Kitabı oxu: «Кость внутри»

Глава 1

Мирра очнулась от запаха собственной крови.

Она лежала на дне оросительной канавы, и вода, которой три дня назад поливали корнеплоды, теперь была тёплой и солоноватой на вкус. Пахло ржавчиной и мокрой шерстью. Мирра попробовала пошевелить пальцами левой руки. Пять. Шевельнула правой. Два. Остальное — туда, где кости торчат из кожи как сломанные зубы.

Над канавой стоял дракон. Не тот, что в детских сказках. Не золотой, не серебряный, не говорящий загадками. Этот был серым, как старая овчина, и чешуя на брюхе висела лохмотьями — линька, не вовремя начавшаяся.

— Ты ещё живая, — сказал дракон. Не удивился. Просто констатировал.

Мирра хотела ответить, но вместо слов из горла вырвался булькающий хрип. В лёгких было что-то чужое. Может, вода. Может, осколок ребра.

— Я не нарочно, — добавил дракон. — Ты сама под ноги бросилась. У тебя ненормальная реакция на опасность.

Она помнила. Торговая площадь, выкрики торговок, корзина с вяленой рыбой, которую она несла на продажу. Потом тень, закрывшая полгорода. Потом удар — не когтями, крылом, когда дракон разворачивался в воздухе. Её отбросило на пятьдесят локтей. Вполне случайно. Как муху.

— Помоги, — выдохнула Мирра.

Дракон опустил морду к канаве. В глазах у него не было ни жестокости, ни голода. Была усталость. Такая же, как у её отца после третьей бессонной ночи на лесоповале.

Он фыркнул паром. Отвернул морду.

Мирра смотрела на него. Поняла сама.

— Научись, — сказала она.

Он смотрел на неё долго. Секунд десять, пока вода в канаве не начала булькать — вскипать от жара его дыхания.

— Держись, — сказал он и осторожно, одними зубами, подцепил её за ремень сумки. Сумка порвалась. Тогда он взял её за шкирку — как котёнка — и вытащил на сухое.

Мирра закричала. И сразу замолкла. Во рту была только глина.

Её выходила старая травница по имени Вельха. Жила она в землянке под корнями мёртвого дуба — единственного дерева в округе, которое не сожрала чешуйница. Лечила людей за еду. И за молчание.

— Ты первая, кого он не добил, — сказала Вельха, меняя повязку на руке Мирры. Два пальца. Остальное — в общую кучу. — Раньше он просто дышал — и всё. А тут… крылом.

— Он не хотел, — прошептала Мирра.

— Драконы всегда хотят. У них нет «не хотят». Они как огонь. Огонь не хочет жечь. Он просто горит.

— Откуда они вообще взялись? — спросила Мирра. — Драконы.

Вельха помолчала, помешивая что-то в глиняной миске.

— Говорят, старая кровь. Или проклятие древних магов. Кто-то называет это болезнью — началась ещё после войны, когда люди сожгли себя и землю. А кто-то говорит, что это просто… память. О том, что мы были не всегда людьми.

— А правда?

— Правда в том, — Вельха усмехнулась, — что никто не хочет знать правду. Она слишком страшная. Или слишком простая.

Вельха замолчала. Пальцы, сжатые на рукоятке ножа, побелели. — Я знала одного человека, — сказала она. Голос стал суше, чем обычно. — Хороший был. А потом перестал быть человеком. Я пыталась ему помочь. Не смогла. Он ушёл в горы. С тех пор я не знаю, жив ли. Или уже стал тем, кого не вылечить.

Мирра открыла рот, чтобы спросить, но Вельха уже отвернулась к очагу.

Вельха ушла в свою кладовую — там пахло сушёными слизнями и чем-то кислым. Мирра осталась одна.

Она опустила взгляд на ладони. Левая — целая. Правая — два пальца. Большой и указательный. Всё, что осталось от руки, которая чистила рыбу, завязывала косу, держала отца за локоть, когда он падал в припадках.

Она не плакала. Слёзы кончились ещё в канаве.

Вместо этого она спросила себя вопрос, который не задала бы неделю назад:

— А если дракон действительно не хотел? Если он — как я? Не выбирал, кем родиться?

Ответа не было. Только треск сверчка за глиняной стеной.

Через три дня Мирра уже могла сидеть. Через пять — вставать. Правая рука больше не болела. Она просто отсутствовала. Три пальца исчезли навсегда. И это отсутствие было тяжелее любой боли.

— Ты ищешь его, — сказала Вельха, не спрашивая.

— Да.

— Зачем? Месть?

— Не знаю.

