Kitabı oxu: «Когда яблони цветут»
Истории о любви и надежде
Юмка
Геометрия длилась долго. Чиркал мел по доске, поскрипывали стулья. На последних партах прятали телефоны, переговаривались шёпотом, а потом и вполголоса.
– Тихо! – пожилая Нина Дмитриевна как следует стукнула по столу торцом учебника, отчего все вздрогнули и ненадолго умолкли. – Я вам про эти прямоугольные треугольники уже третий урок вещаю, третий! А толку?! Единицы понимают, остальные сидят как чурки с глазами, не слушают и не хотят ничего!
По классу прошёл ехидный смешок.
– Безуглов, Косицына – одни двойки! – продолжала отчитывать класс Нина Дмитриевна, не замечая двусмысленности своего прежнего высказывания. – Усманов, Хашимов, Умирзаков! Джумагулов, Саганычбек! Ооржак! Вы за несколько месяцев геометрии не усвоили ни-че-го! Как вас учить, если вы язык даже не понимаете? Бедная Анастасия Андреевна, что она с вами на уроках русского делает?! И хоть бы пытались. А то сидите, в телефоны эти свои воткнулись. У нас не было телефонов, в моё время!
– У вас диноза-авры были, – тягуче прошипели с последней парты.
– И все учились хорошо! И старших слушались! А сейчас с вами – никакой учёбы нет. Вот что вы понаехали, сидеть здесь без толку?! Свои проблемы разгрести не можем, а тут вы! Кому вы тут нужны, а? Никому!!
– Я маме нужен, – обиженно возразил задетый словами учительницы Авазбек, чем вызвал новую волну смеха.
– Так езжай к маме, Азбука, чё здесь сидишь, учиться мешаешь?
Бара сразу узнал голос Влада – нового вожака их седьмого класса, носившего гордую кличку Перо. Слово «перо» намекало на нож – не слишком прозрачно, однако для своих понятно. У Влада был красный питбайк, твёрдый взгляд и уверенность во всём, что он делал.
Бара, то есть Баранов, ещё укладывал учебник в сумку, когда Перо подошёл к нему вплотную и не допускавшим возражения тоном заявил:
– Го в столовку, поясню кое-что.
Прямо у кабинета матеши они повстречали соцпедагога и по совместительству учительницу ИЗО. Бара терпеть не мог её уроки, хотя рисовать любил: всё время вместо ИЗО получался разбор полётов – кто опоздал, кто сбежал, кто в джинсах пришёл, кого с вейпом застукали.
– Куда шагаете, Владислав? – неприветливо обратилась учительница к Перу.
– А что, поесть уже нельзя? – вскинув черноволосую голову, ответил тот.
– Можно-то можно… Смотрите у меня, – неопределённо пригрозила соцпедагог, приглядываясь не то к рукам, не то к толстовке Влада с надписью на английском языке.
В столовой было не протолкнуться. Серый сразу устремился к линии раздачи, но Перо окликнул его сурово:
– Сюда иди! Не жрать пришли…
– Ну хоть чай? – с надеждой спросил Серёга Попов.
– Ладно, – нехотя согласился вожак. – Вон, мелкие оставили как раз.
За белыми и жёлтыми столами сидели ученики младших классов, несколько учителей. Пахло творожной запеканкой, выпечкой и чем-то мясным. У окна Бара заметил невысокую девочку в синем – тёмные красивые волосы, кукольный ротик. Она была новенькой и, кажется, училась в параллельном седьмом. Бара исподтишка рассматривал её, никак не ожидая, что девочка вдруг переведёт на него взгляд и с ласковой усмешкой спросит:
– Чего надо?
– Ничё не надо мне! – с инстинктивной грубостью отозвался Бара и поспешил как можно скорей отойти от новенькой.
Перо собрал свою команду в дальнем углу столовки, без предисловий объявил:
– Бара, Псих, Серый! Слышьте – надо от слов к делу. Надо гастеров мочить.
– Зачем? – уточнил флегматичный Серёга.
– Надо! Кто на земле хозяин?.. Мы! Мы, а не они. Так что за нами правда.
