Kitabı oxu: «Консильерита»
Часть 1. Пролог. Рука судьбы
С самого утра в поместье начался ад. Спокойная жизнь убежища двух стариков была нарушена безжалостной стихией.
Крики госпожи Тиффани гремели на весь первый этаж Большого дома, так что праздничные фонарики в холле раскачивались, а колокольчики дребезжали, хотя их никто не трогал. Соллаль уже закончился, но никто не спешил снимать новогоднее убранство — госпожа Тиффани гостила в отеческом доме.
Вернувшись из Брюсселя на праздники, дочь Председателя, слишком своевольно и эгоистично ломала привычный уклад родного поместья, не считаясь с привычками отца и матери. Большее всего раздражение у неё вызывала высокомерная чужачка, «приживалка», как она её называла, безродная европейка, посмевшая занять место подле её отца.
Даже этим утром, одновременно отчитывая слуг в доме за испорченный завтрак, ругая по телефону «ничтожеств из службы охраны», умудрившихся побить коллекционный фарфор, доставленный из магазина, она весь яд своего визга направляла исключительно на дверь библиотеки, за которой укрылась помощница Председателя.
Где уж тут сосредоточиться и работать.
Стоило Лин-не выйти из библиотеки, Тиффани упёрлась в неё яростным взглядом, словно один вид этой женщины разжигал внутри дочери Председателя ненависть.
— Отец, когда ты уже избавишься от этой женщины? Что она вообще делает в нашем доме? Ты ей так мало платишь, что у неё не хватает средств снять себе апартаменты или номер в гостинице?
Лин-на замерла на пороге, готовая принять вызов, но сам Патриарх империи, Чжин До-джун, уже встал между дочерью и своей помощницей. И стукнув о пол тростью, прикрикнул на дочь:
— Она, по крайней мере, отрабатывает свой завтрак. А не сидит на шее у отца, прожигая его миллионы, словно фантики.
Понимая, что дочь не успокоится, он кивнул помощнице, отправляя её в свой кабинет.
— Работай. Там тебя никто не тронет.
И он бросил суровый взгляд на расшумевшуюся Ха-рин, отрезая ей путь для преследования. Капризная наследница ревнивым взглядом проводила помощницу, глядя как за ней наглухо закрываются двери в святая святых в этом доме.
* * *
Дверь за Лин-ной мягко закрылась, отсекая внешний хаос. Она выдохнула с облегчением, погружаясь в монументальную, роскошную тишину, пахнущую палисандром и дорогими сигарами.
В ушах ещё звенело от громкого крика и бьющих фонтаном эмоций. Она дала себе минуту отойти от внутреннего шума. Взглянула в окно, где за тонкой кисеёй падал и падал снег, засыпая мокрые дорожки сада.
Эта картина подействовала на неё умиротворяюще. Впервые за эти дни она наконец почувствовала, что может скинуть напряжение и расслабиться.
Медленно, словно в музее, она прошлась по толстому ковру, осматривая детали интерьера. Она знала здесь каждую вазу и полочку, каждый уголок и чайный столик за ширмой, но впервые оказалась здесь в абсолютном одиночестве. Было даже интересно видеть этот кабинет застывшим в немом ожидании хозяина.
Она собиралась расположиться на удобном диване, чтобы продолжить работу на планшете, но её взгляд зацепился за стопку одинаковых папок, аккуратно выложенную на углу массивного стола.
Лин-на прикинула, что в них могло находиться. Её охватило острое, профессиональное любопытство. Оставив планшет на диване, она подобралась ближе. Камер в кабинете не было, ей нечего было опасаться. Но всё же она медлила — священный трепет перед рабочим местом самого Председателя Чжин До-джуна будоражил ей нервы.
Тонкие пальцы невесомо скользнули по лакированному палисандру столешницы и замерли над стопкой. Она уже поняла, что это.
Десять досье. Десять претендентов на роль её личного надзирателя, которого Семья благовидно называла «телохранителем». Она плавно прошлась пальцами по корешкам и пролистала первые два документа.
