Kitabı oxu: «Леди Изумрудного замка»

Глава 1

Лето выдалось на удивление добрым — не слишком жарким, но достаточно тёплым, с редкими, но своевременными дождями, которые не заливали поля, а питали их ровно настолько, чтобы всходы пошли в рост дружно и равномерно. Дожди приходили по ночам, словно кто-то невидимый поливал землю из огромного сита, а к утру небо прояснялось, и солнце бережно обсушивало листья, не давая им загнить. Я часто выходила на край поля, смотрела, как колосья наливаются тяжестью, и чувствовала, как внутри поднимается спокойная гордость. Я проводила ладонью по верхушкам ещё зелёных стеблей, чувствуя их упругость и шелковистую шершавость, вдыхала горьковатый запах созревающего зерна и считала дни до жатвы. То, что ещё год назад казалось невозможным — засеять землю, вырастить урожай, увидеть, как зелень покрывает склоны, — теперь было реальностью.

Однажды утром я сидела на крыльце, наслаждаясь прохладой перед наступающим зноем, когда ко мне подошёл Томас. Солнце только-только поднялось над зубчатыми кронами сосен, и по траве ещё стелился густой белый туман, который таял на глазах, открывая мокрые от росы камни у крыльца. Томас был в рубахе, с закатанными до локтей рукавами, которые обнажали загорелые жилистые предплечья, и в руках держал шапку, которую обычно снимал при разговоре со мной. На его сапогах блестели капли воды — значит, он обошёл поля с самого рассвета, пока трава ещё не просохла. Он остановился, чуть наклонил голову, и я заметила, как на его лбу блестит тонкая полоска пота, смешанная с утренней росой.

Он заговорил:

— Госпожа, доброе утро. Я хотел бы сказать вам о посевах. Я обошел все поля и огороды, и могу сказать точно — урожай будет хорошим. Озимые пережили зиму без потерь, яровые взошли почти все, даже на тех участках, где мы сомневались. На южном склоне, помните, мы боялись, что земля слишком камениста, — так там колосья стоят стеной, выше пояса. Если погода не подведёт, к осени мы соберём больше, чем в прошлом году. Намного больше. Я прикинул по числу снопов — если вязать так же туго, как учил мой отец, то на гумне у нас будет не меньше трёхсот копен, а это вдвое против прошлого года.

Я улыбнулась, чувствуя, как от его слов становится теплее на душе. Я перевела взгляд на его руки, сжимающие шапку, — пальцы были крепкими, с тёмными въевшимися полосками земли под ногтями, и я подумала, что такие руки не солгут.

— Это хорошая новость, Томас. Значит, мы сможем не только прокормить себя, но и что-то отложить на зиму? — переспросила я, хотя уже знала ответ, но хотела услышать его снова, чтобы укрепиться в этой радости.

— Да, госпожа. Я прикинул в уме — даже если часть урожая уйдёт на оброк и на семена для следующего года, у нас останется достаточно, чтобы пережить зиму без голода. Я посчитал по мешкам: если молоть зерно бережно, не теряя колосков, и сушить его в проветриваемом амбаре, то на каждого человека в замке и в деревне выйдет по полной мере ржаного хлеба до самого апреля. Конечно, до полного изобилия нам ещё далеко, но этот год будет не таким голодным, как предыдущий. Крестьяне тоже будут сыты, если не случится чего-то непредвиденного. Я уже велел старосте проверить все закрома внизу — там сухо, мыши не заводились, так что зерно ляжет надёжно.

Он помолчал, и я заметила, как он перевел взгляд на лес, темнеющий вдалеке, где за полосой ольшаника начинались густые дубравы, полные кабанов и тетеревов.

— Томас, — сказала я, — даже если урожай будет хорошим, я всё равно хочу, чтобы крестьяне знали: осенью они смогут бить дичь в лесах и ловить рыбу в озёрах. Пусть пользуются этим, как и в прошлом году. Но с тем же условием — часть они приносят в замок. Пусть приносят каждую пятницу к закату, чтобы я видела, сколько и чего принесли, и записывала в свою книгу. Это будет наша подушка безопасности на зиму. Никогда не знаешь, что случится, и лучше иметь запас. Поэтому я хочу, чтобы к первому снегу у нас в погребах висели окорока, стояли бочки с соленьями и короба с сушёной рыбой, и тогда никакая непогода нам будет не страшна.

Томас кивнул, и на его лице появилось то выражение облегчения, которое я видела уже не раз. Он переложил шапку из одной руки в другую, вытер тыльной стороной ладони лоб и чуть расслабил плечи, словно сбросил с них груз, который нёс с самого утра.

— Я скажу им, госпожа. Они будут рады. Многие уже начали поговаривать о том, что дичи в лесах в этом году много, а рыба в озёрах хорошо ловится. Я сам видел, как на прошлой неделе у мельничного омута плотва шла так густо, что мальчишки черпали её сачками, а в чащобе за дальним болотом следы кабана попадались чаще, чем заячьи петли. Но они ждут вашего разрешения, потому что боятся, что без него даже не возьмут удочку — помнят ещё, как при старом хозяине за самовольную охоту секли на конюшне.

— Скажи им, что я разрешаю, — ответила я. — Пусть охотятся и ловят, но с умом. Пусть не выбивают всё подчистую, оставляют зверя на развод. Особенно косуль и молодняк кабанов — пусть берут только старых секачей и больных, а молодых отпускают, чтобы на будущий год нам не остаться без добычи. И пусть приносят долю на кухню — Грета уже знает, как принимать и как сохранять. Я вчера говорила с ней, она проветрила коптильню, перебрала бочки для засолки и приготовила новые вязанки можжевеловых веток для копчения, так что места и соли у нас хватит.

Томас чуть улыбнулся — снова та редкая, сдержанная улыбка, которую я успела полюбить. Уголки его губ дрогнули, а в глазах мелькнул тёплый свет, будто я сказала ему что-то личное, а не просто хозяйское распоряжение.

— Я всё передам, госпожа. Они будут благодарны. Многие уже начали переживать, что запасов может не хватить, но если мы дадим им возможность добыть мясо и рыбу, они переживут зиму спокойнее. А для нас это будет дополнительный запас, который пригодится в любом случае. Я уже прикинул, что если каждый двор принесёт хотя бы по две тушки зайца и по ведру рыбы в месяц, к декабрю у нас на леднике сложится запас на три месяца вперёд.

Он задержался на мгновение, словно хотел добавить что-то ещё, и тихо сказал, чуть наклонив голову и глядя мне прямо в глаза, но не настойчиво, а скорее доверчиво:

— Госпожа, я хочу сказать вам, что за этот год вы сделали больше, чем Артур Горский за десять лет. Он редко думал о людях, а вы — думаете. Помните, он даже не знал, как зовут его собственного садовника, а вы каждое утро справляетесь о здоровье старухи Марты, которая уже не работает, но живёт у пруда. И они это видят. Поэтому они работают лучше, и поэтому они остаются. Вы создали место, где люди могут жить, а не выживать.

Я почувствовала, как к горлу подступил тёплый ком. Я не ждала от него таких слов, и они были для меня дороже любых похвал. Я опустила глаза на свои руки, сжатые на коленях, и заметила, что костяшки побелели от напряжения, но внутри разливалась такая тихая радость, какой я не знала с прошлой осени.

— Спасибо, Томас, — сказала я тихо, и голос мой чуть дрогнул, но я постаралась, чтобы он не заметил этой слабости.

Мы немного помолчали. Я слышала, как в траве у крыльца стрекочут кузнечики, как где-то за конюшней звенит колодезный ворот — кто-то уже начал дневную работу. Томас стоял неподвижно, только переминался с ноги на ногу, и я видела, как он мнёт пальцами край своей шапки, размышляя о чём-то.

— Госпожа, у меня есть одна мысль, — начал Томас, переминаясь с ноги на ногу и наконец решившись поднять на меня взгляд. Он кашлянул в кулак и поправил ворот рубахи, словно собирался с духом. — Я давно хотел её высказать, но всё ждал подходящего момента. Осень уже близко, и я думаю, что нам стоит попробовать пригласить купцов на ярмарку прямо сюда, на земли замка. Я заметил, что проезжие торговцы всё чаще останавливаются у нашего колодца, расспрашивают о зерне и мёде, и если мы дадим им место для шатров и обещаем защиту от разбойников, они привезут товары — ткани, соль, железные наконечники для сох, а может, и посуду.

Я посмотрела на него с интересом. Ярмарка в округе замка — это звучало неожиданно, но разумно. Я обвела взглядом горизонт, представила, как на той самой поляне заколышутся пёстрые полотнища палаток, как запахнет смолой и пряностями, и в груди шевельнулось что-то похожее на предвкушение.

— Расскажи подробнее, — сказала я, жестом предлагая ему сесть на ступеньку крыльца. Я отодвинулась чуть в сторону, освобождая место на тёплом дереве, и сложила руки на коленях, готовая слушать внимательно и не перебивая.

Томас сел, положив шапку на колени. Он опустился на ступеньку с лёгким скрипом, вытянул ноги в сапогах, по которым всё ещё ползли тонкие струйки утренней влаги, и принялся теребить пальцами край шапки, разглаживая потёртый шов.

— В прошлые годы купцы неохотно ездили к нам, потому что дороги были разбитые, и добираться было трудно. Я помню, как два года назад один суконщик из города застрял в грязи у самого поворота на мост и просидел там полдня, пока мы не вытянули его лошадей. Но теперь, когда мы привели дорогу в порядок, это стало возможным. Теперь даже тяжёлая телега с товаром проедет без труда, и возница не будет браниться на каждом ухабе. Я мог бы разослать вести в город и в соседние поместья, чтобы купцы знали, что в начале осени мы ждём их здесь. Я пошлю гонцов. Купцы приехали бы с товарами, припасами. А наши крестьяне могли бы продать излишки — рыбу, дичь, может быть, шкуры и шерсть. Я уже приметил, что у многих в амбарах скопились вороха овчины и пуха, которые лежат без дела, а на ярмарке за них можно выменять хороший нож или чугунный котёл.