***
Землю, то есть родную улицу, Бара – в крещении Даниил, вправду считал своей и любимой. Тут располагались школа, детский садик, склад, любимый магазин и психбольница. В психушке работали мать и батя Серого. Мать, то есть тётя Таня, жила с Серым всегда, а отец одно время не жил – только приходил в гости. Но совсем недавно вернулся, и пока было непонятно, надолго ли.
– Чё батя говорит? – беспокойно спрашивал Данил.
Ему вправду было интересно: собственный отец Баранова жил за тысячи километров отсюда, в южном городе.
– Говорит, что кругом психи, и он устал, – пожимал мясистыми плечами рослый Серёга.
– Факт, – соглашался Бара.
Данил часто бывал у Серого дома. Серый гостил у него тоже, но чаще всё-таки случалось наоборот: в квартире Поповых было побольше места – не одна комната, которую к тому же приходилось делить с сестрой Миланой, а две. Жарили попкорн, ели бутерброды, играли на телефоне. Одно было плохо: и тётя Таня, и Серёгин отец, имени которого Бара никак не мог запомнить, парили вейпы. Парфюмерно-химический запах въелся даже в обои, так что спать в гостеприимном доме Поповых Бара не стремился, хотя друг и приглашал его несколько раз на ночёвку.
Серёга сам парил с прошлого года, с шестого класса, и уже несколько месяцев не особенно скрывал это от родителей.
– Почему тебя за вейпы не ругают? – не мог понять Бара. – За двойки – как всех, а за это – нет. Курить же вредно.
– Так они сами парят.
– Но ты-то, это, молодой организм.
– Не знаю, – снова пожимал плечами Серёга.
Во всём у него было так: Серый не знал. Он никогда не спорил и сегодня мог согласиться, что парить или там списывать с ответов плохо, а завтра, если его кто-нибудь пытался переубедить, верил, что это хорошо. Одним словом, Серый.
Другое дело – Миха-Псих. Психом его прозвали ещё в первом классе, потому что он мог внезапно расплакаться или начать кидаться книжками. Теперь Миха стал гораздо спокойнее и знал всё, потому что у него каждый вечер было валероведение. Брат Валера двадцати лет от роду, работавший на автомойке, вечером приносил домой нехитрый продуктовый набор и рассказывал братьям о том, что взрослая жизнь – скука смертная, в которой одна радость – бутылочка пива.
– Ну, ещё девочки, да и то не факт, – добавлял иногда Валера. – А так: пахота, пахота и пахота. Ещё начальник орёт. Лучше учиться, пацаны. Сидишь себе за партой, типа слушаешь, пишешь… Я бы получше учился – может, не вкалывал так. Да, мне бы в ваши годы нынешние мозги. Ладно, разбудите-ка Маринку, пусть поест.
Маринкой, Зожницей или Пенсионеркой братья называли мать, которая несколько вечеров в неделю лежала пьяной. Отца у них давно не было.
Данил выслушал пару таких вот уроков валероведения и больше приходить к Михе не захотел. Валера скорее понравился ему, чем наоборот, но от присутствия спящей Маринки мучило чувство стыда и жалости.
***
Влад тоже учил жизни, как Михин брат, и тоже был умным, как Серый. Поэтому, когда Влад сказал, что во всём виноваты «чёрные», Бара поверил. Правда, ему захотелось уточнить, кого называть этим именем, а кого – нет.
– Ну как, блин, кого? – раздражённо дёрнулась крепкая фигура Пера. – Узкоглазых всех. Нерусских.
– Только которые козлят или прямо всех?
Перо сунул руки в карманы, угрожающе подался вперёд:
– А кто из них не козлит? Кто? Они все вредят нам. Все до единого. Ты пойми: хороших среди них – нет. Они все жадные и мстительные. И тупые. Ты знаешь, что они делали с русскими в девяностые годы? Мне брат всё рассказал! Орали: «Чемодан – вокзал – Россия!» и гнали из своих стран. А кто не уезжал сразу и добровольно – тех резали. Резали, понимаешь, как свиней! А мы терпим их на своей земле. В своей школе. Даже Нина и то говорит, что если бы не чёрные, то мы бы дальше ушли в математике! Так же и на русском…
– Ну, это да. Азбука даже читать нормально не умеет. И Камыш тоже…
– Да все они, все восемь штук чёрных. Плюс остальные из параллели.
