поняла я. Сегодня. Сейчас.

Я поставила поднос. Подошла к Грому.

— Хозяин, — прошептала я. — За угловым столом. Демон с длинными рогами.

Гром посмотрел. Лицо его не изменилось. Но я увидела, как его пальцы сжались на краю стойки так, что костяшки побелели.

— Что он?

— Он... связан с вами, — я сглотнула. — Красной нитью. К горлу.

Гром сглотнул. — Понятно.

Он потянулся под стойку. Достал что-то. Дубину? Нет. Меч. Короткий. Широкий. С рунами на лезвии.

— Тиша, — он тихо сказал. — Иди в подсобку. Сейчас.

— Но...

— Сейчас, — он посмотрел на меня. В его глазах была сталь. — И не выходи, пока я не позову.

Я кивнула. И побежала.

За дверью подсобки я услышала — крик. Звон стекла. Рык.

Потом — тишину.

Через минуту дверь открылась. Гром стоял на пороге. В руках — меч. На лезвии — чёрная кровь.

— Он мёртв, — сказал он тихо. — Но придут другие. Его друзья.

— Что... что случилось?

— Он был наёмником, — Гром вытер меч тряпкой. — Кто-то заплатил ему, чтобы убить меня. Забрать таверну.

— Кто?

— Не знаю, — он посмотрел на меня. — Но ты — увидела. Ты — спасла мне жизнь.

Я почувствовала, как у меня подкашиваются ноги.

— Я... просто увидела нить.

— Этого достаточно, — он положил руку мне на плечо. — Ты — дар, Тиша. Не проклятие. Дар.

Я улыбнулась. Сквозь слёзы.

Потому что впервые за долгое время — я почувствовала, что моя способность видеть — нужна. Что она — полезна. Что она — не делает меня уродом.

III. Выходной, или Как я стала Наоми

Суббота.

Я проснулась рано. Солнце — или то, что в Логтирсе считалось солнцем — ещё не встало, но небо уже светлело, становясь из чёрного серым. Я лежала в своей маленькой комнате на чердаке пансиона, который снимала на последние деньги, и смотрела в потолок.

Сегодня — выходной. Сегодня — она.

Я встала. Умылась. Приготовила всё заранее.

Чёрное платье. Не то, что в будни. Другое. С глубоким вырезом, с открытыми плечами, с длинной юбкой, которая развевалась при каждом движении. Ткань — тяжёлая, бархатная, цвета полуночи. Я купила его на рынке за две серебряные монеты — все деньги, что были.

Шаль. Серебряная, с монетами по краю. Она закрывала лицо — от лба до подбородка. Видны были только глаза.

Макияж. Густой, тёмный. Чёрная подводка, тени, длинные ресницы. Губы — тёмно-вишнёвые, почти чёрные. Волосы — распущенные, чёрные, с лёгкими волнами.

Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала.

Это была не Мартиша. Не Тиша.

Это была Наоми.

Имя, которое я придумала себе сама. Которое никто не знал. Кроме тех, кто видел меня под шалью.

Наоми.

Это имя — не случайное. Это имя, которое мне дал брат. Старший. Тот, который три года назад ушёл из дома. Не умер. Просто — ушёл. Оставил записку: «Прости. Мне нужно исчезнуть». И исчез.

«Слушай, Тиша. Если когда-нибудь ты потеряешься — если мир станет слишком тяжёлым — назовись Наоми. Это наше секретное имя. Оно значит 'моя радость'. И пока ты помнишь это имя — ты не потеряна. Ты — моя».

Он исчез на следующий день.

А я — запомнила.

И теперь, каждый выходной, когда я надевала шаль и становилась Наоми, я — звала его. Как будто он услышит мои песни и вернётся.

Я вышла из пансиона, когда было ещё темно. Прошла по переулкам, избегая главных улиц. Добралась до таверны с чёрного хода — через узкую дверь в переулке, которая вела прямо в подсобку.

Гром уже ждал.

— Наоми, — кивнул он. — Сегодня полно. Будь осторожна.

— Всегда осторожна, — я улыбнулась. Под шалью улыбку не было видно. Но он понял.

Я прошла в зал. Он уже начинал наполняться. Демоны, торговцы, наёмники — все они пришли сюда не только ради эля. Они пришли ради неё. Ради таинственной танцовщицы, чьего лица никто не видел.