— Плохо, когда не знаешь. Месть — это понятно. И прощение — понятно. А не знаю — это верёвка, на которой висят все глупости мира.

Мирра не ответила. Она вышла из землянки. Воздух здесь был влажным и липким, оседал на коже тонкой плёнкой. Пахло гниющими корнями, старой медью и цветущей тиной — запахом, который не выветривался даже после дождя. По ночам болото дышало: хлюпало, квакало, шептало камышом. Иногда казалось, что кто-то жуёт что-то вязкое — звук был похож на чавканье, но доносился из глубины, где даже светящиеся грибы не росли.

Снаружи было серое утро, и над лесом висели три дракона. Не тот, серый. Другие. Красная, синяя и чёрная — классика из дешёвых гравюр.

Они кружили над местом, где три дня назад была торговая площадь. Теперь там было пятно сажи и полтора десятка тел под рогожами.

Красная дракона (она почему-то была женского пола — Мирра чуяла это по тому, как та двигалась, плавно, почти танцуя) вдруг оторвалась от круга и полетела прямо на землянку.

— Внутрь! — крикнула Вельха из-за спины.

Мирра не сдвинулась.

Красная приземлилась в двадцати шагах. Земля вздрогнула. Чешуя лязгнула — звук, похожий на тысячу ножей, упавших в железный чан.

— Ты девочка, которую задел Серый, — сказала красная. Голос скрипучий, как несмазанная дверь. — Он велел передать… — Она запнулась. — Он вообще не умеет извиняться. Драконы не умеют. Но он сказал: «Скажи ей, что я подожду на Пепельном хребте три луны. Если она захочет… поговорить».

— Поговорить о чём?

Красная моргнула. Вертикальный зрачок сузился до нитки.

— Ты правда не боишься?

— У меня только одна рука, — сказала Мирра. — Бояться с одной рукой — слишком дорогое удовольствие. Оставлю его тем, у кого две.

Красная хотела что-то добавить, но раздумала. Взмахнула крыльями — ветер чуть не сбил Мирру с ног — и взлетела.

Вельха стояла в дверях с ножом в руке. Нож дрожал.

— Ты идиотка, — сказала травница. — Полная. Идиотка.

— Знаю, — ответила Мирра. — Собирай меня в дорогу.

Она поняла, что если не пойдёт сейчас — никогда не поймёт, зачем осталась жива.

До Пепельного хребта было восемь дней пешком. С одной целой рукой и двумя пальцами на другой — четырнадцать, потому что каждую минуту она тратила на то, чтобы не упасть.

Мирра шла одна. Вельха дала ей мешок лепёшек, флягу с водой, пучок сушёной травы от болотной лихорадки и нож. Нож она привязала к левой руке ремнём, потому что правой держать было нечем.

Первые три дня она не думала ни о чём. Просто ставила ногу за ногой. Грязь хлюпала под подошвами. Лес кончился быстро — после него пошли поля, выжженные ещё в прошлую войну. Чёрная земля, белый песок, редкие кусты, на которых ягоды были размером с ноготь и кислыми до спазма в челюстях.

На четвёртый день она наткнулась на человека.

Он сидел на перекрёстке двух высохших ручьёв и перебирал стрелы. Их было много — штук тридцать. Все разного размера, с разным оперением. Некоторые он откладывал влево, некоторые вправо, некоторые ломал пополам и выбрасывал.

— Ты к Серому идёшь? — спросил он, не поднимая головы.

— Откуда знаешь?

— Все к нему идут. В последнее время. — Он поднял голову. Лицо молодое, лет шестнадцати, но под глазами — синие круги, как у старика. Один глаз серый, другой зелёный. — Кто с ножом, кто с верёвкой, кто с пустыми руками. Я — с луком.

— Ты его убить хочешь?

— А ты?

Мирра села на песок напротив. Сучок от сухой ветки впился в бедро — она не обратила внимания.

— Я хочу спросить, почему он не добил меня.

— Глупый вопрос. — Парень разломил очередную стрелу. Та треснула с противным хрустом. — Он не добил, потому что он не дракон. Он бывший человек.

Мирра не моргнула.

— Драконы-перевёртыши — это басни для детей.

— А ты посмотри ему в глаза. У драконов зрачки вертикальные. У него — круглые. Моя бабка видела. — Парень наконец посмотрел на неё в упор. — Меня зовут Ян. Я тоже к нему иду. Он сжёг мою деревню. Три года назад. Не нарочно — у него тогда был приступ. Но мне плевать.

— А мне не плевать, — сказала Мирра. — Мне плевать на то, что не нарочно. А на то, что нарочно, — нет. Я не знаю, зачем я иду.