Ничего интересного. Ставленники шефа безопасности. Он воспользовался случаем и решил подсунуть ей шпиона под видом охранника. Стандартные лица. Стандартные биографии. Набор навыков и умений. Безликие исполнители чужой воли.
Но вот третий… Третий показался ей особым.
С глянцевого листа на неё смотрело лицо, которое никак не вязалось с шаблонными портретами армейских дуболомов.
Этот претендент был вызывающе красив, той породистой, кинематографичной красотой, которая бросается в глаза и не забывается. Высокие скулы, безупречный волевой подбородок, резкий разворот упрямых плеч. Но Лин-ну зацепило другое. Лицо мужчины на фото казалось каким-то измученным, словно высеченным из холодного серого гранита, а под тёмными глазами залегли глубокие, тяжёлые тени.
Этот взгляд… У него был опасный «тысячеярдовый» взгляд человека, который слишком долго смотрел в темноту. В этих карих глазах не было страха, но читалась такая глухая, вымученная тоска и ледяное безразличие к собственной жизни, что у Лин-ны под кожей пробежал мороз. Плотная, обескровленная линия его губ выдавала жёсткую, почти мазохистскую привычку годами сдерживать эмоции и молча глушить внутреннюю боль.
Она перевела взгляд на текстовый блок, и сразу отметила выделенные жирным строки. «Кан Тэ-хён. Экс-капитан спецназа... Трибунал... Свободный английский, китайский (мандарин) с военной и технической лексикой. ..Отбыл 3 года и 8 месяцев в заключении... обвинение в мошенничестве... Оправдан. Отпущен. Лишён наград и званий…»
Внутри у Лин-ны всё сжалось от нарастающей тревоги. Этот не был человеком Чо Тэ-сана.
Она ещё пробежалась по стандартным строкам резюме: «Рост 190... Родился в Пусане. Мать и отец профессора университета… Школа… Студенческий корпус подготовки офицеров резерва… «Чёрный берет»… В период с 2013 по 2015 гг. — командир 3-й штурмовой группы SWC. Переведен в Главный штаб Командования специального назначения (Ичхон)…»
— Ага! Так вот оно что! Так они с Пан-соком кореша.
Она усмехнулась так, словно воочию увидела всю схему.
Пан-сок подсовывал ей не просто охранника. Он ставил за её спину цепного пса с выжженной душой, который ради своей женщины когда-то не побоялся пойти на должностное преступление. Мужчину с такими безупречными боевыми навыками, обостренным чутьем разведчика и редкими знаниями будет невозможно обмануть. От его слежки не уйти.
Лин-на интуитивно почувствовала исходящую от портрета скрытую силу и поняла: этот измученный красавец уже сейчас, заочно, умудрился стать самой опасной занозой для неё.
Два ведомства вели невидимую войну, оспаривая право на тотальный контроль: могущественный шеф службы безопасности конгломерата Чо Тэ-сан и начальник охраны усадьбы Квон Пан-сок. Беспрестанная слежка одного против удушливой, молчаливой заботы другого.
Чо Тэ-сан брал количеством и напором, завалив стол Патриарха безликой массой своих верных «исполнителей». Пан-сок же сделал ставку на тихую, снайперски просчитанную тактику. Он не стал класть резюме своего кандидата на самый верх стопки, прекрасно зная, что первые документы всегда просматриваются на автомате, мимоходом. Старый штабной лис задвинул его ровно на третье место — туда, где блуждающий взгляд Председателя уже успокоится и будет готов по-настоящему впитывать информацию.
Зная въедливый, дотошный характер Чжин До-джуна, Пан-сок филигранно выделил ключевые строки, чтобы заострить на них внимание хозяина. Он бил наверняка: Патриарх империи обязательно зацепится за эту нестандартную личность.
Она не собиралась облегчать Пан-соку эту игру.
Холодным, быстрым движением она вытянула резюме Кан Тэ-хёна и задвинула его в самый низ стопки. Пусть затеряется. Она ни за что не подпустит этого волка близко к своей тайне.
Тихий шорох заставил её отдернуть руку.
Горничная.
Лин-на едва заметно перевела дух. Маленькая буфетчица вошла в кабинет так тихо, что Лин-на едва не спалилась.