Я поднялась на маленькую сцену в центре зала. Музыканты — трое: барабанщик, флейтист и лютнист — уже были на местах. Они кивнули мне.

Музыка началась.

Медленная. Тягучая. Восточная. Барабаны — как сердцебиение. Флейта — как ветер в дюнах. Лютня — как шёпот любовника.

Я начала танцевать.

Я не училась этому. Я просто — чувствовала. Музыка входила в меня через кожу, через кровь, через кости. И выходила — движением.

Руки — как крылья. Бёдра — как волны. Повороты — как вздохи. Я не смотрела на публику. Я смотрела в небо. В туман. В что-то, чего они не видели.

Зал замер.

Двести пар глаз смотрели на меня. Двести аур — замерли. Даже демоны-наёмники, которые обычно ругались и дрались, теперь сидели тихо, с открытыми ртами.

Я была не просто красива. Я была гипнотична. Каждое движение — как заклинание. Каждый поворот — как обещание. Я не танцевала для них. Я танцевала над ними. Как королева. Как богиня. Как та, кого нельзя коснуться.

И только где-то в глубине души я чувствовала — это неправильно.

Потому что под шалью я пряталась. Не от них. От себя.

Я боялась, что если покажу лицо — меня снова увидят как теплокровную. Как слабую. Как жертву. А под шалью я была Наоми. И они видели только меня. Не мою кровь. Не мою расу. Только меня.

Танец закончился. Я опустила руки. Поклонилась.

Зал взорвался аплодисментами.

Я сошла со сцены. Прошла через зал, игнорируя взгляды. И исчезла за чёрной дверью.

IV. Песня, или Как всё началось

Гром налил мне кружку горячего вина.

— Ты сегодня была... другой, — сказал он, садясь напротив. — Что-то в тебе изменилось.

— Что именно?

— Не знаю, — он пожал плечами. — Как будто ты стала... сильнее. Или опаснее.

Я усмехнулась. — Спасибо, хозяин.

— Это не комплимент, — пробурчал он. — Это предупреждение.

Я молчала. Пила вино. Оно было горячим, сладким, с нотками корицы.

— Спой, — вдруг сказал Гром.

— Что?

— Спой. Ты же умеешь. Я слышал, как ты напеваешь, когда моешь посуду. Голос у тебя... странный. Но красивый.

Я замялась. Я не пела при людях. Никогда. Но сегодня... сегодня что-то во мне хотело петь. Как будто внутри меня проснулось что-то, что долго спало.

— Ладно, — я поставила кружку. — Только одну.

Гром кивнул музыкантам. Они заиграли тихо, почти неслышно.

Я закрыла глаза. И начала петь.

Это была новая песня. Не та, что я знала. Что-то другое. Что-то, что пришло само. Как будто я знала её всегда. Как будто она жила где-то в моей памяти, в самом дальнем уголке, и ждала, когда я её выпущу.

Серебро на моих глазах — Не смотри, кто я, не спрашивай, как. Я — туман, я — дым, я — ничто, Я — то, чего ты не найдёшь.

Монеты звенят — считают грехи, Каждая — чья-то украденная мечта. Я танцую — и мир забывает себя, Я пою — и время останавливается.

Но когда рассвет коснётся земли, Я исчезну. Как будто меня не было. А ты — проснёшься. И не вспомнишь. Только шрам на душе останется...

Голос был низким, бархатным, с хрипотцой. Он заполнял зал, как дым. Как туман. Как что-то, от чего волосы на затылке вставали дыбом.

Зал замер. Полностью. Абсолютно. Даже музыка стихла. Музыканты смотрели на меня, как заворожённые.

Я закончила. Открыла глаза.

Тишина.

Абсолютная. Мёртвая.

Потом — кто-то захлопал. Медленно. Потом — ещё кто-то. Потом — весь зал.

Но я не слышала аплодисментов. Я слышала только своё сердце, которое билось так быстро, что казалось — оно сейчас выскочит.

Что это было?

Что я спела?

Гром смотрел на меня. Его лицо было серым. Пальцы сжимали край кружки так, что костяшки побелели.

— Наоми, — тихо сказал он. — Что это было?

— Не знаю, — честно ответила я. — Я... я не знаю этих слов. Они... пришли сами.

Он посмотрел на меня. Долго. Потом — отвёл взгляд.

— Иди, — сказал он. — Отдохни. Сегодня ты больше не работаешь.