Ян хмыкнул. Взял одну из отложенных стрел, понюхал наконечник.

— Отравленные, — сказал он. — Хорошие. Быстро убивают.

— Ты сам их делал?

— Нет. Нашёл в старом лагере. Там ещё труп был. Без головы.

Он сказал это так же просто, как говорят о погоде. Мирра поняла: парень не философ. Он просто три года жил там, где нормальные люди не живут.

Ян встал.

— Пошли вместе. Одному на хребте делать нечего. Серый не убивает тех, кто приходит поговорить. Но бандиты вокруг хребта — убивают. За кусок хлеба. Я одного в прошлом месяце стрелой в горло.

Он показал на левую сторону груди. Там, под рваной рубахой, виднелся старый шрам — не от стрелы, от ножа.

— Дали сдачу?

— Дали. Но я живой. А он — нет.

Мирра встала следом. Культя руки чесалась под повязкой — там, где нерв обрублен, иногда казалось, что пальцы всё ещё есть. Она сжимала их в кулак. Пустоту.

— Идём, — сказала она.

На шестой день пути они увидели хребет.

Он не был похож на горы из сказок. Никаких снежных вершин, никаких зелёных склонов. Только чёрный камень, потёки застывшей лавы и дым — не в одном месте, а везде, как будто земля курила тысячу трубок сразу.

Воздух был горячим и сухим. Вельха дала траву от лихорадки не зря — у Мирры уже к полудню закружилась голова.

— Драконы любят это место, потому что здесь никто не живёт, — сказал Ян, вытирая пот со лба. — Кроме тех, кто сам уже не человек.

Они поднимались по осыпающейся тропе. Камни здесь были тёплыми даже в тени — как будто земля помнила огонь, который прошёл по ней. Воздух дрожал, и в нём пахло горячим камнем, серой и пеплом — но ко всему примешивался странный металлический привкус, от которого пересыхало во рту. Справа от них внизу текла лава — медленно, как патока, ярко-оранжевая, страшная.

— Ты боишься? — спросил Ян.

— Каждый раз, когда смотрю на огонь, — ответила Мирра. — Но если я развернусь сейчас — что я скажу своей руке? «Прости, я струсила»? У меня нет на это времени.

Ян ничего не ответил. У него было своё — что-то тяжёлое, что он нёс внутри. Мирра чувствовала это по тому, как он сжимал лук. Не как оружие. Как костыль.

На вершине хребта не было ни одного дракона. Только пепел, камни и старый колодец, из которого шёл пар. Пар из колодца пах не серой, а чем-то сладким, как переспелые фрукты — и от этого запаха кружилась голова. Говорили, что колодец был вырыт не людьми. Камни на его стенках были сложены в спираль — и если смотреть на неё слишком долго, начинало казаться, что она вращается. Мирра отвела взгляд и почувствовала, как земля под ногами качнулась.

— Не смотри, — сказал Ян. — Это место не для долгих взглядов.

— Он внизу, — сказал Ян, кивая на колодец. — Драконы спят в тепле. А здесь теплее всего — под землёй.

Мирра подошла к краю. Внизу было темно, но в глубине мерцал красный свет.

— Я спускаюсь первая, — сказала она.

— Нет, — ответил Ян.

— У тебя две руки. Ты сможешь держаться за верёвку и стрелять одновременно. У меня — одна целая и два пальца на другой. Если я упаду — потеряю меньше.

Ян хотел возразить, но не нашёл слов. Мирра права. Увечность — это не только боль. Это ещё и странная свобода: ты уже сломан, поэтому бояться падать глупо.

Она взяла верёвку, которую Ян достал из своего мешка — откуда у него верёвка, она не спросила — и начала спуск.

Камень царапал спину. Пар обжигал лицо. С каждым метром воздух становился плотнее, тяжелее, как кисель.

На глубине трёх человеческих ростов она увидела его.

Серый дракон спал, свернувшись клубком, на плоском камне посреди подземного озера. Не лава — обычная вода, но горячая, почти кипящая. Чешуя его тускло светилась в темноте. Вода пахла серой и старой медью.

В пещере казалось, что время застыло. Капли падали с потолка, но Мирра замечала: они замирают в воздухе на мгновение, прежде чем упасть. Как будто здесь время дышало по-другому — медленно, тяжело, как старик, который не торопится. Она смотрела на одну каплю, и та висела в воздухе целую минуту, прежде чем коснуться воды.

Мирра спрыгнула с верёвки. Шагнула в воду. Та обожгла ноги сквозь обмотки.

— Проснись, — сказала она громко.

Дракон не шелохнулся.