– У нас ещё тувинцы есть, – поправил Бара. – Они же здесь, в Сибири, вообще очень давно живут. Мама мне говорила.
Влад презрительно нахмурился:
– Слушай, я в их сортах разбираться не намерен. Для меня они все на одно лицо и сочувствия не заслуживают. Меня брат так учил, а брат у меня большой человек. Первый будет Абибас. Больше всех достал.
– Факт, – согласился Бара.
Дела Аббаса Хашимова были известны всем: приехав в прошлом году, он начал с того, что потихоньку колол девчонок иголкой и научил этому ещё некоторых пацанов. Потом на парте увидели его надпись «Русские ишаки» и ещё какие-то слова на своём. В раздевалке он выгребал мелочь из карманов, обрывал вешалки на куртках и оплёвывал семечковой шелухой чужие рюкзаки. За это его заставляли вести дневник поведения, который он регулярно терял, и вроде как вызвали родителей, но кончилось ничем. Говорили, что отец Аббаса даже не стал слушать Нину и завуча, потребовал, чтобы перед ним за столом переговоров сидел мужчина. Бара ещё тогда подумал: зря не пригласили физрука, а ещё лучше – англичанина. Англичанин был его любимым учителем – красиво и умно выражался, много знал и владел не только английским, но ещё и китайским языком. Может, и на таджикском о чём-нибудь бы договорился, или там на узбекском – чужие наречия Бара не очень различал.
Беседы так и не вышло. Аббас вправду становился хуже и хуже. Самое плохое заключалось в том, что с него стали брать пример нерусские пацаны из класса и даже из параллели. Раньше были вроде парни и парни – нормисы, как говорила сестра. С приходом Абибаса они стали держаться в стороне и болтать по-своему, используя для связки русские слова, особенно матерные.
– Мам, что с ними случилось? – спросил как-то Бара. – Например, с Эрмеком. Знаешь, как в мультике «Остров сокровищ»: «Он был хорошим мальчиком, пока не связался с пиратами».
Мама задумалась на секунду, не больше:
– Насколько я знаю, у них, у азиатов, есть понятие «махалля» – община. В каждой такой общине свои старейшины, они следят за порядком. Вообще за всеми подопечными следит. Вот ваши ребята и думали, что у нас тоже должен быть такой староста. А у нас его нет. И им кажется, что они могут делать всё, что угодно, если за ними нет контроля.
– А Нина? – удивился Бара и при матери вежливо добавил. – Дмитриевна.
– Похоже, она для них не авторитет, – развела мама руками.
Данил любил разговаривать с мамой: она знала всё или почти всё – не зря ведь была преподавателем в техникуме. Но, зная многое, она не могла дать ответ на то, что с этим делать. А Влад, кажется, мог.
***
От школы до дома было идти всего ничего – пять минут. Бара заметил неладное, только когда стал расстёгивать ботинки. У него они были совсем новенькие – мать не пожалела денег, купила в подарок на новый год. А эти оказались вытертые, и «собачка» у замка с отломанным краешком.
– Блин, чужие надел, – проворчал Бара, думая, что завтра его ждут долгие поиски своей обуви.
Однако почти сразу, когда ещё ничего не узнавшая мама позвала его мыть руки, коротко тренькнул телефон: в чате класса появилось новое сообщение.
«Кто та поминял мои сапоги, скажите не видели», – писал Азбука.
– Вот чурка с глазами, – выругался Бара словами Нины Дмитриевны, как будто во всём виноват был один Авазбек.
– Ты куда? – прокричала вдогонку удивлённая мама.
– Я быстро! Кое-что в школе забыл!
Азбука уже сидел на низенькой лавочке в холле – скорее всего, он никуда и не уходил.
– Эме , зачем моя сапоги взял? – спросил он с укоризной.
– Кто взял? Ты ещё скажи – украл. Не нужны мне твои ботинки, – Бара брезгливо скинул с себя чужую обувь.