Я кивнула. Встала. Накинула плащ поверх платья. Вышла через чёрную дверь.

На улице шёл дождь. Мелкий, противный. Я шла по переулку, и слова песни крутились в голове, как заевшая пластинка.

Серебро на моих глазах... Я исчезну. Как будто меня не было... Только шрам на душе останется...

Я дрожала. Не от холода. От чего-то другого. От чего-то, чего я не понимала.

И где-то далеко, за туманом, за серым небом Логтирса, я почувствовала — кто-то услышал.

Кто-то ждал.

ГЛАВА Четвёртая. ПОЛУНОЧНЫЙ ШЁПОТ

I. Сон, или Как я попала туда, откуда не хотела уходить

До пансиона миссис Хэвен я добралась, словно сквозь густой, липкий кисель. Ноги были ватными, в висках пульсировала тупая, сверлящая боль, а на кончиках пальцев всё ещё ощущалось фантомное жжение от свитков, которых, как я пыталась себя убедить, не существовало.

Поднялась по скрипучей, прогибающейся под каждым моим шагом лестнице. Вошла в свою крошечную комнату на чердаке. Пахло сыростью, дешёвым мылом и пылью, которая оседала на всём, как серый иней. Разделась, не снимая даже платья — сил не было ни на что. Упала на кровать. Матрас прогнулся, пружины впились в бёдра, но это было единственным, что напоминало о реальности.

Я не хотела спать.

Потому что я знала — знала до дрожи в коленях — что если закрою глаза, я вернусь. В мир по ту сторону тумана. К Пугаку. К нему. К тому, чью ауру я чувствовала даже здесь, в Логтирсе, сквозь толщу каменных стен и серого дождя. Чёрную. Древнюю. Одинокую. Пахнущую озоном и увядшими лилиями.

Но тело было сильнее воли. Оно просто отключилось.

Сон пришёл мгновенно. Не как обычно — медленно, как погружение в тёмную, холодную воду. А как удар. Как падение в бездну, где нет дна.

И я упала.

В свет.

Белый. Густой. Тёплый. Он обволакивал меня, как парное молоко, проникал в лёгкие, в кровь, в каждую клеточку.

Я открыла глаза.

Я стояла на той же улице. В том же мокром, тяжёлом платье. С тем же пульсирующим следом на лбу. Но теперь — я видела. По-настоящему видела.

Нити.

Они были везде. От каждого дерева, от каждой травинки, от каждого камня. Они переплетались, создавая единую, гигантскую ткань мира, которая дышала, пульсировала и звенела на грани слышимости. И сквозь эту ткань — тянулась моя нить. Белая. С чёрной, пульсирующей ядом сердцевиной. Она шла вперёд. К храму.

Пугак ждал.

Я пошла. Трава под ногами была мягкой, серебристой, она шуршала, как шёлк. Где-то вдалеке — звон колокольчика, чистый и хрустальный. Воздух был холодным, чистым и таким густым, что каждый вдох казался глотком ледяной воды. Пахло хвоей, мокрой землёй и чем-то сладким, металлическим, как кровь.

Я вышла на холм. Храм стоял на том же месте. Старый. Каменный. С серыми стенами, покрытыми мхом и лишайником, который светился в полумраке тусклым фиолетовым светом. Тяжёлая дубовая дверь была приоткрыта, и из щелей сочился запах ладана и старого пергамента.

Пугак сидел на пороге. Болтал ногами в маленьких кожаных сапожках. Колокольчик на его шее звенел в такт моему сердцу.

— Ты пришла, — сказал он. Голос был звонким, но в нём слышалась древняя, тяжёлая усталость. — Я знал, что придёшь.

— Я не хотела, — честно сказала я, останавливаясь в шаге от него. — Я хотела остаться в Логтирсе. В своей убогой комнате. Где нет нитей.

— Я знаю, — он спрыгнул с порога. Упал на брусчатку беззвучно, как пёрышко. — Но ты — здесь. И это — хорошо.

Я посмотрела на него. В его больших карих глазах отражался светящийся мох храма. — Пугак... что происходит? Почему я вижу нити? В обоих мирах?

Он пожал плечами. Жест был слишком взрослым для его детского лица. — Потому что ты — мост. Между мирами. Твоя песня — открыла дверь. И теперь — ты видишь ткань.

— Какую ткань?