Я задумалась, прикидывая в уме. Я мысленно представила ряды телег, услышала гомон и мычание скота, почувствовала запах свежей сдобы и дёгтя. Это действительно могло стать выгодным для всех. Крестьяне получили бы возможность заработать или обменять свои товары, замок — пополнить запасы на зиму. А купцы, в свою очередь, привезли бы то, чего у нас нет: ткани, инструменты, соль, специи, возможно, даже книги или свечи. Я вспомнила, что в кладовой почти вышел воск, а свечи из сала коптят и чадят, и подумала, что неплохо бы заказать купцам несколько ящиков настоящих восковых свечей.

— Но для этого надо подготовить место, — сказала я. — Где будем проводить ярмарку? На площади перед замком? Или ближе к деревне? На площади тесно — там едва разворачиваются три телеги, а перед воротами вечно толкутся овцы и дети, так что боязно, что товар затопчут.

— Я думал о поле за конюшней, госпожа, — ответил Томас. Он чуть повернулся ко мне и показал рукой в сторону, где за стенами замка начиналась широкая равнина, поросшая низкой травой. — Там ровная земля, и она достаточно большая, чтобы разместить несколько телег и прилавков. Я вчера обмерил её шагами — от старой ивы до межевого камня выходит около сорока саженей в ширину и больше пятидесяти в длину, так что места хватит и для двадцати шатров, и для загона для скота, и для детской карусели, если кто-то из бродячих затейников приедет. Слуги помогут нам поставить столы, натянуть навесы на случай дождя. Я уже присмотрел в сарае несколько длинных жердей и старые холсты, которые можно проварить и использовать вместо тента. Если приедет много народа, можно разбить палатки для тех, кто захочет переночевать. Я думаю, что купцы из дальних сёл не захотят возвращаться затемно, особенно если дорога через лес, так что мы выделим им место у южной стены, там ветер тише и есть колодец поблизости.

Я кивнула, чувствуя, как идея начинает обретать форму. Я даже провела пальцем по колену, словно чертила план, прикидывая, куда поставить бочки с мёдом, а куда — скамьи для старейшин. Мысль о том, что через месяц здесь может закипеть жизнь, наполнила меня лёгким волнением, и я невольно улыбнулась Томасу, глядя на его сосредоточенное лицо.

— Хорошо. Тогда организуй это. Пригласи купцов из города и из соседних земель. Пусть приезжают с товарами — мы купим у них всё, что нам понадобится к зиме. Муку, крупу, соль, мёд, масло, ткани, свечи, посуду, инструменты. Я особенно хочу найти хорошие ножи для кухни и новые лемехи для плугов — наши уже стёрлись о камни на южном поле. Если у них будет хорошая цена — будем брать с запасом, чтобы к весне не бегать по соседям с пустыми руками.

Томас одобрительно кивнул. Он приподнял шапку, чтобы поправить волосы на затылке, и на его губах снова мелькнула та тёплая, одобрительная улыбка, которую я хорошо знала.

— Я знаю нескольких купцов, которые уже интересовались, нельзя ли будет приехать с товарами в ваши земли. Они слышали о том, что замок оживает, и им интересно. Торговец Эрфим из города, который возит железо, сам заговаривал со мной месяц назад, когда я покупал там гвозди для починки ворот, и ещё купец Ганс — он торгует сушёными травами и целебными кореньями, его я видел на весенней ярмарке. Я напишу им письма, а заодно разошлю вести по деревням, чтобы и крестьяне готовили свои товары к продаже. Я велю старосте объявить на сходе, чтобы каждый двор перебрал свои припасы и решил, что он хочет выставить — кто рыбу вяленую, кто овечью шерсть, кто мочёные яблоки или грибы сухие, а то и живого гуся.

Я улыбнулась. Ещё один шаг к тому, чтобы замок стал центром жизни, а не просто изолированным старым строением на холме. Я бросила взгляд на массивные стены, увитые плющом, на покосившуюся сторожевую башню, которую мы ещё не чинили, и подумала, что совсем скоро здесь будет шумно, многолюдно и пахнуть не только сыростью камня, но и свежим хлебом, и чужеземными пряностями. Ярмарка могла не только принести пользу, но и укрепить связи с соседями и торговцами, а ещё — показать всем, что замок больше не пустует, что здесь есть хозяйка, которая знает, что делает.

— Сделай это, Томас. Мы проведём ярмарку в начале осени, сразу после сбора урожая, пока ещё тепло и дороги сухие. Я выделю тебе деньги на организацию — на столы, навесы, на еду для купцов, если кто-то захочет остаться на ночлег. Возьми из моей шкатулки в малой горнице кошель с медью и серебром — он лежит в верхнем ящике, под ключом, там должно хватить на доски, холсты и гвозди. И если понадобится мёд для угощения — скажи Грете, она достанет из погреба прошлогоднюю липовую кадку.

Томас поднялся, снова надел шапку и слегка поклонился. Он поправил пояс на рубахе, отряхнул с коленей сухие травинки и посмотрел на меня с той серьёзной признательностью, которая не требовала слов.

— Всё сделаю, госпожа. Не беспокойтесь. Я подготовлю всё, как надо. И купцы приедут, и крестьяне придут. Будет у нас своя ярмарка. Я уже вижу, как за конюшней ставят прилавки, и как дети бегают между телегами с леденцами на палочках.

Он ушёл, а я осталась сидеть на крыльце, глядя на летний вечер, который медленно переходил в сумерки. Я слушала, как затихают птицы, как в деревне за холмом начинают лаять собаки, и чувствовала на коже свежий ветер с озера — он приносил запах влажной травы и тишины. Я перевела взгляд на небо, где уже зажигались первые звёзды, и вдруг поняла, что устала, но устала тем сладким, добрым утомлением, которое бывает только после того, как день прожит не зря.

Ярмарка. Ещё одно дело, которое я не планировала год назад, но которое теперь казалось естественным и правильным. Замок начинал жить полной жизнью, и я с нетерпением ждала осени — времени сбора урожая и первых торговых встреч.

Глава 2

Как только Томас получил моё согласие, он взялся за дело с той основательной неторопливостью, которая отличала все его начинания. Он не суетился, не метался, а спокойно обдумывал каждый шаг, словно раскладывал пасьянс из брёвен и верёвок, прикидывая, что за чем пойдёт. В течение нескольких дней он разослал письма в город и в соседние поместья, написал купцам, с которыми мы уже имели дело, и даже отправил весточку в столицу — через торговца, который иногда заезжал к нам за рыбой. Я сама видела, как он корпел над черновиками за кухонным столом при свече, макая гусиное перо в чернильницу и выводя буквы с той же тщательностью, с какой крестьянин выравнивает борозду — чтобы ни одна строка не была кривой, ни одно слово не обмануло ожиданий. Ответы пришли быстро: большинство купцов выразили готовность приехать, некоторые просили уточнить дату и место, другие сразу спрашивали, можно ли будет оставить товары на ночь, третьи интересовались, есть ли у нас корм для их лошадей и безопасно ли оставлять телеги без охраны.

Пока шла переписка, Томас занялся подготовкой места. Он выбрал ровное поле за конюшней — оно было достаточно большим, чтобы разместить до десяти телег и несколько прилавков. С утра до вечера он ходил там с колышками и верёвкой, отмеряя шаги, прикидывая, где встанут возы с солью, а где — шатры с сукнами, и то и дело справлялся у деревенского кузнеца, достаточно ли широка земля для разворота тяжёлых повозок. Слуги помогли ему скосить высокую траву — косари вышли с самого рассвета, и к полудню поле лежало ровным зелёным ковром, — убрать камни, которые могли сломать колёса, и выровнять землю, чтобы ни одна лужа не задержалась после возможного дождя. По краям поля Томас велел вбить деревянные колья и натянуть верёвки, чтобы обозначить границы ярмарочной площади — он сам проверял каждую натяжку, дёргал за верёвку и поправлял колья, чтобы ни одна линия не провисала. В центре он поставил несколько длинных столов из грубо сколоченных досок — на них должны были раскладывать товары приехавшие купцы; доски он велел остругать, чтобы не оставить заноз в пальцах у торговцев и покупателей, и даже протёр их тряпкой, смоченной в масле, чтобы дерево блестело и не набухало от сырости.

Грета, узнав о ярмарке, тоже включилась в подготовку. Она запаслась мукой и маслом, чтобы печь хлеб и пироги для продажи на месте — я видела, как она перебирала мешки в кладовой, отмеряла на весах муку и щупала пальцами масло, проверяя, не прогоркло ли оно. Она договорилась с несколькими крестьянками, чтобы те сварили мёд, засолили рыбу и завялили мясо — всё это можно будет продать или обменять на нужные вещи. Я заставала её на кухне за пересчётом глиняных горшков и деревянных лотков: она раскладывала их стопками, прикидывая, сколько понадобится посуды для угощения, и ворчала на себя, если ей казалось, что чего-то не хватает. Я видела, как она хлопочет у печи, и её спокойная деловитость передавалась всем остальным — даже конюх, обычно угрюмый и молчаливый, взялся чистить уздечки и смазывать дёгтем колёса телег, чтобы в день ярмарки всё блестело и не скрипело.

Лина тоже помогала: она переписывала списки товаров, которые мы собирались предложить на ярмарке, и составляла перечень того, что нужно было купить. Я иногда заходила в её комнату и видела, как она сидит с пером в руках, склонившись над бумагами, и аккуратно выводит столбики цифр. На её столе лежали листки с ровными графами: слева — «на продажу» (сухофрукты, шерсть, копчёные окорока, солодовый корень), справа — «к покупке» (иглы, стальные ножницы, воск, перец, новые кожаные ремни для упряжи). Она часто задумчиво грызла кончик пера и пересчитывала колонки по нескольку раз, чтобы ни одна мелочь не была упущена, и я слышала, как она бормочет себе под нос цифры. В такие моменты я чувствовала, что приготовления идут не просто гладко, а как-то по-домашнему ладно, будто каждая мелочь сама вставала на своё место, подчиняясь общему, почти музыкальному ритму.

— Госпожа, — сказала она однажды, поднимая на меня глаза и поправляя выбившуюся из косы прядь светлых волос, — я посчитала, что нам нужно закупить к зиме. Она провела пальцем по строчкам, исписанным мелким, но ровным почерком, и принялась перечислять, не заглядывая в бумагу, словно держала всё в голове: — Мука, крупы, соль, масло, свечи, мыло, ткани на одежду для челяди, немного гвоздей и верёвок, и ещё одна кузнечная сталь для Томаса. Я записала всё в три столбца: обязательно, желательно и если останутся деньги. В столбце «обязательно» у меня соль и свечи, потому что без них не обойтись, а в «желательно» — перец и сушёный имбирь, для праздничных блюд, если купцы привезут.