— Я сказала — проснись!

Она ударила его по чешуе культёй руки — теми двумя пальцами, что остались. Позвоночник свело, как перед падением с высоты. Но дракон дёрнулся. Поднял голову. Круглые зрачки расширились, привыкая к темноте, и сфокусировались на ней.

— Ты пришла, — сказал он. Голос — низкий, человеческий, только чуть-чуть с хрипом. — Я не думал, что ты придёшь.

— Зачем ты меня позвал?

Дракон долго молчал. Так долго, что Мирра уже хотела повторить вопрос. Но он заговорил сам:

— Потому что ты первая, кого я не убил. Я хотел понять — почему.

— И понял?

— Нет. — Дракон опустил голову на камень. Пар из ноздрей пошёл гуще. — Поэтому я позвал тебя. Может, ты знаешь.

Мирра стояла по щиколотку в кипятке, смотрела в круглые человеческие глаза на драконьей морде и вдруг поняла одну вещь.

Они оба калеки. Он — телом (крыло короче, она заметила только сейчас). Она — правой рукой. И это было одно и то же.

— Я не знаю, — сказала она честно. — Но я останусь здесь. На три луны, как ты сказал. Будем вместе не знать.

Сверху, из колодца, донёсся голос Яна:

— Вы там живы?

Мирра посмотрела на дракона.

— Ещё один, — сказала она. — Он хочет тебя убить.

— Я знаю, — ответил дракон. — Я чувствую запах ненависти. Он насквозь пропах ею. Как чесноком.

— Ты позволишь ему спуститься?

— Позволю, — сказал дракон. — Я не убиваю тех, кто приходит поговорить. Даже если они приходят с луком.

Мирра кивнула. Крикнула вверх:

— Спускайся, Ян! Только лук оставь наверху.

Тишина. Потом шорох верёвки.

Ян спускался медленно, неловко. Когда его ноги коснулись воды, он замер.

— Ты, — сказал он, глядя на дракона. — Ты помнишь деревню у Кривого ручья?

— Помню, — тихо ответил дракон.

— У меня там мать сгорела.

— Я знаю. Я нёс её тело в лес. Закопал под берёзой. Я нёс её. Она была лёгкой. Пальцы — длинные. Я запомнил.

Ян смотрел на дракона. Лицо бледное — не от боли, от того, что он знал то, о чём молчал годами. — Она называла тебя по-другому, — сказал он. Голос низкий, ровный, почти чужой. — Не Серый. По имени. Я слышал это ночью, когда она думала, что я сплю. Ты — тот, кто ушёл в горы и не вернулся. Она ждала тебя. Ты не пришёл. А потом ты сжёг деревню. И она умерла.

Он замолчал. Голос дрожал, но слёз не было. — Я не прощу тебя, — сказал он. — Не только за то, что ты убил её. А за то, что она любила тебя больше, чем отца. Это я не могу простить.

Мирра обняла его одной рукой — левой, целой. Прижала к себе.

— Не надо, — прошептала она. — Не надо его убивать. Убей сначала себя — того, кто три года носил эту тяжесть. А потом смотри — нужна ли тебе его смерть.

Ян молчал. Только всхлипывал, как ребёнок.

А дракон смотрел на них обоими своими круглыми глазами и не дышал. Впервые за много лет он не знал, что делать с живыми людьми, которые не кричали и не убегали.

Глава 2

Ян плакал долго. Мирра не убирала левую руку с его плеча. Вода в озере была горячей — не кипяток, но так, что через час начинаешь привыкать, а через два забываешь, что бывает холодно.

Дракон молчал. Он лёг на камень, вытянув шею, и круглые глаза его следили за каждым движением Яна — не как хищник за добычей. Как старый пёс.

— Сколько тебе лет? — спросила Мирра, когда Ян затих.

— Не считал, — ответил дракон. — Когда стал драконом — сбился. Может, двести. Может, триста.

— А человеком?

— Человеком я прожил девятнадцать лет. Имени своего не помню. Серым меня драконы назвали. За цвет.

— А твоё человеческое имя?

Дракон закрыл глаза. Чешуя на морде дрогнула — так дрожит кожа, когда человек пытается вспомнить забытое слово.

— На «К» начиналось, — сказал он наконец. — Кажется. Или на «Г». Я не помню лица матери. Не помню, как пахнет дождь, когда ты в доме, а не под открытым небом. Я вообще ничего не помню, кроме боли. И того дня, когда… превратился.

— Расскажи, — попросила Мирра.

Ян поднял голову. Глаза красные, опухшие.

— Зачем тебе? — спросил он хрипло. — Сказки слушать?