— Ткань реальности, — он подошёл ближе. Я почувствовала, как от него исходит тепло, как от раскалённого камня. — Всё, что ты видишь — всё связано. Каждое дерево. Каждый камень. Каждый человек. Каждый дух. Нити — это связи. И ты — теперь видишь их.

— Почему?

— Потому что ты — видящая, — он посмотрел на меня серьёзно. — Но теперь — ты видишь больше. Ты видишь не только ауры. Ты видишь — структуру. Ты видишь, как миры держатся вместе. И как они могут развалиться.

Я закрыла глаза. В голове крутилось: «Я не просила этого. Я не хотела этого. Я просто хотела сдать экзамен по демонологии и не умереть от голода».

— Что мне делать? — прошептала я, чувствуя, как голос дрожит.

— Учиться, — сказал Пугак. — Учиться контролировать. Иначе — нити тебя контролируют. Они запутают тебя. И ты станешь частью узора. Навсегда.

— Как?

— Свитки, — он кивнул на тяжёлую дубовую дверь храма. — Внутри — старые свитки. Муданг — шаманы — писали их сотни лет назад. Они знали, как видеть. Как плести. Как чинить.

— Чинить?

— Нити, — он посмотрел на меня. — Некоторые — рвутся. Некоторые — гниют. Некоторые — опасны. И ты — можешь их чинить. Или — рвать.

Я посмотрела на храм. На символы, вырезанные на косяках, которые я не могла прочитать, но которые заставляли кожу на руках покрываться мурашками.

— Покажи, — сказала я.

II. Свитки, которые кусаются

Внутри храма было темно. Пахло сыростью, пылью, воском и чем-то ещё — старым. Как в библиотеке, где книги не открывали сто лет, и где сами книги давно забыли, что такое свет.

Пугак зажёг свечу. Маленькую. Тонкую. Огонёк дрожал, но не гас, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени.

— Иди за мной, — сказал он.

Мы спустились в подвал. Ступени были стёрты тысячами ног. Внизу, в сундуке, который пах ладаном, сушёной полынью и чем-то сладким — лежали свитки.

Одиннадцать.

Кожаные переплёты, потрёпанные, с пожелтевшими страницами. Написаны на языке, который я сначала не могла прочитать. Буквы были чужие. Острые. С завитками, похожими на когти или корни деревьев. Но смысл — просачивался. Как будто свитки сами хотели, чтобы я их поняла. Они шептали мне прямо в мозг.

Я села на холодный каменный пол. Развернула первый свиток.

И — увидела.

Не слова. Образы. Знания. Истории, которые вспыхивали в голове, как молнии.

«В начале была Ткань. И Ткань была едина. И пришли Первые — и разделили её. На миры. На слои. На реальности. И оставили Нити — чтобы держать их вместе. И сказали: "Пока Нити целы — миры целы. Но если Нити порвутся — миры сольются. И погибнут"».

Я моргнула. Сердце колотилось где-то в горле.

— Пугак... это правда?

Он сидел рядом. Смотрел на свиток. — Да, — тихо сказал он. — Это — история. Не миф. Не легенда. История.

— И... Нити — рвутся?

— Иногда, — он пожал плечами. — Естественный износ. Или — кто-то рвёт. Специально.

— Кто?

— Те, кто хочет хаоса, — он посмотрел на меня. В его глазах мелькнул страх. — Те, кто хочет, чтобы миры слились. Чтобы стать богами. Чтобы питаться болью умирающих реальностей.

Я почувствовала, как у меня по спине бегут мурашки. Холод пробрал до костей.

— И... моя песня — рвёт Нити?

Пугак молчал. Долго. Свеча в его руке дрогнула.

— Не рвёт, — сказал он наконец. — Но — ослабляет. Каждая песня — каждая эмоция — каждое чувство — делает трещину больше. Ты — маяк, Мартиша. И они видят твой свет.

— И... что будет, если трещина станет слишком большой?

— Миры сольются, — он посмотрел на меня. — И — погибнут. Всё живое превратится в пыль.

Я закрыла глаза. В голове крутилось: «Я не хотела. Я не знала. Я просто пела, потому что музыка была во мне».

— Что мне делать? — прошептала я.

— Учиться, — сказал Пугак. — Учиться плести. Чинить. Держать Нити целыми.

— Как?