Азбука покачал головой, аккуратно пощупал сломанную «собачку»:
– Зачем кидать? Хорошие ещё сапоги. Ты же в них путь прошёл.
– Извини, – нехотя бросил Бара.
Школьный холл казался пустым: за стойкой занимал своё место скучающий охранник, в дальнем углу коридора валялась оставленная кем-то сменка. Но, повернув голову направо, Бара обомлел: будто из воздуха соткалась та самая девочка, которую он утром видел в столовой.
– Опять ты, – сказала она, озорно сверкнув круглыми глазами.
Было не до конца понятно, кому она улыбается и о ком говорит, но на всякий случай Бара пригладил корейскую стрижку ладонью.
– Привет, – опередил его Азбука.
Девочка засмеялась, запрокинув голову, и убежала в раздевалку.
Бара хотел окликнуть её, но язык застыл во рту: как позовёшь, не зная имени?
– Слушай, что задали? – Авазбек осторожно тронул его за руку.
– Чё?! – раздражённо отозвался Баранов.
– Уроки что задали? Русски, обшество? Меня дневник не грузит.
– Не помню я, – Бара нервно стал дёргать заедающую молнию на ботинке, надеясь догнать девочку. – Ты делать будешь, что ли?!
– Буду, – кивнул Авазбек. – Дед говорит: учи руськи язык, никуда без руськи язык. А ты где сапоги купал? Я в Торговом.
Подняв голову, Бара у выхода невысокую фигурку в тёмно-голубом пуховике. Бесшумно повернулся турникет, дверь с лёгким стуком закрылась.
– Уроки тебе! – раздражённо проворчал Бара, злясь на себя непонятно за что. – Понаехали тут! А сами в девяностых русских выгоняли!
Авазбек укоризненно покачал стриженой головой:
– Кто выгонял? Я не выгонял. Отец сказал – Сибирь едем, и всё. А я хотел? Лучше бы мы жили у себя, вы – у себя, и гости ездить. Там у нас тепло. Там арбузи. Бабушка там. Приезжай Кыргызстан летом. Тебе нравится!
Бара недоверчиво усмехнулся, пытаясь понять, врёт Авазбек или не врёт.
– А если я возьму и реально приеду? – он глянул на одноклассника в упор.
– Приезжай! Мы с мамой летом поедем. Тебя возьмём.
– Ладно, извини, – уже миролюбиво сказал Бара. – Правда, что ли, зовёшь? Куда?
– Правда, – Авазбек пожал плечами в большом, не по размеру, пиджаке, и улыбнулся. – Ошский область.
– Ладно. Пока.
Бара уже хотел протянуть ему руку, но вовремя спохватился и потряс в воздухе пальцами, будто остужая их после случайного прикосновения к плите.
– Вы долго ещё тут болтать будете?! – недовольно окликнул мальчишек охранник.
Когда оба уже стояли на крыльце, в окнах первого этажа погасили свет.
– Хотел бы ночью в школе побывать? – зачем-то захотел узнать Бара.
– Я был, – неожиданно ответил Азбука. – Дядя сторож был в школе.
– Не страшно?
– Нет. Война страшно.
Бара уважительно кивнул. Давно пора было расходиться, но напоследок он спросил:
– Слушай, ты знаешь, как её зовут?
– Кого?
– Ну как кого… Ту девочку возле раздевалки. Только что с нами была.
– А-а, – растянул губы в улыбке Авазбек. – Снежана она. Красивое имя.
***
Доедая вторую порцию пересоленной картошки, Бара думал, что Перо на его месте не стал бы заводить разговоры с Азбукой. Да, он бы просто кинул ему под ноги ботинки и развернулся. Но Бара бы так не смог. Больше того – он бы очень хотел, чтобы Азбука случайно не оказался завтра с Абибасом. Перо всегда говорил, что нерусских друг от друга не отличишь, но Азбуку Бара стал отличать, и с этим ничего уже нельзя было поделать.
Утром он проснулся от разговора мамы и сестры. Оказалось, Милана заболела. Мама сидела у её постели с телефоном в руке.
– Может, в аптеку сходить? – предложил Бара больше из вежливости.