Я заглянула в её записи и с удивлением увидела, как чётко она всё организовала. Каждая строка была подчёркнута, цифры стояли ровными столбиками, а на полях она карандашом приписала примерную цену за фунт и вес каждого мешка. В ней просыпался настоящий управляющий — я была права, что взяла её к себе. Её пальцы, испачканные чернилами, лежали на бумаге с той уверенностью, с какой опытный плотник держит рубанок, и я вдруг поймала себя на мысли, что без неё я бы запуталась в этих цифрах к вечеру.

За неделю до назначенного дня Томас объехал соседние деревни и лично поговорил с крестьянами. Он садился на свою гнедую лошадь ещё затемно и возвращался уже затемно, с хрустом отряхивая с сапогов дорожную пыль; я слышала, как он поил коня у колодца и негромко беседовал с мужиками у ворот. Он сказал им, чтобы они приносили на ярмарку всё, что у них есть лишнего: вяленую рыбу, сушёные грибы, шкуры, шерсть, яйца, мёд, молодую птицу. Он даже заезжал к лесным бортникам, которые живут в трёх верстах за болотом, и договорился с ними о трёх бочонках дикого мёда — того самого, тёмного и густого, как янтарь. Крестьяне охотно кивали — многие уже знали о ярмарке от соседей и готовили свои товары. Я видела, как у крыльца одной из изб старуха развешивала на верёвке пучки сушёного зверобоя и мяты, а у другой крестьянки в сенях стояли кадки с квашеной капустой, которую она собиралась выставить на продажу.

В день перед ярмаркой на поле уже стояли навесы из грубой ткани — Томас и двое помощников натянули их на жердях, чтобы защитить прилавки от дождя или палящего солнца. Я вышла посмотреть на подготовку и почувствовала, как волнение поднимается в груди. Я провела рукой по гладким доскам столов, которые он остругал накануне, проверила натяжку холщовых пологов — они шуршали на ветру, но стояли крепко, как паруса на мачте. Завтра здесь будут люди, торговля, жизнь. Ещё год назад это поле было пустым, покрытым бурьяном, а теперь оно готовилось стать центром оживления. Я даже заметила, что Томас воткнул по краям несколько молодых берёзовых веток, как делают на деревенских праздниках, чтобы место выглядело наряднее и радостнее.

Я вернулась в замок и написала короткое письмо Томасу, которое передала через Грету: "Завтра с утра пусть слуги вынесут столы и прилавки. Грета пусть приготовит угощение для гостей. Я буду на месте к полудню. Ты справился отлично, Томас. Спасибо тебе". Я вложила в конверт сухой кленовый лист, который нашла на подоконнике, просто так, от души, чтобы он знал, что я вижу и ценю все его действия.

Ночь прошла спокойно, но я не спала долго, глядя в тёмное окно. Я слышала, как ветер шевелит ветви старого дуба за стеной, как где-то в конюшне фыркает лошадь и как тихо перекликаются ночные птицы. Я перебирала в памяти все приготовления, проверяла мысленно каждый узел и каждую доску, и в груди у меня теплилось ровное, как огонёк в ночнике, чувство, что всё сделано правильно. Завтрашний день должен был стать важной вехой в жизни замка. Я повернулась на бок, подоткнула одеяло и закрыла глаза, представляя, как над полем за конюшней поднимается утреннее солнце, освещая первые телеги с товарами.

На рассвете, когда солнце только начало золотить верхушки деревьев, а по траве ещё стелился низкий белый туман, таявший от каждого луча, вдали послышался стук колёс. Сначала глухой и редкий, потом всё более отчётливый и частый — по дороге, уже сухой и ровной после весеннего ремонта, одна за другой двигались телеги и кареты. Я стояла у окна в кабинете, прижав ладонь к холодному стеклу, и видела, как первые купцы прибывали, как их лошади, отряхивая гривы, останавливались у ворот, а воздух вокруг замка начинал наполняться оживлением — слышались окрики возниц, лёгкое ржание, стук копыт о деревянный мост и звон сбруи.

Томас был уже на месте. Я видела его фигуру в светлой рубахе — он снова закатал рукава, — он ходил между въезжающими, взмахом руки указывал им места для стоянки, помогал распрягать лошадей, подхватывал тяжёлые тюки и сам оттаскивал их под навесы, не дожидаясь помощников. Вскоре поле за конюшней стало напоминать разноцветный лагерь: парусиновые навесы разного цвета — серые, бежевые, полосатые, кое-где ярко-красные, — деревянные столы, раскладные стулья и скамьи, которые Томас сбил накануне. Купцы выгружали свои товары, раскладывали их на прилавках, и вскочивший ярмарочный шум — голоса, смех, звон металла, перекличка, стук молотков, которыми сбивали подставки, — поплыл над полем, смешиваясь с запахами свежей соломы, дёгтя и овса.

Я спустилась вниз и вышла на ярмарку, когда первые товары уже были разложены и солнце поднялось выше, освещая каждый прилавок тёплым, прозрачным светом. У самого входа, под большим полотняным навесом, стояла телега торговца тканями. Он, пожилой мужчина с усталым, но добрым лицом, в потёртом кожаном переднике и с серебряной серьгой в ухе, развернул передо мной рулоны грубого сукна, тонкого льна и шерсти, переливающейся в утреннем солнце. Я заметила, как его пальцы, мозолистые и натруженные, бережно касаются ткани — явно человек, который знает цену каждому своему полотну.

— Ваше сиятельство! — приветствовал он меня, чуть поклонившись и прижав руку к груди. — Для вас я припас особый отрез — тёмно-синий бархат. Я взял его на ярмарке в столице, такой цвет теперь в моде у знатных дам. Таких цветов больше ни у кого нет. Прошу, посмотрите.

Он ловко развернул край ткани, и солнечный свет заиграл на ворсе глубоким, насыщенным отливом, похожим на вечернее небо перед грозой. Я провела рукой по ткани — она была мягкой и приятной на ощупь, ворс ложился под пальцами ровно и тяжело, обещая хорошее платье, но цена за такой отрез наверняка была бы равна целому возу овса. Я покачала головой с улыбкой:

— Бархат я пока не могу себе позволить, но вот это серое сукно — для челяди и для рабочих — возьму. Оно плотное, не вытянется после стирки и согреет зимой. И немного льна для скатертей и полотенец — вон тот, помельче, что полегче, потому что на кухне нам нужна тонкая ткань, а не мешковина. Сколько за рулон?

Мы быстро сошлись в цене — он сбавил немного, когда я заказала сразу три рулона, и я передала деньги Томасу, который как раз подошёл с поясом, полным мелочи, чтобы он заплатил и убрал покупку в повозку, которую мы специально оставили у края поля. Томас отсчитал монеты на широкой ладони, проверил каждую на вес, и только после этого вручил их купцу, а сам бережно скатал рулоны, перевязал их бечёвкой и отнёс к нашей телеге, прикрыв сверху холстом от пыли.

Рядом с тканями расложил свой товар торговец солью и пряностями. Его прилавок был уставлен плетёными корзинами с крупными сероватыми кристаллами соли, которые поблёскивали на солнце как мелкий лёд, кувшинами с оливковым и льняным маслом — тёмными и золотистыми, мешочками с красным жгучим перцем, ярким шафраном, что оставлял на пальцах жёлтый след, и сушёными травами, связанными в аккуратные пучки: розмарин, чабрец, лавровый лист и что-то незнакомое, с терпким анисовым запахом. Запах разносился на несколько шагов — пряный, тёплый, напоминающий о дальних странах, о жарком солнце и морских ветрах. Я купила у него три мешка соли — крупной, для засолки мяса и рыбы, — немного перца, чтобы разнообразить зимнюю еду, и пучок сушёного тимьяна, о котором просила Грета, потому что она говорила, что это лучшее средство для начинки в утку и для целебного чая от кашля.

Дальше расположился оружейник — небогатый, но с виду мастеровой, с руками, покрытыми сетью мелких шрамов и ожогов, что выдавало долгую работу у горна. Он привёз несколько готовых топоров с рукоятями из ясеня — гладкими, будто отполированными ладонями, — охотничьи ножи с кожаными рукоятями, заточенные до острого блеска, и даже пару старых, но исправных пистолетов с потускневшими, но чищенными стволами. У его прилавка уже толпились крестьяне, рассматривая инструменты, переворачивая ножи в руках и пробуя лезвие на ноготь, и я слышала, как он нахваливал свои товары густым басом, стучал по лезвию костяшкой пальца, чтобы показать звонкую упругость стали, и договаривался о цене с каждым отдельно, называя разные суммы в зависимости от того, смотрит ли перед собой батрак или зажиточный хозяин.

Мой взгляд перехватил торговец свечами и хозяйственной утварью: восковые и сальные свечи — одни тугие и жёлтые, другие белые, с ровными фитилями, — глиняные горшки разных размеров, с широкими носиками и крышками, железные сковороды с длинными рукоятками, крюки для мяса, подвесные светильники из тёмной бронзы и даже несколько медных тазов, которые так хорошо отдраивать до зеркального блеска. Он был спокоен и деловит, не кричал, не зазывал, а просто перебирал свои горшки с неторопливым достоинством, и я купила у него несколько десятков свечей — понадобятся для долгих зимних вечеров, когда за окном будет выть метель, а в кабинете останется только светильник и стопка бумаг.

Ярмарка ширилась с каждым часом. На поле прибывали всё новые повозки — скрипели колёса, ржали лошади, мальчишки бегали с ведёрками воды для скота. Некоторые купцы приехали издалека и собирались остаться на все три дня — они ставили палатки рядом со своими телегами, разводили небольшие костры, готовили еду в котелках, и над полем плыл запах дыма и похлёбки. Другие, из ближних деревень, приезжали налегке, с одним-двумя товарами, и собирались уехать к вечеру, привязав лошадей к жердям вдоль дороги и торопливо переговариваясь с покупателями, чтобы успеть до темноты вернуться домой.