— Свитки, — он кивнул на пергамент. — Здесь — всё написано. Но — будь осторожна. Свитки — живые. Они — кусаются.

— Что значит «кусаются»?

— Значит — кусаются, — он усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего детского. — Некоторые знания — опасны. Если ты не готова — они тебя ранят. Они выжгут то, что ты не способна удержать.

Я посмотрела на свиток. На буквы, которые светились в свете свечи тусклым, багровым светом.

— Я готова, — сказала я.

— Посмотрим, — он пожал плечами.

Я развернула второй свиток.

И — вскрикнула.

Боль. Резкая. Адская. Как от удара раскалённым железом. Как от прикосновения к открытому пламени.

Я уронила свиток. Посмотрела на руки.

На подушечках пальцев — ожоги. Маленькие. Красные. Кожа сморщилась, пошёл лёгкий дымок, пахнущий палёной плотью.

— Я же предупреждал, — Пугак посмотрел на меня. — Свитки — кусаются.

— Почему? — я прижала руку к груди. Боль пульсировала, в такт моему сердцу. — Это же просто бумага!

— Потому что знание — опасно, — он подошёл ближе. Его аура вспыхнула, согревая меня. — Некоторые вещи — нельзя знать. Пока ты не готова. Иначе — они тебя сломают. Твой разум не выдержит веса истины.

Я посмотрела на свиток. На буквы, которые теперь казались злыми, насмешливыми.

— Что... что я сделала не так?

— Ты открыла не тот свиток, — Пугак поднял его. Осторожно. Как живое, ядовитое существо. — Этот — для тех, кто уже умеет плести. Для Ткачей. А ты — ещё нет. Ты — только видишь.

— И... что мне делать?

— Начать с первого, — он протянул мне первый свиток. — Тот, который не укусил.

Я взяла его. Осторожно. Кончиками пальцев, стараясь не касаться обожжённой кожи.

Буквы светились. Мягко. Тепло. Как будто свиток одобрил мой выбор.

Я начала читать.

И — увидела.

«Нити — это не просто связи. Это — жизнь. Каждое существо — имеет Нить. И когда существо умирает — Нить не рвётся. Она — возвращается в Ткань. Чтобы стать частью нового. Чтобы дать жизнь новому. И тот, кто умеет видеть Нити — может плести. Может чинить. Может — создавать».

Я моргнула. Слёзы выступили на глазах от боли в пальцах, но я не отрывала взгляда от страниц.

— Пугак... я могу чинить Нити?

— Можешь, — он кивнул. — Если научишься.

— Как?

— Практикой, — он усмехнулся. — И — болью. Без боли магия не работает. Боль — это цена, которую ты платишь реальности за вмешательство.

Я посмотрела на свои пальцы. На ожоги. Они пульсировали, напоминая о моей дерзости.

— Больно, — прошептала я.

— Знаю, — он положил руку мне на плечо. Его пальцы были горячими. — Но — необходимо. Иначе — ты не сможешь защитить ни себя. Ни — меня. Ни — его.

Я закрыла глаза. В голове крутилось: «Я не хотела этого. Я не просила этого. Но — теперь я здесь. И — я должна».

— Хорошо, — сказала я, открывая глаза. — Учи меня.

Пугак улыбнулся. Впервые — по-настоящему. В этой улыбке было столько облегчения и надежды, что у меня сжалось сердце.

— Тогда — начнём, — он сел рядом. — С самого начала. С того, как видеть.

III. Рассвет, или Как я поняла, что всё только начинается

Я проснулась от того, что кто-то стучал в дверь.

Резко. Громко. Как удар молотком.

— Мартиша! Ты жива там? Открывай! Солнце давно встало, а ты всё спишь!

Я села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле, как пойманная птица. В голове — туман. Запах корицы. Звон колокольчика. Мир по ту сторону тумана.

Это был сон.

Наверное.

Я провела рукой по лицу. Щёки горели. Я посмотрела на руки.

На подушечках пальцев — ожоги. Маленькие. Красные. Как от прикосновения к раскалённому металлу.

Они — настоящие.

Я встала. Подошла к умывальнику. Пустила воду — тонкую, ржавую, пахнущую железом. Подставила лицо под струю. Холодная. Живая. Настоящая. Капли скатывались по щекам, оставляя за собой дорожки, похожие на слёзы. Но я не плакала. Я просто умывалась. Пыталась смыть с себя сон.