– Спасибо, Данил. Разве что вечером. Температура высокая, надо врача вызывать. Посмотрим, что выпишет. Может, придётся на больничный идти.
В этом месяце он собирался попросить у мамы две тысячи на приставку и совсем не хотел, чтобы она шла на больничный, потому что тогда ей заплатят меньше.
– Не ходи, – попросил он её. – Я же с утра дома. Я буду Милане таблетки давать, какие скажешь. А к вечеру ты уже вернёшься. Она только пару часов будет одна.
– Хорошо. Спасибо, сынок, – сказала ему мать как взрослому.
Бара ушёл в школу на час раньше, когда сестра уснула. Мама давно была на работе. Он отлично помнил, что сегодня они с Пером, Серым и Психом собирались напасть на Абибаса и всех, кто окажется рядом с ним. Но думать об этом не хотелось. Даже мысли о возможной покупке новой приставки почему-то не радовали. Бара возвращался в уме к одному: прийти в класс «В» и увидеть Снежану. Какое же у неё красивое старинное имя! А ему ещё мельком показалось, что она не совсем русская. Глупости. Нужно найти её прямо сегодня. Нет, сегодня всё-таки лучше не надо. Сегодня будет драка. Отвлекаться нельзя. Даже не в том дело, что отвлекаться, а вообще… Как вместить в один день встречу с ней – и это?..
Бара вначале двинулся в противоположную от школы сторону – туда, где был сквер и вкусная шашлычная. Подумал купить шаурму, но решил, что лучше сохранить деньги на приставку – каждая сотка дорога.
Через несколько минут он добрался до перехода. Школа была направо, а прямо – путь к маленькой церкви и кладбищу. Они с мамой ходили туда месяц назад на Крещение. Стояли в очереди за водой после службы. Тогда мимо них прошли с полными канистрами две нерусские женщины, и кто-то в толпе удивился:
– Смотри, не нашенские, а верят.
– А что? Тоже Божьи люди, – ответила собеседница.
Мама тогда сказала, что крещенская вода – святая, целебная. Бара поверил и выпил за вечер литровую банку. Оказалось, что это много… Но всё-таки вода, видно, действовала: заканчивался февраль, а он ни разу не простудился.
На крыльце он встретил Артёма. В прошлом году они ещё дружили, потом Тёмыч на время куда-то переехал, а после в классе появился Влад, установивший свои порядки, и с Артёмом общаться перестали почти все.
– Ты что так рано? – спросил Бара.
Артём неловко дёрнул худыми плечами:
– Гуляю…
Баре показалось, что они с Артёмом никогда не прекращали дружить, и он спросил:
– Как батя?
Тёма посмотрел на него печальными светлыми глазами:
– Он на операцию пошёл. На специальную.
– Что оперировать?
Артём покачал головой:
– Не что, а кого… Воевать будет на Донбассе.
– Да ты что!
Бара запереживал за Артёма всерьёз: у того и так не было мамы. Когда-то с Артёмом и его папой по очереди жили две мамы: одна злая, другая добрая. Добрую маму обидел Артёмов отец. Она ушла в слезах с новым ребёнком. Злая куда-то пропала сама. А теперь вот и отец уехал.
– Скоро вернётся?
Светлые глаза Артёма из печальных сделались серьёзными:
– Когда нацистов победят.
Бара попробовал слово на язык:
– Нацистов?
– Да. Их нужно победить, как раньше, в Великой Отечественной.
Хотелось спросить ещё многое, но тяжёлые двери школы уже стали то и дело хлопать, пропуская внутрь здания учеников второй смены.
На биологии Бара почти ничего не слушал – думал о том, как подойти к Снежане, как с ней заговорить, чтобы не выглядело смешно. Делая вид, что списывает с доски, он наметил на последней страницы тетради несколько длинных штрихов – это были шёлковые волосы Снежаны. Немного подумав, он добавил к ним цветок, похожий на лилию, и попытался дорисовать профиль с маленьким прямым носом, но получилось плохо, и Бара в смятении закрасил весь рисунок, кроме белого цветка. Нынешняя драка с нерусскими ещё больше стала казаться ему чем-то странным, ненужным. Однако после математики Перо опять собрал всех в столовке и напомнил о расстановке сил:
– Я им путь загорожу. Псих справа. Бара слева. Ты, Серый, тяжеловес, ты сзади прыгнешь. Они у нас далеко не уйдут. Несколько раз так сделаем, будут нас бояться. Поняли?