Крестьяне потянулись к прилавкам, принося с собой вяленую рыбу — тугую и жёлтую, как кора, — свежие шкуры кроликов и лисиц, мёд в глиняных кувшинах, яйца в берестяных коробах, корзины с лесными ягодами — черникой и брусникой, которые ещё не совсем отошли от летнего сока. Я видела, как они менялись и торговались, прикидывая на ладони и товар, и деньги, и слышала смех и оживлённые голоса, которые сплетались в общий гул, похожий на пчелиный рой. Некоторые женщины принесли домотканое полотно — тонкое, с серебристым отливом от тщательно вычесанного льна, и домотканые коврики с простыми, но тёплыми узорами из красных и синих нитей, и я заметила, что они быстро нашли покупателей, потому что уже через час их корзины опустели, а в руках у торговок появились монеты.

Я подошла к одному из краёв ярмарки, где обосновался купец, торговавший книгами. Он сидел на низкой скамеечке в тени старой берёзы, рядом с ним лежали открытые фолианты, а на разостланном платке были разложены стопки переплётов — кожаных, потёртых, с выцветшими корешками и заложенными страницами. У него было всего несколько десятков томов — в основном старые издания, с пожелтевшей бумагой и готическим шрифтом, но один из них привлёк моё внимание: книга о травах и лекарственных растениях, с потёртым переплётом и множеством рисунков, где каждая веточка и корешок были выведены с такой тщательностью, будто художник хотел, чтобы их можно было узнать даже в темноте. Я взяла её в руки, перелистала страницы, вдыхая запах старой бумаги и сушёных листьев, которые когда-то были заложены между страниц, и заплатила, не торгуясь, потому что знала: такие книги не продаются за деньги, их можно только успеть заметить и взять, пока кто-то другой не перехватил. Это будет подарок для Юлиуса и для Лины, которая всё чаще заглядывала в его записи, перерисовывая схемы и делая пометки на полях, и я уже представила, как они оба склонятся над этой книгой холодным вечером, рассматривая рисунки цветущего зверобоя и корня валерианы.

К полудню ярмарка загудела по-настоящему. Гул голосов нарастал, как летний гром вдалеке, и уже нельзя было разобрать отдельных слов — всё сливалось в единую живую волну, в которой слышались и весёлый смех, и яростный торг, и тонкий перезвон монет, падающих на деревянные столешницы. Местные и приезжие крестьяне толпились у прилавков, налегая локтями на столы и разглядывая товары, купцы звонко пересчитывали монеты, загибая пальцы и то и дело пробуя серебро на зуб, в воздухе витал запах жареного мяса и свежего хлеба — Грета и её помощницы поставили в стороне походную печь, сложенную из кирпичей прямо на земле, и торговали горячими пирожками с капустой, луком и творогом, которые расходились мгновенно, как только их снимали с противня.

Я села на траву у края поля, подобрав юбки и положив руки на колени, глядя на это пёстрое зрелище. Мимо меня проходили крестьянки с корзинами, раздобревшие после удачной продажи, ребятишки с леденцами на палочках, старик с деревянными ложками, нанизанными на бечеву, и я вдруг заметила, что улыбаюсь просто так, без причины. Ещё год назад здесь была пустота — сломанные телеги, заросшие бурьяном лошадиные стойла, ржавые колёса, утонувшие в высокой траве. А теперь это поле жило своей полной, шумной жизнью, и каждый звук, каждый запах, каждая тень от навеса казались мне живыми и настоящими. И я чувствовала, что эта ярмарка — не просто базар, а что-то большее: знак того, что замок снова стал частью мира, что он не изолирован, а открыт для людей, для торговли, для новостей и для будущего, которое мы строили по кирпичику каждый день.

К вечеру большинство местных разъехались по домам. Я видела, как они сворачивали свои узелки, закидывали их на плечи или на спины лошадей, как махали нам на прощание и постепенно исчезали в сумерках, унося с собой купленное и обменянное. Купцы, приехавшие издалека, остались ночевать в своих палатках — огни их костров уже зажигались один за другим, и над полем поплыл дымок с запахом каши и конского пота. Томас организовал стражу — несколько крепких мужчин из деревни с дубинками и фонарями дежурили у товаров всю ночь, обходя ряды прилавков и перекликаясь друг с другом низкими голосами. Я зашла на кухню, где Грета усталая, но довольная, с закатанными рукавами и запёкшейся мукой на щеке, налила мне горячего чая из трав, который заварила с утра.

— Госпожа, — сказала она, присаживаясь на табурет и вытирая лоб передником, — сегодня продали почти всё, что я испекла. И крестьяне довольны, и купцы тоже. Я не думала, что пирожки пойдут так бойко — к обеду пришлось замешивать еще, и даже на утро осталось всего с десяток штук, и те я уже оставила для стражи. Это хорошая ярмарка.

— Да, Грета, — ответила я, отпивая глоток и чувствуя, как горячая жидкость разливается по телу, снимая усталость дня, — это только начало.

Я стояла у окна, прижав ладонь к прохладному стеклу, глядя на огоньки костров, мерцающие на ночном поле, на тени, которые двигались между палатками, на фонарь Томаса, мелькающий у крайнего прилавка. Ярмарка будет длиться ещё два дня, и я была уверена, что она принесёт нашему замку не только товары, но и новые знакомства, и слухи, и вести из соседних земель, и уверенность в том, что мы движемся в правильном направлении — не назад, в запустение, а вперёд, к той жизни, о которой я мечтала в самые тёмные ночи прошлой зимы.

Глава 3

Ярмарка длилась три дня. Три дня поле за конюшней гудело, как пчелиный улей: звон монет, скрип телег, голоса торгующихся крестьян, смех детей, запах жареного мяса и свежего хлеба, и ещё особый, трудноуловимый дух праздника, который пропитал каждую травинку, каждую доску прилавка и каждую складку навеса. К концу третьего дня, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в густые оранжево-розовые тона, ярмарочная площадь стала потихоньку пустеть. Купцы сворачивали свои навесы, укладывали оставшиеся товары в телеги, пересчитывали выручку, то и дело позвякивая кошелями и перешёптываясь друг с другом о ценах и удачных сделках. Крестьяне, нагруженные покупками — кто мешком крупы, кто новым топором, кто отрезом льняного полотна, — разъезжались по домам, оставляя после себя примятую траву, следы колёс, обронённые соломинки и лёгкий запах дыма от костров, которые догорали у палаток.

Я стояла у ворот замка, прислонившись плечом к тёплому ещё камню, и смотрела, как последняя телега медленно выезжает на дорогу, увозя купца с его товарами — старика в потёртой шляпе, который всё утро торговался за каждый гвоздь, а теперь сидел на облучке с довольным лицом и помахивал мне на прощание рукой. На поле остались только Томас, несколько слуг, которые собирали пустые ящики и сбитые стулья, и Грета, которая подходила к столам, собирая остатки угощений — несколько остывших пирожков, кусок сыра, перевязанный тряпицей, и почти пустой кувшин с квасом. В воздухе чувствовалась усталость, но та особая, приятная усталость, которая бывает после хорошо выполненной работы: ноги гудели, спина ныла, но на душе было легко и чисто, как в поле после дождя.

Я подошла к Томасу, который стоял у одного из столов с тетрадью в руках, что-то подсчитывая и шевеля губами. Он сдвинул шапку на затылок, и я увидела на его лбу след от её края — красную полоску, которую он даже не замечал. Рядом с ним лежала его шапка, и он то и дело чиркал коротким огрызком карандаша по бумаге, сверяя столбцы цифр.

— Ну что, Томас? — спросила я. — Как прошла ярмарка?

Он поднял на меня глаза, и я увидела в них ту самую довольную искорку, которая появлялась, когда он был уверен в успехе. Он даже приосанился, поправил ворот рубахи и чуть склонил голову набок, словно собирался доложить о победе.

— Отлично, госпожа. Лучше, чем я ожидал. Купцы распродали почти всё, что привезли. Торговец тканями уехал с пустыми телегами, даже тот дорогой бархат, который он показывал вам в первый день, — купили его соседи из соседнего поместья, взяли сразу два отреза, на платья своим дочерям. Оружейник продал все свои топоры и ножи, осталась пара пистолетов, но и на них уже есть покупатель — деревенский староста из-за леса прислал своего сына с задатком, сказал, что заберёт их завтра утром. Торговец солью и пряностями тоже доволен — говорят, у него почти ничего не осталось, а он привозил с запасом на две недели торга; я сам видел, как он пересчитывал пустые корзины и улыбался в усы.

Он сделал паузу, облизнул пересохшие губы и перевернул страницу в своей тетради, шурша бумагой, на которой я заметила несколько жирных пятен от масла — видимо, он записывал прямо за обедом.

— Крестьяне тоже довольны. Многие продали то, что не могли использовать сами: вяленую рыбу, шкуры, шерсть, сушёные грибы. Я видел, как одна семья выручила целых два серебряных за прошлогоднюю шерсть — они собираются купить на эти деньги новую телегу, потому что старая уже развалилась, и на зиму им нужно будет возить дрова. Другие обменяли мёд на соль и крупу, поменяли лишние овчины на иголки и нитки, а один старик выменял новый нож на вязанку берёзовых дров, которые он привёз с собой. Все уезжали с полными корзинами и довольными лицами, и я не слышал ни одной жалобы — только благодарности и добрые обещания вернуться на следующую ярмарку.

Я кивнула. Это было именно то, чего я хотела: чтобы люди не просто привозили товары, но и могли получать то, что им нужно, и чтобы каждый уходил отсюда с чувством, что день прожит не зря. Я перевела взгляд на пустеющее поле, где уже начинали собираться сумерки, и подумала, что этот вечер — самый тихий и самый тёплый за последние три дня.

— А что насчёт нашего замка? — спросила я, опускаясь на скамью рядом с ним и чувствуя, как усталые ноги с благодарностью принимают отдых. — Что мы прикупили?