Потом посмотрела в зеркало. Тусклое, с чёрными точками амальгамы по краям.

След на лбу — ярче. Он светился. Тонким, серебристым светом. Как нить. Как обещание. Как приговор.

Я провела пальцем по нему. Он не стирался. Он был внутри кожи.

— Мартиша! — голос миссис Хэвен из-за двери стал раздражённым. — Я не буду стучать вечно! У меня гости внизу, мне нужен чистый передник!

— Иду! — крикнула я. Голос прозвучал хрипло, чужим.

Оделась. Белое платье — холодное, накрахмаленное, как броня. Волосы — в тугой пучок, так, что виски натянулись. След на лбу — не спрятала. Он был слишком яркий для этого. Пришлось надеть чепчик. Тонкий, белый, с кружевами, которые миссис Хэвен называла «монашескими».

Взяла сумку. Вышла.

На улице шёл дождь. Серый. Противный. Как всегда. Булыжники скользили под ногами, покрытые чёрной слизью. Воздух пах гнилью и мокрой шерстью.

Но я — изменилась.

Я это чувствовала кожей. Нити. Они были везде. От каждого прохожего. От каждого дома. От каждого фонаря. Они переплетались, как паутина, создавая единую ткань города. И сквозь эту ткань — тянулась моя нить. Белая. С чёрной внутри. Вверх. В небо. В туман.

Я остановилась посреди моста. Посмотрела на свои руки. Ожоги ныли, но я не чувствовала страха. Я чувствовала силу.

Где-то в другом мире, за тонкой тканью реальности, кто-то смотрел на меня.

Кто-то с золотыми глазами. Кто-то с девятью хвостами. Кто-то, кто ждал меня пятьсот лет.

Я провела пальцем по чепчику, чувствуя, как след пульсирует в такт моему сердцу.

И я — не знала, хочу ли я, чтобы он перестал ждать.

ГЛАВА Пятая. ШЁПОТ БЕЗУМИЯ

I. Визуальный шум, или Как я научилась ходить с закрытыми глазами

Академия Демонического Искусства больше не была просто зданием из холодного камня и тёмного дерева. Для меня она превратилась в гигантский, пульсирующий организм, опутанный миллионами невидимых для других сосудов.

Я шла по коридору третьего этажа, стараясь не смотреть по сторонам. Это было ошибкой. Стоило мне расслабить фокус, и мир взрывался красками и звуками, которых не существовало в природе. От каждого студента, от каждой каменной статуи, от каждого факела, чьё пламя колебалось в стеклянных колпаках, тянулись нити. Серебряные нити дружбы переплетались с багровыми жгутами соперничества, издавая тонкий, противный звон. Тонкие, почти прозрачные паутинки страха тянулись от первокурсников к старшим, прилипая к моей коже, как липкая пыль.

Каждая нить звенела. Не звуком — ощущением. Как будто кто-то проводил мокрой, грязной тряпкой по стеклу внутри моего черепа. Голова раскалывалась, в висках пульсировала тупая боль, а на языке стоял привкус медной монеты.

Я прижалась спиной к холодной стене, чувствуя, как камень проступает сквозь тонкую ткань платья. Камень был живым — я видела, как от него тянутся толстые серые нити к фундаменту, к земле, к самому городу. Он держал Академию, как старик держит посох, и эта тяжесть давила мне на плечи.

— Мисс Вильфрид. Вы снова смотрите туда, куда вам не следует.

Голос прозвучал негромко, но воздух вокруг мгновенно стал плотнее, словно кто-то откачал из коридора кислород. Температура упала на несколько градусов. Запах увядших лилий и озона после грозы вытеснил затхлый аромат старой штукатурки.

Я замерла.

Корнелиус Ангерсти стоял в нише высокого арочного окна. Он не смотрел на меня — он смотрел на дождь, барабанящий по витражу. Вода стекала по цветным стёклам, преломляясь в грязно-серые ручейки, и от этого его лицо казалось разбитым на осколки — синий, красный, золотой. Ни один из цветов ему не шёл, но оторвать взгляд я не могла.

Его аура... Она не была просто чёрной дырой, как в первый день. Теперь я видела её структуру. Это был вихрь. Медленный, тяжёлый, затягивающий всё в свою воронку. И от центра этого вихря, прямо из его груди, к моему лбу тянулась тонкая, алая нить. Она дрожала, как струна, по которой только что ударили смычком.