Когда Перо говорил, его тёмные глаза блестели азартом, и казалось, что все его решительные слова – правда. Но эта правда всё равно не нравилась Баре, и на последнем уроке он думал только об одном: скорей бы побить этого Абибаса и кто там будет с ним, показать, что не трус, – и забыть обо всём. А может быть, и прямо сказать Перу, что он не хочет… Нет, пока не нужно. Иначе будешь как Артём – всё время один, сам по себе.
Они рванули из класса ещё до звонка, похватали куртки в раздевалке и скучковались возле турникета. Красную куртку Абибаса Бара, кажется, чувствовал спиной. Рядом с ним болтались двое его подлипал. Надо было подкрасться на крыльце слева и, как договаривались, повиснуть на одном из пацанов, свалить его на пол. Расчёт шёл на быстроту и внезапность.
Бара выскользнул на улицу и жадно вдохнул вкусный морозный воздух. Он замешкался всего на пару секунд, но парня, которого он заранее приметил у выхода, рядом уже не оказалось. Вместо него на крыльце стоял Азбука и глупо улыбался.
Послышался глухой звук падения – Перо сбил с ног тяжёлого Абибаса. Через секунду они сцепились, покатились по утоптанному снегу, нечленораздельно рыча. Миха-Псих кинулся на высокого пацана, но получил от него по лицу и, жутко воя, закрывал трясущейся рукой разбитый нос.
– Н-но! – то ли пригрозил, то ли приказал Перо, на секунду отлипнув от противника. – Какого чёрта стоите, соевые ?!
Голос звучал гневно, требовательно. Баре показалось, что время на школьном дворе остановилось, и за одну секунду он успел охватить взглядом всех: кругломордого Абибаса, красивого и злого Влада, жалкого Миху-Психа с разбитой физией, растерянного Азбуку… Вдруг ему стало всё равно, что о нём подумает Влад, а тем более Миха. Пусть говорят, что он трус – он всё равно не хочет делать, как они… Артёмов отец знает, за что воюет. А он – за что он будет бить этих пацанов? Почему? Потому что у них другие лица?!
– Гитлер дря-а-ань! – заорал Данил во всё горло и ринулся прочь.
Он летел вперёд, зачерпывая снег плохо застёгнутыми ботинками. Позади остался школьный забор, «зебра» через неширокую дорогу, двор Михи-Психа, а он продолжал бежать, пока не обессилел и не упал в снег под высокими тополями.
Ему хотелось нырнуть в сугроб, чтобы, вынырнув, попасть в другой мир – светлый и добрый, где не было таких, как Перо и Абибас, но была она. В синей кофте с карими глазами, с белой лилией в тёмных волосах. И чтобы улыбалась только ему. В прошлый раз он не понял – ему или Азбуке.
Данил едва успел встать и заметить, что в вечернем воздухе разлилась чернильная синь, как сзади навалился кто-то тяжёлый и снова уронил его в снег.
– Серый! – узнал он друга по басовитому смеху.
– Я тоже за тобой побежал, – сказал Сергей, отряхивая плечи. – Я ещё на последнем уроке подумал, что в этот конфликт ввязываться не стоит.
Данил подул на озябшие пальцы, посмотрел на друга с удивлением:
– Как тебе сказать, почему я убежал. Ну, короче… Вот у Артёма отец воюет – он дерётся за Россию. А мы за что?
– Мы за Влада. Помнишь, он всё говорил: мой брат, мой брат – большой человек? Так у него брат в тюрьме сидит. Это мой отец узнал.
– Твой отец? – на всякий случай переспросил Данил.
– Ага. Он ведь у меня вчера сходил в школу, с Ниной поговорил. Сказал, может, Абибаса на семейное уберут, если все наши родители подпишутся. Ему так и сказали: учителя ничего не могут сделать, а родители вроде могут.