Томас перевернул ещё одну страницу в своей тетради, нашёл нужный столбец и провёл пальцем по строкам, ровным и твёрдым, как межевая борозда, после чего начал зачитывать, иногда вскидывая на меня глаза, чтобы убедиться, что я слушаю:

— Ткани: серое сукно для челяди — пять рулонов, добротное, плотное, я проверял на просвет — ни одной дыры; лён для постельного белья и скатертей — три рулона, мягкий, хорошо отбелённый, не колючий; тонкая шерсть для тёплых вещей — два мотка, из них можно связать и шапки, и шарфы к холодам. Соль — три мешка, это с запасом до следующего лета, я уже прикинул, что даже если мы будем солить рыбу и мясо каждый месяц, хватит до июня. Перец, шафран, сушёные травы — несколько пучков каждого, Грета сама выбирала, сказала, что эти — самые свежие, не прошлогодние. Свечи восковые — двадцать штук, для тёмных вечеров в кабинете и в часовне, сальные — целый ящик, пять десятков, должно хватить до весны, если расходовать по одной на вечер, не жалея. Глиняная посуда: горшки, миски, кувшины — около двадцати штук, разного размера, с глазурью и без, я сам проверил, чтобы ни одна не треснула, и уложил в солому для сохранности. И ещё, — он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались тёплые морщинки, — я купил те новые железные крюки для кухни, о которых просила Грета. Она уже весь вечер ходит счастливая, вешает на них свои кастрюли и приговаривает, что теперь у неё порядок, как в лучших трактирах.

Я улыбнулась в ответ, представляя, как Грета суетится у печи с этими крюками, как она протирает их тряпкой и проверяет, крепко ли держатся.

— А книги? Я видела, что торговец книгами к концу дня почти всё распродал. Что-то осталось? — спросила я, вспомнив пустой платок и стопку переплётов, которые разбирали нарасхват.

— Я взял для вас одну, госпожа, — сказал Томас, и в голосе его послышалась лёгкая лукавство, почти как у мальчишки, прячущего подарок за спиной. Он чуть приподнял брови и сделал короткую паузу, будто смакуя момент. — Она лежит в вашем кабинете, на столе, справа от чернильницы. Это книга о садоводстве, с рисунками и советами по посадкам — как черенковать яблони, как ухаживать за смородиной, когда прививать розы. Я подумал, что она вам пригодится, раз уж мы начали высаживать деревья вокруг замка, и те саженцы, что вы привезли весной, нуждаются в хорошем совете, чтобы пережить первую зиму.

Я почувствовала, как тёплый ком поднимается к горлу, и на мгновение потеряла дар речи. Я не ждала от Томаса такой заботы — не просто хозяйственной, а личной, как будто он знал, что я хочу тихо и без суеты прочитать что-то о земле, к которой мы оба привязаны.

— Спасибо, Томас. Это очень приятный сюрприз, — сказала я тихо, и голос мой чуть дрогнул, но я постаралась улыбнуться, чтобы он не подумал, что я растрогана до слёз.

Он слегка поклонился, поправил шапку, которая так и осталась лежать на столе, и добавил, возвращаясь к делу — его голос снова стал ровным и деловым, как у управляющего, подводящего итоги:

— Всего мы потратили на закупки для замка около пяти золотых. Это меньше, чем я предполагал, потому что несколько купцов сделали нам скидку за то, что мы брали оптом и договорились о поставках на будущий год. Мы купили с запасом почти всё, что нужно, но осталась небольшая сумма — около полутора золотых, — я её сохранил для непредвиденных расходов, положил в ту самую шкатулку в малой горнице, что вы дали мне в первый день. А крестьяне продали своих товаров примерно на три золотых, если считать всё вместе — и рыбу, и шкуры, и мёд, и птицу. И большинство из них теперь при деньгах — они смогут купить зимнюю одежду и подлатать свои дома, если это нужно, а некоторые уже прикидывают, что к весне купят новую лошадь или починят крышу, которая прохудилась в прошлом году.

— И купцы довольны? — переспросила я, глядя на Томаса поверх его тетради, и машинально поправила край плаща, накинутого на плечи от вечерней прохлады.

— Очень, госпожа. Торговец тканями сказал, что в следующем году приедет ещё с большим запасом — он даже записал в свою книжечку, какие цвета и сорта раскупали лучше всего, чтобы осенью заказать их у своих поставщиков. Оружейник спросил, не будет ли у нас на продажу старого оружия — он слышал о вашей коллекции от кого-то из слуг и надеется, что вы когда-нибудь решите продать что-то из неё, особенно старые кинжалы, которые лежат в сундуке в оружейной. А торговец книгами уже пообещал привезти больше изданий, потому что увидел, что у вас есть интерес к чтению, и даже записал названия нескольких книг, которые, по его словам, должны вам понравиться, — о путешествиях и древних замках. Похоже, они все хотят вернуться на следующую ярмарку, и некоторые уже спрашивали, можно ли заранее забронировать места у конюшни, чтобы стоять поближе к входу.

Я посмотрела на поле, где уже никого не было — лишь ветер шевелил обронённую солому и пустые корзины, оставленные у потухших костров, — и подумала о том, как изменилась жизнь за этот год. Год назад здесь были только грязь и запустение, ржавые колёса, утонувшие в бурьяне, и тишина, которая давила на уши. А теперь — торговый день, который принёс выгоду всем: и купцам, и крестьянам, и нашему замку, и я чувствовала, как эта общая выгода скрепляет нас чем-то большим, чем просто сделка.

— Мы сделали это, Томас, — сказала я тихо, почти шёпотом, и голос мой прозвучал мягко, как касание ткани. — Мы провели первую ярмарку. И, судя по всему, она станет доброй традицией, которую будут ждать, и к которой будут готовиться заранее, как к празднику.

Он кивнул, и я увидела, как на его обычно сдержанном лице мелькнула гордость — не хвастливая, не громкая, а тихая и глубокая, как корни старого дерева. Он чуть приподнял подбородок, и в глазах его отразились последние отблески заката.

— Да, госпожа. Это хорошее начало. И я думаю, что через год у нас будет ещё больше гостей и ещё больше товаров, потому что молва разойдётся по соседним землям, и купцы из дальних городов тоже захотят приехать, когда узнают, что здесь есть надёжный приём и честная торговля.

Мы постояли ещё немного, глядя на пустеющее поле, где уже начали зажигаться первые звёзды, и я чувствовала, как вечерний воздух остывает на лице и руках, принося с собой запах скошенной травы и догоревшего угля. Затем я пошла в замок, оставив Томаса собирать последние ящики и свёртывать верёвки. Вечер был тихим — только сверчки стрекотали в траве да где-то в деревне лаяла собака, — и в комнатах пахло свечами и сушёными травами, которые Грета развесила у печи.

Я зашла в кабинет и нашла на столе ту книгу, о которой говорил Томас. Она лежала аккуратно, ровно посередине, чуть сдвинув чернильницу в сторону, и на её простом, но прочном переплёте из тёмной кожи был нарисован дуб с распростёртыми ветвями — корявый, мощный, с густой кроной, похожей на облако. Я провела пальцами по его корешку, чувствуя шершавую поверхность, открыла её и начала перелистывать страницы, где тонко выписанные буквы перемежались с аккуратными гравюрами яблоневых веток, смородиновых кустов и диких роз, — и поняла, что этот вечер, с его усталостью и тихой радостью, я запомню надолго.

Глава 4

Осень вступала в свои права, и вместе с ней приходили новые заботы. Небо становилось ниже и серее, по утрам на траве лежал густой иней, который таял только к полудню, а ветер с реки тянул сыростью и запахом прелых листьев. Урожай был собран, и зерно, которое мы с таким трудом вырастили, лежало в мешках в кладовых — я сама проверяла каждый узел, чтобы мыши не пробрались, и каждую неделю поднимала крышки сундуков, вдыхая сухой, хлебный запах. Но молоть его было негде — старая мельница, которая стояла у реки на краю наших земель, почти развалилась. Я помнила, как Томас говорил о ней ещё весной, когда мы только начинали приводить в порядок поля, но тогда было не до неё — посевная, дороги, ремонт домов, да и зерно ещё не созрело. Теперь же вопрос стал острым: если мы не сможем перемолоть зерно, то муки на зиму не будет, а без муки не будет ни хлеба, ни пирогов, ни каши, и все наши труды по выращиванию урожая окажутся напрасными.

Я решила, что пора заняться этим серьёзно. Однажды утром, когда туман ещё не рассеялся над рекой, я позвала Томаса, и мы пошли к мельнице, чтобы оценить её состояние. Я накинула тёплый плащ поверх платья и сунула руки в карманы, потому что воздух был холодным и колючим, а Томас шёл рядом с длинной палкой, которой отводил мокрые ветки с тропы. Дорога вдоль реки была влажной, но твёрдой, и мы шли не спеша, обсуждая дела — я рассказывала ему о том, сколько зерна удалось собрать, а он кивал и прикидывал в уме, сколько мешков муки можно было бы получить, если мельница работала.

Мельница стояла на холме, окружённая старыми ивами, чьи ветви клонились к самой воде, с обвалившейся черепицей на крыше, которая лежала на земле осколками красной глины, и покосившимся колесом, которое почти не касалось воды — только нижние лопасти цепляли поверхность реки, поднимая мелкие брызги. Я обошла её вокруг, ступая по мокрой траве, заглянула внутрь через провалившуюся дверь — там было темно и сыро, пахло гнилым деревом и застоявшейся водой, плесенью и мокрым мхом. Жернова, главная часть мельницы, были целы — два тяжёлых каменных круга лежали один на другом, и я провела рукой по их поверхности, чувствуя глубокие бороздки, выточенные за десятилетия работы, — но деревянный механизм, приводящий их в движение, почти сгнил: шестерни рассыпались в труху, валы прогнили, и только железные ободья ещё держались, покрытые толстым слоем ржавчины.

Мы вернулись в замок, и я пригласила Томаса в кабинет. Я зажгла свечу на столе, хотя за окном ещё было светло, и опустилась в своё кресло, а Томас сел напротив, положив шапку на колени и вытянув ноги в сапогах, на которых ещё не высохла утренняя роса. Мы сели друг напротив друга, и я начала разговор, придвинув к себе лист бумаги, чтобы записывать цифры.

— Томас, ты видел мельницу. Что скажешь? Можно ли её восстановить, или проще построить новую?