— Я смотрю на нити, сэр, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Я провела тыльной стороной ладони по носу, чувствуя влагу. Кровь. Опять кровь. — Их сегодня слишком много. Они шумят.

Он медленно повернул голову. Фиолетовые глаза, обычно холодные и неподвижные, сейчас казались тёмными, почти чёрными. В них читалось не любопытство энтомолога, изучающего жука, а что-то гораздо более опасное. Узнавание. И страх.

— Шум можно заглушить, Мартиша, — он произнёс моё имя так тихо, что оно потонуло в стуке дождя по стеклу. Но я услышала. Я всегда слышала его. — Но только если вы перестанете сопротивляться течению.

Он сделал шаг ко мне. Расстояние сократилось до опасного минимума. Я почувствовала, как его аура касается моей — не давя, а обволакивая, как тяжёлый бархатный плащ. Моя алая нить натянулась, звеня где-то на грани слышимости, отдаваясь болью в зубах.

— Учитесь не видеть, — продолжил он, и в его голосе прорезалась та самая хрипотца, которая появлялась, когда он говорил о важном. — Не закрывать глаза. А именно — не видеть. Пропускать нити сквозь себя, как река пропускает воду. Река не пытается удержать каждую каплю. Она просто течёт.

— А если я не смогу? — прошептала я. Мои пальцы сжались в кулаки, ногти впились в ладони, чтобы отвлечься от головной боли.

Его губы дрогнули. Едва заметно. Это была не улыбка. Это была тень улыбки. Усмешка человека, который слишком хорошо знал ответ.

— Тогда, — он сделал ещё один шаг, и теперь его плащ почти касался моего платья, — нити начнут видеть вас. И поверьте мне, мисс Вильфрид, то, что они увидят, вам не понравится.

Он поднял руку. Я затаила дыхание, ожидая, что он коснётся моего лба — того самого места, где под чепчиком пульсировал светящийся след. Но его пальцы остановились в сантиметре от моей кожи. Я почувствовала холод, исходящий от них. Не физический — какой-то другой. Холод древнего существа, которое слишком долго было одно и разучилось прикасаться к живым.

— Уходите, — выдохнул он, и в его голосе прорезалась хрипота, которой раньше не было. — Пока я не решил проверить, насколько прочна ваша белая нить на разрыв.

Я отступила. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь в висках. Я не испугалась. Я почувствовала... внимание. Его и своё. И это пугало меня гораздо больше любой угрозы.

Я развернулась и пошла по коридору. Спина горела. Я чувствовала его взгляд — тяжёлый, как ладонь на плече. Он смотрел мне вслед. Я знала это. Я видела краем глаза, как его алая нить тянулась за мной, дрожа, как нить паука, которую задел ветер.

II. Давление в горле, или Как я научилась глотать песню

К вечеру давление в груди стало невыносимым.

Я сидела за стойкой в таверне «У Старого Ворона», протирая кружки, но скользкая ткань постоянно выскальзывала из пальцев. Внутри меня, где-то под рёбрами, жило что-то чужое. Оно шевелилось, расширялось, давило на голосовые связки.

Песня.

Она не приходила как вдохновение, как лёгкий ветерок. Она росла как опухоль. Я чувствовала её вкус — медь и пепел. Я чувствовала её вес — она тянула мои плечи вниз, заставляя сутулиться, сжимала лёгкие, не давая сделать полный вдох.

Таверна гудела. Демоны низшего ранга, наёмники, торговцы — все они сидели за столами, пили, ругались, играли в кости. От каждого тянулись нити. Красные — злость. Зелёные — зависть. Серые — усталость. Они переплетались в воздухе, как дым от сотни сигар, и этот визуальный шум бил по вискам, как молоточки.

— Тиша, ты бледная, как полотно, — Гром вышел из-под стойки, вытирая руки огромным, засаленным полотенцем. Его золотая нить, тянувшаяся ко мне, пульсировала тревогой. — Иди домой. Сегодня я справлюсь сам.

— Я в порядке, хозяин, — соврала я. Голос прозвучал странно — с двойным дном, с лёгким эхо, которого не должно было быть. Как будто я говорила одновременно с кем-то ещё.

Гром нахмурился. Он подошёл ближе, его ноздри раздулись, улавливая запах. — От тебя пахнет озоном, девочка. И старым пеплом. Это запах магии высших кругов. Уходи. Немедленно.