Застыв у входа с серебряным подносом, она невинно хлопнула густыми ресницами и глубоко, почти в пояс поклонилась.
— Ваш жасминовый чай, госпожа...
Чайные приборы при этом даже не звякнули.
Её тонкий, почти кукольный голосок, звенящий неестественно-высокими, певучими нотами официального почтения, контрастировал с монументальной аскетичностью кабинета. Обычная корейская речь до сих пор казалась женщине грубой, лающей и вечно ворчливой, словно собеседники собирались подраться. Но этот девичий голос звучал мягко, как переливы весеннего ручья.
Да и сама девчушка выглядела испуганной пташкой, случайно забившейся в огромный замок чеболя, чтобы согреться.
Понадобилось некоторое время, чтобы мысленно перевести сложную уважительную конструкцию, прежде чем ответить.
— Хорошо. Поставь на тот столик, — ответила она просто. Произношение всё ещё было слегка угловатым, европейским, но фраза прозвучала уверенно и грамматически безупречно.
Горничная послушно засеменила в правую часть кабинета, где среди кожаных кресел и дивана стоял низкий лакированный столик. И принялась бесшумно расставлять пиалы из селадона.
Покончив с сервировкой, она попятилась, собираясь вежливо поклониться и исчезнуть из кабинета.
В этот миг за дверью снова раздался раскатистый, гневный голос Председателя, осаживающего дочь. От неожиданности и страха девушка вздрогнула, поднос в её руках вильнул, задев край палисандрового стола. Вся стопка папок с сухим шелестом веером разлетелась по дорогому паркету.
— Простите! Пожалуйста, простите, писегванним!.. — побелев, запричитала горничная.
Она упала на колени, судорожно собирая документы. Её руки дрожали, не слушались. Пластиковые обложки скользили. Она с трудом собрала их воедино и пристукнула по полу, чтобы выровнять края. На полу осталась лежать одна последняя папка.
Лицо угрюмого красавчика с военной выправкой приглянулось влюбчивой служанке. Поддавшись глупому девичьему порыву, она аккуратно выровняла всю стопку и положила его досье на самое первое, почётное место.
Лин-на недовольно следила за её действиями, с нетерпением ожидая, когда суматошная горничная уберётся из кабинета.
— Довольно, Чон-нан. Ты можешь идти.
В ту же секунду в кабинет буквально влетел распалённый, тяжело дышащий Председатель.
Буфетчица пискнула, отвесила традиционный поклон и выпорхнула из кабинета в открытую дверь.
Патриарх, даже не взглянув на неё, прошёл в зону отдыха и грузно опустился в кресло, стремясь просто отдохнуть. Капризы дочери окончательно выжали из него все силы. Спокойная, собранная Лин-на всегда действовала на него умиротворяюще.
— Чёрт бы побрал эти праздники! Дожили, отец ждёт не дождётся, когда его родная дочь наконец-то уедет.
— Госпожа Ха-рин обладает по истине энергичным характером, — без тени иронии проронила Лин-на.
— Её бы энергию да на благие дела… Она же как маленькая электростанция, могла бы осветить половину улицы. — Он сделал глоток чая из серо-зелёной пиалы. — Так, что там у нас… — попытался он сосредоточиться на делах и оглянулся на стол.
Старик сделал первый глоток и задумчиво посмотрел сквозь ажурную перегородку туда, где на палисандровом столе сиротливо высилась стопка папок.
— Ты уже видела папки у меня на столе? — спросил Председатель, бросая взгляд на помощницу.
— Да. Кажется, Пан-сок всерьез решил обеспечить меня охраной, — ровным голосом ответила Лин-на устраиваясь на диване и наливая себе ароматный напиток.
— Пан-сок знает своё дело. Все уши прожужжал мне, умоляя посмотреть кандидатов на твою охрану. После того покушения на дороге тебе нужна толковая защита.
— По мне, так лишние хлопоты, — покачала головой гостья его кабинета. — Мне вполне хватает и Гиль-у. Зачем столько помпы?