Томас задумался, почесал подбородок — его пальцы прошлись по щетине, и он несколько раз моргнул, глядя в окно, где за стеклом качались ветви старого дуба. Он вздохнул, словно собирался с силами для долгого ответа, и проговорил медленно, тщательно выбирая слова:

— Восстановить можно, госпожа. Но это будет почти как построить новую. Старый фундамент ещё крепкий — он каменный, ему лет сто, но он держится, я проверил углы, там нет трещин и перекосов. Крышу надо перекрывать полностью, колесо менять — текущее сгнило в ступице и треснуло на двух лопастях, — механизмы — тоже, там половина шестерён не подлежит ремонту. Из того, что осталось, можно использовать только жернова и, возможно, некоторые железные детали, если они не проржавели до конца — я видел пару болтов и осей, которые ещё можно отчистить, но это мелочи.

— А если строить новую? — спросила я, обмакнув перо в чернила и приготовившись записывать. — Где лучше поставить и сколько это будет стоить?

Томас на мгновение закрыл глаза, словно прикидывая в уме, — его веки плотно сомкнулись, а губы чуть шевелились, будто он пересчитывал доски, брёвна и дни пути для подвод. Он сидел неподвижно, только пальцы левой руки слегка постукивали по колену, отбивая невидимый ритм расчётов.

— Новая мельница будет дороже, но она прослужит дольше. Если поставить её выше по течению, примерно в полуверсте от старой, там место ровное, и вода быстрее — русло уже, и перепад высоты больше, так что мельница будет работать лучше даже в маловодные сезоны, когда внизу река мелеет до колена. Древесина — у нас есть своя, после вырубки мы немного оставили на хозяйственные нужды, я присмотрел несколько десятков хороших сосновых брёвен в сухом сарае, они вылежались два года и не повело. Камень для фундамента можно привезти из карьера, что за городом, — я знаю подводчика, он берёт недорого, если загружать полный воз. Я думаю, новая мельница обойдётся примерно в двадцать золотых, если не считать нашей рабочей силы. Восстановление старой — может быть, в пятнадцать, но тогда мы будем постоянно что-то чинить: каждую весну латать колесо, каждую осень менять прогнившие доски, и через пять лет она снова потребует больших вложений, а к тому времени и фундамент может поплыть, потому что он уже держится на честном слове.

Я молчала, обдумывая его слова. Я смотрела на его спокойное лицо и видела, что он не торопит меня, не давит, а просто ждёт, пока я взвешу все за и против. Двадцать золотых — это было почти всё, что у меня оставалось после летних трат, почти вся моя казна, которую я копила на чёрный день. Но новая мельница означала, что мы сможем молоть зерно не только для себя, но и для соседей — крестьяне из окрестных деревень будут приезжать к нам со своим зерном, платить за помол, а это принесёт доход, и со временем двадцать золотых вернутся сторицей. К тому же, она будет надёжнее и прослужит долго, может быть, даже моим внукам, если им суждено здесь жить.

— А сколько времени займёт постройка новой? — спросила я, отрывая взгляд от окна и переводя его на Томаса.

— Если начать сейчас, пока не ударили морозы, и если найти хороших мастеров — я знаю двух плотников в соседнем селе, они работали у старого мельника и знают все тонкости, — может, около трёх недель. Нужно будет заложить фундамент, дать ему отстояться дня три, потом возвести стены, установить колесо и механизмы, а после — подогнать жернова и проверить, как крутится вал. Это не быстро, но можно успеть до зимы, если не будет сильных дождей, потому что глина для кладки размокает, и работать становится трудно.

Я вздохнула, глядя в окно на желтеющую траву, на пригорок, где уже начали опадать листья с берёз, и подумала о том, как много всего мы успели за это лето, и как много ещё предстоит сделать до первого снега.

— Я думаю, Томас, что новая мельница — это правильный шаг. Мы вложим деньги сейчас, но они окупятся. И у нас будет уверенность, что мельница не развалится через пару лет и что мы не останемся без муки в самую стужу, когда река замёрзнет и подвоз зерна станет невозможен.

Томас кивнул, и я заметила, как его лицо стало чуть спокойнее — исчезла та лёгкая напряжённость, которая держалась в уголках губ, пока он ждал моего решения. Он даже позволил себе короткую, едва заметную улыбку.

— Я согласен, госпожа. Новая мельница — это хорошее вложение. Я найду мастеров и закажу материалы. Завтра же утром поеду в соседнее село, поговорю с плотниками и договорюсь о камне. Если повезёт, через три недели у нас будет своя работающая мельница, и мы сможем смолоть первый мешок к началу ноября

— Тогда действуй, — сказала я, чувствуя, как внутри разливается решимость. — Я выделю тебе двадцать золотых. Пусть это будет наш главный осенний проект, и пусть первая мука с новой мельницы пойдёт на хлеб для всех, кто помогал нам этот год.

Он поднялся, взял деньги, которые я отсчитала, пересчитал их ещё раз на ладони — привычным движением, которое говорило о многолетней осторожности — и уже у двери обернулся, положив руку на деревянный косяк.

— Госпожа, я сделаю всё, чтобы она работала до зимы. Зерно не должно лежать без дела. — Он вышел, и я слышала, как его шаги затихают в коридоре, а потом на лестнице, ведущей во двор.

А я осталась сидеть у окна, поджав под себя ноги, глядя на реку, которая серебрилась в лучах осеннего солнца, пробивающихся сквозь редкие облака. Вода блестела, как расплавленное олово, и по её поверхности медленно плыли жёлтые листья, срываемые ветром с ив. Мельница. Ещё одна часть головоломки, которую мы собирали по кусочкам, чтобы сделать этот замок и эти земли по-настоящему живыми. Я улыбнулась своим мыслям и взяла книгу о садоводстве — ту, что Томас привёз с ярмарки. Я провела пальцами по корешку, открыла её на закладке, где был рисунок яблони с распростёртыми ветвями, и принялась перелистывать страницы, вдыхая запах старой бумаги и типографской краски.

Строительство новой мельницы стало главным делом последних недель. По утрам воздух стал по-настоящему холодным, и на траве подолгу лежала изморозь, хрустящая под ногами, а к вечеру с реки тянуло таким сырым туманом, что огни в деревне казались размытыми жёлтыми пятнами. Томас нашёл мастеров в городе — троих плотников и одного каменщика, которые взялись за работу и обещали управиться до первого снега. Они приехали с телегами, гружёными инструментами, и сразу же разбили лагерь у старой ивы — поставили палатку, развели костёр, и уже на следующее утро застучали топоры.

Я часто выходила на берег реки, где кипела работа, закутавшись в тёплый плащ и стоя поодаль, чтобы не мешать мастерам. Мастера заложили фундамент из серого камня, который привезли из карьера за городом — три тяжёлые подводы, каждая гружёная под завязку, и каменщик сам принимал каждый воз, проверяя качество камня и отбраковывая те блоки, что крошились или имели трещины. Он был ровным и прочным — я видела, как каменщик тщательно подгонял каждый блок, проверяя уровень и плотность кладки, как он то и дело отступал на шаг, прищуривался, оценивая ровность стен, и кивал сам себе, когда всё было правильно. Стены поднимались медленно, но уверенно, и через неделю уже можно было угадать очертания будущей мельницы — прямоугольное основание с выступами для колеса и дверным проёмом, обращённым к реке. Плотники тем временем пилили доски, строгали балки и собирали деревянный каркас для верхней части здания, где будут стоять жернова и механизмы, — я слышала, как визжат пилы и стучат молотки, и этот звук смешивался с шумом реки, создавая ровный, деловой гул. Колесо, которое должно было вращаться от воды, лежало на берегу, прислонённое к старому вязу, — огромное, выше человеческого роста, с дубовыми лопастями, ещё не установленное, но уже готовое, и я провела рукой по его тёплому, пахнущему смолой дереву, удивляясь тому, как много труда было вложено в каждую спицу и каждую скобу.

Каждое утро Томас приезжал на место стройки верхом на своей гнедой кобыле или пешком, если лошадь была нужна для других дел, — проверял работу, обсуждал с мастерами детали: где поставить лоток для зерна, как лучше закрепить вал, на какой высоте сделать окна для света, — заказывал недостающие материалы: гвозди, железные пластины, дёготь для пропитки колеса. Я видела, как он относится к этому делу с той же основательностью, что и ко всем остальным, — он проверял каждый шов, пробовал на прочность каждую доску, даже сам взял в руки рубанок, когда один из плотников приболел, и это внушало мне спокойствие, потому что я знала: то, что проходит через руки Томаса, не развалится на следующий год.

Параллельно с мельницей крестьяне заканчивали сбор урожая. Поля опустели, и теперь на них остались только стерня, колючая и сухая, и редкие стога сена, которые крестьяне сложили для зимнего корма скоту — высокие, округлые, покрытые сверху старыми рогожами, чтобы дожди не промочили сено до самой сердцевины. На огородах уже выкопали картофель и репу, собрали капусту и морковь, и в подвалах деревень появились новые запасы — я знала об этом, потому что иногда сама заглядывала в деревню, когда проходила мимо, и видела, как женщины закладывают в погреба мешки с корнеплодами и вешают пучки сушёных трав под потолок. Я слышала от Томаса, что урожай в этом году был хорошим — не таким, как в самые богатые годы, но достаточным, чтобы люди не голодали зимой, и чтобы осталось немного зерна для продажи или обмена на следующую весну.

Однако крестьяне не забывали и о старом разрешении на охоту и рыболовство. Осенью дичь в лесах была жирной и вкусной — зайцы нагуляли плотный, тёплый мех и мясо, лось стоял на жиру, а куропатки, кормившиеся на обмолоченных полях, стали на редкость мясистыми, — и я знала, что многие семьи уже начали заготавливать мясо на зиму, уходя в лес с рассветом и возвращаясь с полными сумками. Однажды утром, когда я проходила мимо кухни, вдыхая запах свежего хлеба, который только что вынули из печи, я увидела, как Грета принимает от двух крестьян связку зайцев — штук пять, перевязанных за задние лапы бечёвкой, — и несколько куропаток с ещё тёплыми, опущенными крыльями.

Крестьяне были в домотканых куртках, пропахших дымом и лесной прелью, на их сапогах блестела утренняя роса, и они поклонились Грете с той почтительной сдержанностью, которая свойственна людям, знающим своё место. Грета кивнула им, окинула добычу хозяйским взглядом, провела пальцем по тушкам, проверяя свежесть, и велела отнести всё в кладовую, где их уже ждали железные крюки, вбитые в потолочную балку, и большая кадка с крупной солью, заготовленная ещё с лета.