— Нет, — сказала Мирра. — Правду слушать. Разница есть.

Дракон открыл глаза. Посмотрел на неё долго, тяжело.

— Меня звали… — он замер. Челюсти сжались так, что скрипнули. — Не могу. Язык не поворачивается. Слишком давно.

— Тогда назовём тебя Кость, — сказала Мирра. — Потому что внутри тебя осталось что-то человеческое. Кость. Маленькая, но твёрдая.

— Кость, — повторил дракон. — Хорошо. Кость — это честно.

Ян отвернулся.

— Мне плевать, как его зовут, — сказал он в стену. — Он убил мою мать.

— Он сказал — похоронил, — ответила Мирра. — Это не одно и то же.

— А ты откуда знаешь? Может, врёт.

— Зачем ему врать? — Мирра показала свою правую руку — два пальца, культя. — Он мог меня добить. Не добил. Врёшь — добивают. Правду говорят — оставляют жить.

Ян не нашёлся что ответить.

Тогда заговорил Кость:

— Мальчик. Я не прошу прощения. Прощение — это когда тебя прощают. А я прошу… — он запнулся. — Я не знаю, чего я прошу. Посидеть рядом. Посмотреть на меня. Не убегать.

— Я не буду с тобой сидеть, — сказал Ян. — Я пришёл тебя убить.

— Тогда убей, — сказал Кость. — Лук наверху. Стрелы отравленные. Поднимись, возьми, спустись и выстрели мне в глаз. Я не шелохнусь.

Ян встал по колено в воде. Посмотрел наверх, где чернел колодец и виднелся крошечный круг неба.

— Не могу, — сказал он после долгой паузы. — Потому что тогда я должен буду закопать тебя. А я не умею копать. И не хочу учиться.

Мирра усмехнулась. Невесело. По-своему.

— Вот и познакомились, — сказала она. — Калека, убийца без убийства и дракон без имени. Хорошая компания для сказки.

— В сказках всё заканчивается хорошо, — сказал Кость.

— А мы не в сказке, — ответила Мирра. — Мы в подземелье. И у нас три луны, чтобы понять, что делать дальше.

Прошла первая луна.

Мирра вела счёт ночам по тому, как менялся свет сверху. Полная луна, убывающая, тонкий серп. В подземелье не было дня и ночи — только красное свечение откуда-то из-под камня.

Ян поднимался на поверхность за припасами раз в три дня. Спускался с мешком сушёного мяса и лепёшек. Однажды принёс чистые повязки для культи Мирры. Позже Горан признался: это он посылал еду. Он узнал о них от людей, которые видели двоих путников на дороге и рассказали, что они связаны с Вельхой, которая когда-то спасла его дочь от лихорадки много лет назад. Он был должен ей — но не успел отдать долг при её жизни. Поэтому он помогал им.

В пещере было тихо. Мирра не слышала воды, но видела, как капли падают с потолка. Кость лежал на камне, высунув язык — длинный, раздвоенный на конце. Он пытался поймать одну каплю, но каждый раз промахивался. Чешуя на его морде дёргалась.

— У дракона язык не для метания, — сказал он раздражённо. — Он для сжигания.

Мирра не услышала — но увидела, как он дёрнулся, и улыбнулась. Ян, сидевший в углу, фыркнул:

— Позор стаи.

Кость посмотрел на него с достоинством:

— Я не стая. Я один. И я хочу пить.

— Почему один? — спросил Ян. — Ты же говорил — есть другие драконы.

Кость помолчал. Чешуя на его брюхе звякнула, когда он перевернулся на другой бок.

— У меня круглые глаза, — сказал он. — Я не такой, как они. Они боятся, что я вспомню, как быть человеком — и захочу их убить. Или что я напомню им то, что они забыли.

— Что именно?

— Что они тоже когда-то были людьми, — сказал Кость. — Или могли бы стать.

— Я помню, как пахнет хлеб, — добавил он тихо. — Не драконья еда — человеческий хлеб. И я хотел бы съесть его ещё раз.

Мирра и Ян молчали. Капли падали с потолка. На стенах пещеры, там, где камень был особенно гладким, виднелись глубокие царапины — не когтей, а зубов. Кто-то огромный точил их о камень, снова и снова, годами. Мирра провела по ним пальцами — борозды были гладкими, как отполированные.

— Здесь кто-то ждал, — сказал Ян. — Долго.

Мирра наткнулась на неё случайно — маленькую, почти незаметную в трещине между камнями. Старую медную монету, почти стёртую временем, с изображением человеческой руки, сжимающей драконье копьё. Она подняла её.