— Ты теперь моя правая рука. И я хочу знать, что ты под защитой. Гиль-у хороший малый, но он не боец. Чо Тэ-сан предложил кучу своих людей, но... — Председатель поморщился, — у шефа безопасности слишком длинные руки. Я хочу, чтобы этот человек подчинялся Дому, а не корпорации. Пан-сок уверял, что нашёл кого-то уникального.
Женщина едва заметно коснулась губами края чашки, скрывая внутреннее напряжение. Значит, Пан-сок уже успел нашептать старику о своем дружке. Хотелось надеяться, что после того хаоса, сто устроила служанка, папка этого «уникального» персонажа теперь надёжно погребена на самом дне стопки под тяжестью девяти креатур Чо Тэ-сана.
— Господин Председатель, в этом нет необходимости… — попыталась мягко возразить Лин-на, но старик лишь раздражённо отмахнулся.
Находясь во власти эмоций и гнева, которыми его только что накачала дочь, Председатель упрямо отрезал:
— Хватит. Вызовем человека немедленно.
Он встал и прошёлся к столу.
— Да хотя бы вот этого. Выглядит достойно.
Его грузная рука опустилась на стол, и он решительно взял самую первую папку из стопки. С глянцевого листа на Патриарха в упор посмотрел тяжёлый, обречённый взгляд военного Кан Тэ-хёна.
Лин-на беззвучно вздохнула. Весь её идеальный расчёт полетел насмарку из-за нелепой случайности, дрогнувшей руки прислуги и поспешной решимости Председателя.
За огромными панорамными окнами кабинета продолжал падать последний в этом сезоне, липкий зимний снег. И Лин-не показалось, что она уже видит на мокрых дорожках сада человека. Его силуэт ещё даже не прорисовался за пёстрой пеленой падающих хлопьев, а щупальца тревоги уже сжали её сердце.
Глава 1. Новый телохранитель семьи Чжин
Это был первый день его работы в семье Чжин — владельцев корпорации «Синджин Групп», крупного конгломерата, объединяющего около десятка компаний в различных отраслях экономики. Сколько именно было подразделений у этого конгломерата, Тэ-хён слабо представлял себе. Он хорошо знал только то, что господин Чжин До-джун является владельцем «Синджин Технолоджи Корпорейшн», которая сама по себе образует мощную структуру, объединяющую производства как внутри страны, так и за её пределами.
Он давно знал эту марку: ещё в армии он держал в руках приборы ночного видения «Синджин», а в доме его арендодателя тихо моргала лампочкой камера видеонаблюдения с их логотипом. Но чтобы однажды стать частью этой империи… Об этом он и не мечтал.
И всё же он здесь, в особняке основателя корпорации Председателя Чжина. Теперь он, Тэ-хён, стал частью этой гигантской организации. Неожиданно даже для самого себя.
Попасть на службу к Председателю было невероятно сложно. Каждый кандидат проходил строгую проверку. А ему повезло — за него поручился Квон Пан-сок, приятель по армейским будням. Что он сказал своим боссам — загадка. Но Тэ-хён знал одно: этот человек бросил ему спасательный круг, когда он уже не верил, что в его жизни что-то может измениться.
Его взяли быстро, закрыв глаза на прошлое, которое трудно было назвать безоблачным. Правда, пришлось два месяца выжимать из себя пот в спортзале, игнорируя смешки молодых «быков». Для них он был списанным стариком, пока на первом же спарринге не напомнил им, чему учат в спецназе.
Зато теперь в зеркале на него смотрел другой человек: плечи снова развернулись, а в глазах, ещё недавно тусклых от дешёвого спиртного, появился опасный блеск.
Контраст резал глаза. Ещё недавно он был тенью самого себя — опустившимся сторожем склада, который заливал былую офицерскую гордость дешёвым макколи. И прятал взгляд от стыда за самого себя. Видеть разочарование в глазах родителей было больнее, чем терпеть любой удар в спецназе, но тогда у него не хватало сил даже на то, чтобы просто бросить пить.
Теперь всё изменилось.
Тэ-хён снова стал тем, кем его учили быть: собранным, жёстким, готовым к действию. Пан-сок вытащил его из сточной канавы, и подвести его было бы откровенным предательством. И самоубийством по отношению к самому себе. Успех был единственным способом закрыть долги и, что важнее всего, вернуть себе право смотреть отцу и матери в глаза, не прячась за пьяным туманом.