— Грета, — сказала я, подходя к ней и останавливаясь у порога кухни, где было тепло и пахло мучной пылью, — много приносят?

— В последние дни — много, госпожа, — ответила она, вытирая руки о передник — белый, но уже засаленный и в нескольких местах прожжённый от печи. Она перевела дух и принялась пересчитывать на пальцах, чуть прищурившись: — Вчера принесли кабанячью лопатку — хороший кусок, килограммов десять, я её разрубила на три части и засолила. Сегодня вот зайцы и куропатки. И ещё двое мужиков обещали привезти щуку из омута, как только сеть проверят. Я уже засолила несколько туш кабанятины, и зайцев мы завялим — развесим в сухом чулане, чтобы ветерок их продувал, и они не испортились до самых холодов. К зиме у нас будет и мясо, и рыба, и соленья, и квашеная капуста, и грибы, что мы насобирали в конце лета. Не пропадём.

Я улыбнулась, чувствуя, как тихая радость оседает в груди, тёплая и надёжная, как каменная печь в центре кухни. Всё шло по плану. Мельница строилась — я знала, что уже завтра мастера поставят колёсный вал, — урожай был собран, кладовые замка и крестьянские погреба наполнялись припасами, и даже воздух в деревне стал другим: не тревожным и голодным, как в прошлом году, а сытым, густым, с запахом сушёных яблок и копчёного сала. В воздухе уже чувствовалось дыхание зимы — по ночам начинало примораживать, и лужи по утрам покрывались тонким хрупким ледком, — но мы были готовы встретить её с тем, что у нас есть, и я знала, что ни один человек не останется голодным.

Вечером я снова вышла к реке, накинув на плечи шерстяную шаль, которую связала для себя ещё весной. Мельница уже поднялась выше человеческого роста — её стены из серого камня и тёсаного дерева стояли ровно и крепко, и в закатном свете, когда солнце опускалось за дальний лес и окрашивало всё в золотисто-багряные тона, она казалась почти красивой — грубой, но прочной, как сама земля, на которой стояла. Мастера уже уехали в город до утра, оставив свои инструменты под навесом, и стройка затихла до первых петухов; только ветер шуршал в стружках, разбросанных у фундамента, да вода тихо плескалась о берег.

Я постояла немного, глядя на воду, которая бежала по камням, переливаясь в последних лучах света, и подумала о том, что через месяц здесь будет стоять готовая мельница, с установленным колесом и отрегулированными жерновами, готовая перемалывать зерно в муку, чтобы наши люди могли печь хлеб, варить кашу и ставить пироги на праздничный стол. И это было самым важным — хлеб, мясо, рыба, кров над головой, тёплые печи и довольные лица. Всё то, что делало жизнь продолжением, а не выживанием.

Глава 5

Осень стремительно набирала силу. Дни становились короче, по утрам ложился густой туман — такой плотный, что в десяти шагах уже не было видно ни дерева, ни поворота дороги, — а по вечерам ветер срывал с деревьев последние листья, устилая двор золотисто-багряным ковром, который шуршал под ногами и пах горькой прелью. Мельница была почти готова — мастера заканчивали устанавливать механизмы: они уже навесили колесо на вал, проверили зубчатые передачи и подгоняли жернова, чтобы те встали ровно и не били друг о друга, — и вскоре можно будет пробовать молоть зерно, запустив воду по лотку и проверив, как крутится вся конструкция. Но перед тем как ударят морозы, нужно было пополнить запасы того, чего в замке не хватало: посуды, ниток, пуговиц, специй и прочей мелочи, которая становилась необходимой в долгие зимние месяцы, когда выезд из дома становится тяжёлым и редким делом.

Я составила список и передала его Томасу. В нём было всё, что мы обсуждали с Гретой, сидя на кухне за вечерним чаем: новые глиняные миски и кувшины — я насчитала с десяток треснутых за лето, и Грета жаловалась, что не в чем квасить капусту; несколько мотков прочных ниток для шитья, потому что иголки и катушки в хозяйстве кончаются быстрее, чем кажется; пуговицы — деревянные и костяные, для починки одежды, особенно рабочих рубах, которые рвутся у конюхов и плотников каждую неделю; перец, гвоздика и корица, которые в прошлом году мы не могли купить из-за нехватки денег и обходились только солью да травами; и ещё пара кованых крюков для кухни, потому что старые погнулись от тяжести кастрюль, и Грета боялась, что однажды они рухнут со всей посудой прямо на пол.

— Справишься за день? — спросила я, протягивая ему кошель с монетами — медными и серебряными, которые я пересчитала дважды, чтобы не ошибиться.

— Должен успеть, госпожа, — ответил Томас, пряча деньги во внутренний карман куртки и затягивая завязки, чтобы не потерять по дороге. Он прикинул в уме дорогу, время на торг и погрузку и уверенно кивнул: — Если не будет задержек на мосту и если купец не заломит слишком высокую цену, к вечеру вернусь.

Он уехал на рассвете, когда туман ещё висел над полями, такой густой, что лошадь почти не было видно за первые сто шагов, и я видела, как его телега медленно скрывается в серой утренней дымке, и только стук колёс ещё некоторое время доносился со стороны дороги, а потом затих. День прошёл спокойно — я проверяла кладовые с Гретой, пересчитывая мешки с мукой и крупами и убеждаясь, что мыши не прогрызли холст; помогала Лине перебирать сушёные травы, раскладывая их по новым холщовым мешочкам и подписывая чернилами названия; несколько раз выходила к мельнице, чтобы посмотреть, как идёт работа, и видела, как плотники укрепляют последние балки и подтягивают болты, а каменщик затирает швы между блоками извёсткой. К вечеру небо начало темнеть, облака сгустились и стали свинцовыми, и я уже начала волноваться, прислушиваясь к каждому дальнему звуку и то и дело выглядывая в окно, когда у ворот раздался знакомый скрип колёс — протяжный, чуть ворчливый, как голос старой знакомой телеги.

Томас вернулся, когда на небе зажглись первые звёзды — холодные, колючие, они проступали одна за другой на темнеющем небе, пока последние багряные полосы заката угасали за лесом. Он был уставшим: я видела, как он повёл плечами, слезая с телеги, как потёр поясницу и коротко выдохнул, но в его глазах я заметила странное выражение — не тревогу, но настороженность, смешанную с недоумением, как у человека, который столкнулся с чем-то, чего не может объяснить. Он молча разгрузил покупки, не произнося ни слова, пока мы перетаскивали их в дом: аккуратно перевязанные свёртки с сукном и верёвками, мешочки с пряностями, которые издавали густой, сладковатый запах гвоздики и корицы, пару новых глиняных кувшинов, переложенных соломой, чтобы не разбились в дороге. Мы занесли всё в прихожую, где Грета уже зажгла свечу, и я спросила, отряхивая пыль с рукавов:

— Всё в порядке? Ты выглядишь так, будто случилось что-то необычное.

Томас помедлил, словно собираясь с мыслями и подыскивая нужные слова, затем снял шапку, провёл ладонью по влажным от пота волосам и сказал, понизив голос так, чтобы Грета не слышала:

— Госпожа, в городе у меня произошла странная встреча. Когда я ехал по главной улице, уже почти у самых ворот, меня остановил какой-то человек, который назвался мэром. Молодой человек, аристократ, говорят, его прислал сам император — так мне шепнул торговец, у которого я покупал перец. Он подошёл ко мне, когда я выгружал товары у повозки, представился и начал расспрашивать о вас, причём с таким интересом, будто готовился к этой встрече заранее.

Я удивлённо подняла бровь, чувствуя, как внутри шевельнулось любопытство, смешанное с осторожностью.

— Обо мне? Что именно он спрашивал?

Томас провёл рукой по лицу, словно пытаясь воспроизвести разговор точно до каждого слова, и принялся перечислять, загибая пальцы:

— Сначала он спросил, кто я и откуда еду. Я сказал, что я управляющий замка Горских, что приехал за покупками для хозяйства. Тогда он оживился — прямо на глазах стал более внимательным — и начал задавать вопросы: давно ли вы здесь, как вы управляете хозяйством, правда ли, что вы приехали издалека и что о вас говорят в округе. Он спрашивал, чем вы занимаетесь по утрам, как относитесь к крестьянам, есть ли у вас связи с соседними поместьями. Я отвечал коротко, говорил, что вы — хорошая хозяйка и что дела идут хорошо, но он не отставал — казалось, он хотел знать обо всём, даже о том, сколько у вас слуг и как часто вы выезжаете в город.

Я нахмурилась, глядя на огонёк свечи, который дрожал от сквозняка. Мэр города, присланный императором, вдруг проявляет интерес к молодой герцогине, которая управляет небольшим замком на окраине, в стороне от больших дорог и шумных столичных дел. Это было странно, и я чувствовала, как где-то в глубине закрадывается тихое беспокойство, похожее на холодную каплю, упавшую за шиворот.

— Он назвал своё имя? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Да, госпожа. Он сказал, что его зовут граф Леопольд фон Арнштайн. Молодой, может быть, лет тридцати, хорошо одет — камзол из тонкого сукна, сапоги из мягкой кожи, — говорит вежливо, но настойчиво, с той лёгкой улыбкой, которая не исчезает, даже когда спрашиваешь о самых личных вещах. Я не понял, зачем ему это, но у меня было чувство, что он заранее знал, кто я и откуда. Словно его кто-то предупредил, что я буду в городе сегодня, и он специально вышел на улицу, чтобы меня перехватить.

Я молча обдумывала услышанное, глядя в тёмное окно, где уже не было видно ничего, кроме собственного отражения и слабого света свечи. Мэр города — это важная фигура, и если он заинтересовался мной, значит, на то есть причина, которая может быть как безобидной, так и тревожной. Возможно, это связано с моими делами — с тем, что замок оживает, что я провожу ярмарки и строю мельницу, и это стало заметно в городе. Возможно — с тем, что я герцогиня и владею землями, которые раньше числились заброшенными. А может быть, это как-то связано с императорским двором, о котором я знала так мало, потому что всю жизнь прожила вдали от столицы, и теперь кто-то там решил вспомнить о существовании старых фамилий, затерянных на окраинах.