– Влада тоже можно куда-нибудь убрать, – вдруг сорвалось у Бары.
– В принципе, между ними много общего. Отец говорит, это акцентуированные эпилептоидные личности. Только Аббас этого…неустойчивого типа, а Влад – просто. У них картина мира драматичная и негативная. Оба считают, что мир жесток и несправедлив, и, значит, надо играть по его правилам. Разница в том, что Хашимов – бунтарь-одиночка, а Владу нужна стая, потому что он любит во всём контроль.
Данил ошарашенно смотрел на Сергея, непонятно когда усвоившего такие учёные слова.
– Короче, Влад просто хочет командовать нами, а не искать какую-то правду?
– Типа, – с улыбкой кивнул Сергей. – К тому же ты посмотри на его внешность: тёмные глаза и волосы. Он сам как бы отрицает в себе восточные черты и поэтому агрессирует.
Данил почувствовал, как по озябшим пальцам и ладоням пробегают колючие искры тепла, и рывком поднялся с земли.
– Слушай, щас повода для драки на самом деле не было, но если этот Абибас ещё при мне кого-то из девочек ткнёт иголкой, я его… Я с ним один на один!
Сергей всем видом продемонстрировал, что верит, и щедрым жестом ссыпал в ладони друга жевательные конфетки.
Они не спеша двинулись в сторону улицы. Данил спросил:
– Ты случаем не знаешь, как фамилия у Снежаны из «В» класса?
– Какой Снежаны?
– Ну, этой… С такими блестящими волосами, ходит в синей кофте. Новенькая она… – Баре казалось странным, что можно не понимать, какую девочку он имеет в виду.
Серёга в раздумье потёр толстый нос.
– А-а, вспомнил. Так я её фамилию-то не выговорю. Она ведь не Снежана. Просто так себя называет, чтобы звучало.
– А кто же она тогда? – опешил Данил, перестав жевать конфету.
– По-настоящему она Юмжана.
– Да? Так она всё же тувинка?
– Никакая она не тувинка, – поправил Сергей, – а простая бурятка. Юмка её зовут.
– Всё равно, – выдохнул Данил в вечернее небо. – Она – самая красивая!
Колдунья
– У-у-у…пик-пик-пик-пик-пик-пик…
Птичьи трели, неземные напевы, открывающие портал в чудный мир.
– Ч-ш-ш…тр-р-р-р, ч-щ-щ…
Пятисекундная цифровая буря, после которой – вылет в стратосферу.
Плоская коробочка замолкает. Подмигивает зелёный огонёк. Замирает в радостном предчувствии сердце.
– Дарья!
Мы вздрагиваем от сердитого возгласа Дашкиной мамы.
– Ты опять в этот свой Интернет полезла?! Я только хотела Татьяне Петровне позвонить!
Моя подруга включает специальный «пожалельный» голос:
– Ну ма-ам… Всего-то на полчаса. Я почту проверю. По урокам кое-что посмотрим.
– Реферат по истории доделаем, – подыграла я Дашке.
– Угу, реферат, – скептически хмыкает тётя Галя.
Она стоит несколько долгих секунд и говорит всем видом: «Так я вам и поверила!» Тётя Галя была права: в пятнадцать лет у нас на первом месте стояли точно не рефераты.
– На полчаса! – предупреждает нас Дашкина мама, подняв палец вверх. – И не больше!
Она, человек 20 века, ещё не очень понимает, что больше всё равно не получится: тёмно-синяя карточка «Джинс» была рассчитана ровно на скудные 30 минут.
– Погнали быстрей! – шепнула Дашка. – Я тут форум нашла про музон. Вчера кассету Алсу купила. Песню послушай.
Зашуршала магнитофонная лента. После мелодичного проигрыша из серой коробочки послышалось исполнение, полное чувственных придыханий.
– Улетели бе-елые мете-ели! Почему же мне-е-э – ночью не до сна-а-а? Мы с тобой знако-о-омы две неде-е-ели! Что же ты со мно-ой? Делаешь, весна-а?! – самозабвенно напевала моя подруга.