Он стоял перед маленьким овальным зеркалом, висевшим рядом с дверью, словно молчаливый страж, охраняющий покой комнаты, и смотрел на своё отражение. Зеркало было явно маловато для его плеч, но для того, чтобы оценить себя «нового», вполне хватало.
Новая форма… да, это не военный мундир. Больше похожа на дорогой костюм из бутика в Каннаме. Тёмно-серый пиджак, галстук с едва заметными полосками и значок «Синджин» на лацкане. Тэ-хён поправил узел галстука и иронично улыбнулся своему отражению.
Когда-то Ын-ми твердила, что с его лицом ему прямая дорога в айдолы или на подиум, — поближе к глянцу и подальше от грязи. Она видела их парой на обложках. Но он уже тогда знал, что будет только военным и никем иным, и выбрал камуфляж и берцы.
Почему?
Ещё в школе, когда одноклассники мечтали о карьере в кей-поп или кресле в корпорации, он зачитывался уставами и тренировался до потемнения в глазах. Семья была против, никто не поддержал его выбор, но Тэ-хён знал: это его судьба. Армия была его хребтом, его смыслом. И когда этот хребет сломали, изгнав его со службы, мир просто перестал существовать.
Сейчас, глядя на поблёскивающую эмблему корпорации, он чувствовал лишь горькую иронию. Он снова надел форму, но это была не та форма, которой он гордился. Это был костюм для игры в «важную персону».
Теперь его профессионализм, который он ковал годами, превратился в дорогой аксессуар для чеболей. Правила стали запутаннее, а цена ошибки — выше. Внутри Тэ-хён всё ещё оплакивал того офицера, который остался по ту сторону «гражданки».
Придирчиво осмотрев себя в зеркале, он провёл рукой по волосам, смазанным гелем и аккуратно уложенным с пробором. Чёрные как смоль пряди блестели на свету. Модная «мокрая» чёлка придавала взгляду загадочности — почти как у Элвиса Пресли в молодости. Он чуть склонил голову, оценивая результат, и усмехнулся.
— Не слишком ли я хорош для этого места? — спросил он у своего отражения.
Ему хотелось драйва, рёва двигателей и неонового ритма Сеула, а этот особняк напоминал музей эпохи Чосон, только с вай-фаем. Весь этот пафос — шёлковые обои, антикварное дерево и слуги, передвигающиеся как призраки в мягких тапочках — вызывал у него зуд. Как можно создавать передовые технологии в месте, где даже воздух кажется пыльным от древности?
Тэ-хён поправил значок на лацкане. Если его взяли сюда «охранять покой», то они явно ошиблись с выбором. Покой — это не про него. По крайней мере, не сегодня. Пора было встряхнуть это сонное царство, даже если это будет стоить ему работы в первый же день.
Он не собирался стоять истуканом, как те двое у входа, чьи лица напоминали застывшие маски из театра Хахве. В нём кипел тихий бунт: он хотел быть не тенью, не аксессуаром, а кем-то, кто нарушит этот идеальный, стерильный порядок.
Всё в нём требовало бунта против неписанных правил строгого конгломерата. Офицер Кан знал, как вести войну, но сейчас он собирался устроить спектакль. Он покажет этим старикам, этим экспонатам на витрине успеха, что за их безопасностью стоит не бездушный механизм, а человек, у которого ещё остался задор. Пусть это будет игра, но играть он будет по своим правилам.
* * *
Казалось бы, прошла всего неделя с тех пор, как он впервые переступил порог поместья Санбалам и выдержал ту встречу в кабинете, которую запомнит надолго. А его жизнь уже разделилась на «до» и «после».
С тех пор как его с позором выгнали из армии, лишили наград и звания, жизнь стремительно неслась под откос, как вагонетка в тёмной шахте — без тормозов и света впереди. И если случайная встреча с Пан-соком на краю гибели вырвала его из физического небытия, то визит в этот дом вернул ему нечто большее — право снова считаться человеком. Почти чудесным образом он оказался в нарядном экспрессе, способном унести его в невообразимые дали. Вот только Тэ-хён пока ещё не понимал: пассажир он в этом поезде или всего лишь часть чужого багажа.