Я открыла рот, чтобы возразить, но из горла вырвался не звук, а вибрация. Низкая, тягучая, от которой зазвенели стёкла в окнах.

Кружка, которую я протирала, треснула. Тонкая, серебряная трещина прошла по стеклу, как молния, и расколола её пополам. Осколки впилась в ладонь, но я почти не почувствовала боли.

В этот момент входная дверь таверны распахнулась.

Ветер не врывался в помещение, но свечи на столах мгновенно погасли, оставив после себя лишь тонкие струйки синего дыма. В темноте зажглись глаза посетителей. Десятки пар глаз. Они больше не светились привычными цветами аур — жёлтым, красным, зелёным. Они стали абсолютно, бездонно чёрными.

III. Хор из бездны, или Как я научилась быть маяком

Первым упал на колени наёмник у дальнего стола. Он схватился за голову, его пальцы впились в волосы, вырывая пряди. Из его горла вырвался хриплый, нечеловеческий звук:

— Мартиша...

Второй. Третий. Девушка-демон уронила кружку, та разбилась, но она даже не моргнула. Она просто подняла лицо к потолку и завыла:

— Ключ открыт... Мартиша...

Таверна превратилась в резервуар безумия. Они не атаковали меня. Они просто смотрели. Их чёрные ауры сливались в единую массу, вязкую, как смола, и эта масса тянулась ко мне, обвивая лодыжки, поднимаясь по ногам. Я чувствовала, как они пьют мой страх. Как они пьют мою боль.

— Мартиша... Кровь хранителей... Дверь...

Голоса сливались в единый гул, от которого начинала кровоточить нос. Тёплая жидкость капала на подбородок, на белое платье, оставляя тёмные пятна. Я попятилась, спина ударилась о барную стойку. Гром стоял неподвижно, его огромная рука сжимала дубину, но его аура была серой от ужаса. Он не мог двигаться — нити безумия опутали и его, сжимая горло.

— Хозяин... — прошептала я, вытирая кровь с губы. — Что со мной?

— Ты — маяк, Тиша, — прохрипел он, не поворачивая головы. — Ты светишь так ярко, что они слепнут. Беги.

Но бежать было некуда. Чёрные нити сгустились у дверей, создавая непроницаемую стену. Я чувствовала, как они пульсируют в такт моему сердцу. Как будто они — продолжение меня. Как будто это я их создала.

Песня внутри меня рвалась наружу. Она толкала рёбра изнутри, давила на горло, требовала выхода. Она хотела петь. Она хотела разрушать.

Спой, — шептала она. Спой, и они замолчат. Спой, и ты станешь свободной.

Я сжала зубы. Сжала кулаки. Ногти впились в ладони так, что выступила кровь, смешиваясь с кровью из носа.

Нет.

Я не буду петь. Я не знаю, что будет, если я спою. Но я знаю — это будет неправильно.

И тут я почувствовала его.

Не запах лилий. Не стук трости. Я почувствовала, как пространство вокруг меня сжалось, словно кто-то сжал в кулаке сам воздух. Температура в таверне упала на двадцать градусов. Синий дым от свечей застыл в воздухе, превратившись в тонкие ледяные нити.

Дверь распахнулась вторично.

На пороге стоял Корнелиус.

Его аура не была вихрем. Сейчас она была абсолютным нулём. Чёрная, плотная, тяжёлая волна ударила в таверну, сметая чёрные нити безумия, как песок ураганом. Демоны закричали — не от боли, а от потери связи. Они рухнули на пол, их глаза вернули нормальный цвет, но они лежали, задыхаясь, как рыбы, выброшенные на берег.

Корнелиус шагнул внутрь. Его взгляд был прикован ко мне. В нём не было заботы. В нём был гнев. Холодный, убийственный гнев на самого себя.

— Я же велел тебе не петь, — его голос был тихим, но каждый камень в стенах завибрировал. — Я же велел тебе молчать.

— Я не пела, — прошептала я, чувствуя, как из носа течёт кровь. — Она... она сама...

— Она не сама, — он оказался рядом мгновенно, его ледяные пальцы впились в моё запястье. Боль от его прикосновения была резкой, отрезвляющей. — За тобой охотятся. И ты только что показала им, где ты.

Он рванул меня к себе, и пол под нашими ногами исчез.