Дашка любила Меладзе, Алсу и песни из бразильского сериала «Клон». Я отдавала предпочтение «Алисе», «КиШу» и Цою. Но мы дружили.
– Смотри, Ленка, я похожа на Алсу?
Подруга открыла фото любимой певицы и застыла в ожидании моего ответа. Мне лгать не пришлось – у обеих была смугловатая кожа и роскошные тёмные волосы, спускающиеся по плечам.
– Я ещё в «аське» зарегалась. Ой, Ленка, скорей бы у тебя появился комп! Это так круто, та-ак круто!
– Что за аська? – полюбопытствовала я.
– Ну клуб такой. Называется чат. Там регистрируешься, смотришь, кто онлайн висит – ну, кто в инет зашёл, и можно пообщаться. Познакомиться, там… С мальчиком каким-нибудь интересным.
– Ты познакомилась?
– Да так, – уклончиво ответила моя подруга. – Давай тебя зарегаем, да? Давай, пока фотки грузятся?
Я отказалась:
– Нет. Мне кажется, так не познакомишься нормально. Надо…по-настоящему.
– Все знакомятся, а ты, что, особенная? – хмыкнула Дашка.
Уставившись на меня своими синющими глазами, она проницательно качнула головой и медленно проговорила:
– Знаю, ты всё по своему Вовочке сохнешь. Забудь ты его уже.
Я отвернулась, чувствуя, что краснею.
– Не могу.
Дашка заговорила тоном своей мамы:
– Просто в нашем возрасте пацаны ещё вообще дети, короче… Зелёные совсем. Им только вон – с гаражей прыгать да гудрон жевать. Боевики свои смотреть. Они понятия не имеют, как за девушкой ухаживать. Как её, там, в кино сводить, что говорить… А Вовка твой – в нём в принципе что хорошего? Одевается стрёмно, учится так себе…
– Ну и что, – упрямо буркнула я.
– Это в детстве там у вас что-то было, – гнула своё Дашка. – Детство-то прошло. И вообще я его вчера с Олькой Дорошенко видела в столовке. Они вместе сидели.
– Ну и что?! – уже крикнула я. – Мало ли кто где сидит!
– Ну да, из одного стакана трубочками пили, – со всезнающим видом проговорила Дашка. – Бли-ин! Инет кончился, фотка только до середины загрузилась! Надо было карту на час брать! Я б тебе актёров из «Клона» показала… Классные такие.
– Знаешь что?! – психанула я. – Нафиг не сдались мне твои актёры. Я вообще домой пошла. Сама разберусь.
Пока я застёгивала пуговицы на светлой куртке-«плюшке», в коридор вышла тётя Галя.
– А чай не будешь пить? Я вам сырки глазированные купила.
Дашка выскользнула в прихожую. Взгляд у неё был ничуть не обиженный – расслабленно-ироничный. Спорить с ней не хотелось.
Я сказала тёте Гале:
– Спасибо большое, мне дома убираться надо. Я завтра приду.
***
Дашка – она вообще хорошая. Она моя подруга с третьего класса. Но иногда мы перестаём друг друга понимать. Вот сейчас – ну как она может говорить, что детство – это, типа, ерунда? Что она знает про меня с Вовкой? Ещё фотки «Клона» своего лезет показывать… Помолчала бы хоть. Ну да, мы были маленькие, но ведь сидели пять лет за одной партой. И рассказывали друг другу всё – про папу и маму, про бабушек… И вылавливали камни из ручья. И искали клады за гаражами. И строили планы во втором классе, как сделать, чтобы все были богатые, и нашим родителям платили зарплаты. Вовка тогда сказал, что в стране денег не хватает, а я взяла пачку бумаги и краски, чтобы рисовать купюры. Я хорошо рисовала для восьми лет…
В третьем классе мы решили, что поженимся в шестнадцать, а в седьмом он взял и рассказал об этом плане всем классу. Все смеялись. Дурак!
А хуже всего оказалось то, что Дашкины слова насчёт Ольки Дорошенко были правдой. Я увидела их рядом в столовке, а потом в школьном дворе. Он нёс её сумку, как когда-то мой портфель.
Только не это!..