Там, в просторном кабинете, глядя в холодные глаза хозяев империи, он внезапно ощутил: падение прекратилось. Удар о дно оказался не смертельным, а выталкивающим. Впервые за два года в нём увидели не опустившегося неудачника, а человека, обладающего силой и достоинством. В их тяжёлых, оценивающих взглядах он, как в зеркале, разглядел отражение того Кан Тэ-хёна, которого сам похоронил под горой пустых бутылок.
В нём проснулась яростная, колючая гордость. Он заставил себя вспомнить, каково это — держать безупречную выправку не потому, что так велит устав, а потому, что ты знаешь себе цену. Он не позволит им смотреть на себя как на отброс, который можно использовать и выкинуть. Если он и будет служить, то как равный — как клинок, который стоит слишком дорого, чтобы им просто вскрывать конверты.
Тэ-хён сам до конца не верил в происходящее. Всё казалось сюрреалистичной сказкой: ещё недавно он был никем, а сегодня стоял здесь, в «святая святых» — родовом поместье семьи Чжин, куда вход обычным смертным (даже топ-менеджерам корпорации) заказан. И чувствовал себя Золушкой, которая внезапно оказалась на балу, вот только вместо хрустальных туфелек на нём была тяжёлая ответственность и форма, которую ещё предстояло научиться носить.
Вот только форма на нём… Безупречная, дорогая, статусная... но в его глазах это была ливрея. Как бы Пан-сок ни называл это «командой», Тэ-хён понимал: теперь он — элитный лакей в золоченой клетке. И эта тяжёлая ответственность, о которой все твердили, на деле была обязанностью вовремя открывать двери и молча следовать по пятам.
Гордость, проснувшаяся в кабинете Председателя, снова болезненно сжалась. Чтобы не дать этому чувству поглотить себя, Тэ-хён нацепил на лицо самую дерзкую из своих ухмылок. Если уж ему суждено носить ливрею, он будет носить её так, будто это мантия короля — или, по крайней мере, костюм супершпиона из голливудского боевика.
Его новыми «объектами» станут не боевые товарищи и не государственная граница, а люди-бренды. Те, чьи фамилии печатают в «Форбс», а лица скрывают за тонированным стеклом лимузинов. Сказочно богатые, безмерно влиятельные и оттого — патологически уязвимые.
Охранять их покой казалось Тэ-хёну сомнительной честью, почти деградацией. Он чувствовал, как его офицерская гордость корчится от осознания: теперь его жизнь — лишь разменная монета, которую бросят на кон при малейшей угрозе интересам семьи. И на этих весах его судьба весила не больше пушинки по сравнению с тяжестью золотого кошелька Чжинов.
Горько было признавать, что весь его многолетний опыт теперь служит лишь одной цели: стать дешёвой заплаткой на броне тех, кто считает себя полубогами.
Но выбора не оставалось.
Гордость — дорогая роскошь для того, кто уже однажды коснулся дна.
* * *
Как в кошмарном сне, вспоминал он тот миг, когда лопнул трос лебёдки, на котором была подвешена его люлька. В голове мелькнуло: «Всё кончено».
Он уже прощался с жизнью, представляя себе картину, как падает с семнадцатого этажа, но люлька все ещё держалась на оставшихся тросах, опасно накренившись над землей и раскачиваясь на холодном осеннем ветру. Вниз с шумом полетели вёдра и моющие средства, а он, ухватившись за уцелевший трос, повис в пустоте, не ожидая помощи.
И вдруг в рации, прикреплённой к его рабочему комбинезону, раздался голос:
— Эй, парень, держишься? Не дрейфь! Сейчас вытащим.
Голос и манера выражаться показались смутно знакомыми, но он был не в том положении, чтобы копаться в памяти. Это был не тот менеджер, что дал ему это поручение. Паниковать он не собирался, просто подумал, что это вполне закономерный конец свалившимся на него последнее время злоключениям. Жить ему давно расхотелось.
Звук второго оборвавшегося троса был словно грозный окрик со стороны Небес в ответ на его унылые размышления. Словно кто-то пригрозил ему пальцем: «Еще одна такая мысль, и я оборву все нити, связывающие тебя с жизнью!»
И тут Тэ-хён понял, что жить ему все же хочется, несмотря ни на что. Он вцепился в трос с такой силой, что даже перчатки затрещали.
Он провисел так минут десять, хотя по его внутренним часам прошла целая вечность. Где-то вдалеке завывали сирены, пробираясь сквозь все пробки загруженного под вечер города. И тут с неба — будто ангелы — спустились двое мужчин в чёрном камуфляже и экипировке для высотных работ. Быстро и чётко зацепили страховку, подтянули его вверх, на смотровую площадку, где ветер бил с ещё большей силой.
Не успел он отдышаться, как кто-то в строгом костюме хлопнул его по плечу и сказал:
— А ты в своём репертуаре, Кан.
Тэ-хён поднял глаза, узнал человека, и в этот момент ноги отказались служить ему. Он рухнул на пол, будто его подкосило.
Его оглушили смутные эмоции. Радость от спасения? Удивление от внезапной встречи с человеком из далёкого прошлого? Или стыд от того, в каком жалком положении он оказался? Он не мог разобрать, чего было больше.
Много позже они сидели под ветхим тентом уличной забегаловки, пронизанной осенним сквозняком, пили соджу с пивом и говорили о прошлом. Пан-сок не хвастался, но Тэ-хён и сам видел: у него всё хорошо. Дорогой костюм, тёплое пальто, начищенные до блеска ботинки, уверенная манера командовать — таким он не был в армии, служа офицером при штабе.
А Тэ-хёну даже нечем было заплатить за дружескую выпивку. И он напился до беспамятства за чужой счёт — то ли желая забыть пережитый ужас, то ли чтобы скрыться от самого себя.
* * *
На следующее утро он проснулся в своей квартирке на крыше дома госпожи Чой, среди облупившихся стен и затхлого воздуха. Не помнил ничего после того момента, как вызвался на подработку и очутился на семнадцатом этаже здания «Синджин Групп». Остальное казалось дурным сном.
И всё бы ничего — он привык к мутным дурным снам, — вот только прямо над ним стоял тот самый Квон Пан-сок и, словно насмехаясь, поливал его водой из чайника.
— Очнулся, наконец? Ну и вонь здесь. Не могу больше дышать. Пошли отсюда. Есть хочу.
Голова раскалывалась, руки тряслись, яркий свет резал глаза. Но голод оказался сильнее гордости. Он безвольно поплёлся за Пан-соком в ресторан дядюшки Ко.
Там оказалось, что ещё вчера, в пьяном угаре, он выложил Квон Пан-соку всю свою жизнь — всё, что наболело и не давало ему распрямиться и жить свободно. Как же было стыдно!
— Так как ты узнал, где я живу? — с настороженностью в голосе спросил Тэ-хён, с наслаждением втягивая в себя лапшу.
— Тоже мне, тайна, — усмехнулся Пан-сок, осторожно пробуя незнакомую пищу. К заведению дядюшки Ко он отнёсся с большим сомнением. Но лапша ему понравилась и через пару минут он уже заглатывал её с таким же аппетитом, как и его приятель.
— Для службы безопасности «Синджин Групп»… ничего невозможного нет… хоть человека найти… хоть информацию, — говорил он, втягивая лапшу и обжигаясь.
Потом заметил реакцию приятеля, оторвался от еды и объяснил:
— Что, только теперь понял, где ты окна мыл и в какой организации я работаю? Я тебе вчера пол вечера об этом твердил, а ты все от меня отмахивался и повторял, что работать на толстосумов никогда не будешь.
Тэ-хён переварил ответ, как будто пропустил его сквозь себя, словно фильтр, через который проходят не только слова, но и намерения.
— Сказал, значит так оно и есть, — буркнул он себе под нос. — Я лакеем никогда не был и не буду.
— Можно подумать в армии тебе прислуживать не приходилось.
— Так то в армии…
— И здесь ничем не хуже. И платят больше.
Достаточно было одного взгляда, чтобы понять — Пан-сок знает всё. То, что Тэ-хёну нечем гордиться, больше не было тайной. И это знание висело между ними, как тяжёлый комок сажи.
— Пожалел, значит, — пробормотал Тэ-хён, отворачиваясь с отвращением. — Вот не надо этого. Я тебя о жалости не просил. Спас, и на том спасибо.
Он знал, о чём думает сейчас его бывший сослуживец. Не такого Кан Тэ-хёна помнил Пан-сок по армии. Тогда тот был человеком с огнём в глазах — целеустремлённым, амбициозным, с той самой внутренней сталью, от которой даже окружение начинало верить в себя. Рядом с ним и сам Пан-сок чувствовал себя боевым офицером, а не просто штабной крысой.
Пан-сок поправил очки в дорогой чёрной оправе и снял пиджак. От горячей лапши в душном помещении стало жарко.
Тэ-хён оглянулся. В заведении дядюшки Ко его все знали. Сюда на завтрак или ужин обычно приходили только местные — сплошь трудяги и работяги в поношенных куртках и стоптанных кроссовках. Идеально отглаженная рубашка Пан-сока и его шёлковый галстук резко контрастировали с одеждой остальных, резали глаза своей чуждостью.
В очках и дорогом костюме он выглядел как офисный работник, никогда не видевший ничего грязнее исписанного листа. Но когда Пан-сок, игнорируя косые взгляды, закатал рукава белоснежной рубашки, Тэ-хён невольно отметил его жилистые руки. Да и весь он был подтянутым, спортивным — как настоящий боец.
Да, многое изменилось за эти годы. Тэ-хён оброс щетиной, потерял мышечный тонус и ясность взгляда, а Пан-сок, наоборот, стал воплощением боевого офицера — только не в форме, а в безупречном костюме. И это смущало ещё больше.
Неужели за последние годы так подкачался?!
— Жалость тут ни при чём, — спокойно ответил Пан-сок. — Ты выручишь меня, а я дам тебе возможность начать жизнь с чистого листа. Мне нужны люди. Не мальчишки с улицы, а настоящие специалисты. Тебя и учить ничему не надо — просто вернуть в форму.
— Не по адресу обратился. Я уже не тот.
Уже давно Тэ-хён жил без всяких перспектив. После того как его с позором выгнали из армии, его жизнь рухнула, как карточный домик. Он потерял любимое дело, ради которого жил. Расстался с женщиной, которую любил. Даже на время лишился свободы — по сфабрикованному делу. Он боролся, отстаивал честь и достоинство, но в итоге получил волчий билет. Армия закрыла перед ним двери, а больше он ничего не умел.
— Давай так, — предложил Пан-сок. — Ты принимаешь моё предложение. Я даю тебе месяц. За это время ты завязываешь с выпивкой, начинаешь тренировки, восстанавливаешь форму. Если через месяц не сдашь экзамен и не получишь лицензию — я сам выплачу твой долг и отпущу. Ни гроша не возьму. Но если сейчас откажешься — мы расстанемся прямо здесь навсегда. Как будто этой встречи и не было.
Тэ-хён промолчал. Возникло желание послать приятеля ко всем чертям, чтобы оставил его в покое там, где он есть — в уютном тумане беспамятства от алкоголя. Но тоска засосала под ложечкой. Неужели его жизнь вот так и закончится — оборванным тросом где-то на дешёвых подработках или в пьяном угаре.
В итоге понадобился не месяц, а целых два на восстановление.
Тэ-хён втянулся и начал получать удовольствие от того, что его тело вновь зазвенело, стало сильным и послушным. Так интенсивно он не занимался, даже готовясь к поступлению в отряд специального назначения.
Пан-сок вцепился в него, как бульдог. Он настоял на увольнении из магазина, сам погасил часть долга в счёт будущего заработка, стал регулярно навещать Тэ-хёна, требовал строго следовать графику тренировок, не позволял напиваться по выходным, поддерживал, когда у Тэ-хёна опускались руки и он не верил в то, что у него что-то получится. За это время они по-настоящему сдружились и сблизились гораздо больше, чем в армии.