— Он ничего не сказал о том, зачем ему эти сведения? — спросила я, подавшись вперёд и опершись локтями о стол, чтобы лучше видеть лицо Томаса в колеблющемся свете свечи.

— Нет, госпожа. Только спросил, не планируете ли вы поездку в город в ближайшее время, и сказал, что был бы рад познакомиться с вами лично, если вы найдёте время и желание. Я ответил, что не знаю ваших планов и что вы заняты хозяйством, и он на этом оставил меня в покое — поклонился, улыбнулся и отошёл, но я чувствовал, что он следил за мной до самой городской заставы. Я несколько раз оборачивался, когда отъезжал от ворот, и каждый раз видел его фигуру у столба с фонарём, он стоял и смотрел вслед телеге, даже не прячась.

Я поблагодарила Томаса, кивнула ему и отпустила отдыхать, велев Грете принести ему горячего ужина и кружку тёплого молока с мёдом, потому что он продрог в дороге. Когда он ушёл, я осталась сидеть у окна, положив руки на подоконник и глядя в ночное небо, где звёзды казались мелкими и далёкими, как искры от костра. Мэр города, присланный императором, расспрашивает обо мне. Я перебирала в уме все возможные причины, но их было слишком много, чтобы выбрать одну. Это могло быть просто любопытством нового чиновника, который хочет знать всех соседей — и тогда я переоцениваю значение случайного разговора.

А могло быть чем-то более серьёзным — проверкой, поручением, даже предупреждением, и тогда моё спокойное существование в замке может оказаться под пристальным взглядом, которого я не просила. Я не знала, чего ожидать, но чувствовала, что мой мир становится больше, что он перестаёт быть замкнутым кругом из полей, леса и реки, и в нём появляются новые люди, которых я ещё не знала, с их целями и планами.

Я решила пока не волноваться — возможно, граф Леопольд просто хотел познакомиться с новой соседкой, и в этом нет ничего угрожающего. Но на всякий случай я запомнила его имя — Леопольд фон Арнштайн — и решила быть готовой к тому, что эта встреча может ещё состояться, может быть, даже очень скоро, и тогда я должна буду знать, что сказать и как себя вести, чтобы не оказаться застигнутой врасплох.

Глава 6

Последний месяц осени выдался на удивление тихим. Небо над замком стало низким и серым, словно кто-то накрыл землю тяжёлым шерстяным одеялом; по утрам траву покрывал иней, который хрустел под ногами, как битое стекло, а лужи у дороги затягивались тонким ледком, прозрачным и ломким, как крыло стрекозы. Воздух сделался прозрачным и колким — каждый вдох щипал в носу, а выдох превращался в белое облачко, — и даже в полдень солнце уже не грело по-настоящему, только висело низко над горизонтом, бледное и холодное, как старый серебряный подсвечник. Замок готовился к зиме — последние приготовления подходили к концу: слуги перебирали одежду в сундуках, проверяли, не прохудилась ли крыша в башне, конопатили оконные рамы сухим мхом, чтобы ветер не гулял по комнатам, и я чувствовала, что мы почти готовы встретить холода без страха и суеты.

Мельница была завершена ровно в срок — мастера сдержали слово, и в назначенный день я сама ходила смотреть, как они устанавливают последние детали: огромное деревянное колесо, которое теперь вращалось в потоке речной воды, мерно и тяжело, с глухим плеском и скрипом хорошо смазанных осей, и внутренний механизм из дубовых шестерён и железных валов, который приводил в движение жернова. Всё работало без скрипа и задержек — я поднялась на второй ярус, где стояли жернова, и услышала их ровный, гипнотический гул, когда мастер пустил первую горсть зерна, и оно с тихим хрустом ушло между камнями. Мы уже перемололи первую пробную партию — всего один мешок ржи, чтобы проверить, — мука получилась мелкой, чистой, без примесей и каменной крошки, и Грета испекла из неё хлеб, который оказался мягче и вкуснее того, что мы пекли раньше, с ровной румяной коркой и пористым, воздушным мякишем. Я стояла у мельницы, облокотившись на перила, слушая мерный гул жерновов и плеск воды, и чувствовала, как внутри разливается тихая гордость — негромкая, но глубокая, как корни старого дуба. Ещё год назад здесь ничего не было, кроме осыпавшейся старой развалины и заросшей крапивой тропы, а теперь стояло крепкое, рабочее строение, которое будет служить нам долгие годы, перемалывая зерно в муку и даря людям хлеб.

Однажды, за несколько дней до того, как ударили первые настоящие морозы — когда по ночам вода в ведрах начинала замерзать уже к полуночи, — я собрала всех троих — Томаса, Грету и Юлиуса — в малой гостиной, где было теплее всего, потому что печь топилась с утра. Мы сидели за круглым дубовым столом, на котором горела толстая восковая свеча, отбрасывая тёплые, дрожащие тени на стены, и я попросила каждого рассказать, что сделано и где остались проблемы — коротко и по делу, как на совете.

Первым заговорил Томас. Он сидел прямо, положив руки на стол, сцепив пальцы в замок, и в голосе его слышалась та уверенность, которая появилась у него за этот год — не громкая, не напоказ, а спокойная, как у человека, который пересчитал все доски и знает, что ни одна не прогнила.

— Госпожа, всё, что мы планировали на осень, сделано. Мельница готова и работает, я сам проверил её дважды — вчера и сегодня утром, когда вода была особенно холодной, — она крутится ровно, без рывков. Я проверил все механизмы — деревянные шестерни я пропитал льняным маслом, железные части смазал салом, и они выдержат зиму, если мы будем периодически осматривать их и следить, чтобы вода не замёрзла в подводящем канале, а для этого я велел сделать деревянный щит, которым можно будет перекрывать поток в самые сильные морозы. Дрова мы заготовили с запасом: три поленницы у стены конюшни — берёзовые и дубовые, сухие, пролежали под навесом с лета, — и ещё одна у кухни, для Греты, чтобы ей не ходить далеко в метель. Этого хватит до весны, если топить экономно, по две печи в день, а не по три, как в прошлом году. Крестьянские дома, которые требовали ремонта, починены — крыши перекрыты новой дранкой, стены укреплены подпорками, двери и окна заменены там, где было нужно, я лично обошёл каждый двор и проверил, чтобы нигде не сквозило. Никто из людей не останется без крова, даже если зима будет суровой и снежной.

Он на мгновение замолчал, облизнул пересохшие губы и провёл пальцем по краю стола, собирая невидимую пыль, затем добавил, чуть нахмурившись:

— Единственная проблема, которую я вижу, — это дорога в низине у старого моста. Если зима будет снежной, её может замести за одну ночь так, что ни телега, ни сани не пройдут, и нам придётся часто чистить, а снег там наметает с обоих склонов, и за день выпадает по колено. Я уже договорился с крестьянами, что они будут по очереди выходить на расчистку, если будет нужно: я составил список дворов и расписал по дням, чтобы никто не отлынивал и не перетруждался. За это я обещал им немного муки из нового помола — по горсти на каждый выход, чтобы они знали, что их труд ценят, а не просто требуют.

Я кивнула, мысленно запоминая эту деталь, и поблагодарила его коротким «спасибо». Затем взяла слово Грета. Она сидела с тетрадью в руках — потёртой, в кожаной обложке, испещрённой её мелким, убористым почерком, — и время от времени заглядывала в неё, водя пальцем по строчкам и сверяясь со списками, чтобы ничего не упустить.

— Госпожа, в кладовых у нас порядок. Мука свежая — я уже пересыпала её в сухие холщовые мешки, проверила каждый на мышиные зубцы, и убрала в погреб, где сухо и прохладно. Крупы — гречневой, ячневой и овсяной — тоже хватит до весны, если не раздавать лишнего и не устраивать пиршеств каждый день; я прикинула, что на три месяца нам точно хватит, а там, если что, дотянем на подножном корме. Соли — три больших мешка, по полпуда каждый, этого нам с головой до самого июня. Масла я закупила немного, всего два кувшина конопляного и один льняного, но его хватит для готовки и для заправки каш, если не лить зря. Мяса у нас достаточно — зайцы, кабанятина, пара гусей, которых мы забили в начале месяца, и куры, что не неслись. Всё засолено и завялено, часть лежит в леднике под соломой, часть висит в коптильне. Рыбы тоже много — крестьяне в этом году хорошо ловили, и мы успели засолить три бочонка щуки и окуня, и ещё две партии закоптить на можжевеловых ветках.

Она перевернула страницу, пригладила её ладонью и продолжила, не поднимая глаз от записей:

— Из проблем — свечи. Сальных у нас много, почти целый ящик, хватит до февраля, но восковых осталось всего с десяток, и я берегу их для праздников и для вашего кабинета, потому что сальные коптят и чадят. Я бы хотела докупить немного, если представится случай, хотя бы две дюжины, потому что зима будет долгой, и вечера тёмные. И ещё — на кухне у нас протекает кран в бочке с водой, уже вторую неделю капает, и я подставила ведро, но пол всё равно мокрый, и я боюсь, что доски начнут гнить, если не починить. Я попросила Томаса посмотреть, но он пока не успел, потому что занят был с мельницей и дровами.

Я перевела взгляд на Томаса, и он коротко кивнул, даже не вставая из-за стола, и сказал с той же ровной уверенностью:

— На этой неделе починю, как только доделаю проверку колёс у мельницы. Завтра же сниму кран и посмотрю, где течёт — может, прокладка прохудилась или трещина в жести, — я заменю, если надо.

Наконец, я повернулась к Юлиусу. Он сидел скромно, чуть наклонив голову, но в его руках я заметила аккуратный список, исписанный мелким, ровным почерком, который он выводил, вероятно, по вечерам при слабом свете свечи. Он переложил листок с ладони на ладонь, словно взвешивая его, и поднял на меня свои спокойные, чуть усталые глаза.

— Госпожа, — начал он, слегка откашлявшись, — я проверил свои запасы в лечебнице и в чулане за моей комнатой. Трав у меня достаточно — я сушил их всё лето и осень, развешивал пучками под потолком и перебирал каждую неделю, чтобы не отсырели. Есть зверобой, ромашка, мята, липовый цвет, а ещё несколько сборов от кашля и простуды, которые я сам смешал по старым рецептам — с добавлением душицы и мать-и-мачехи. Масла для растираний я приготовил три небольших кувшина: один на зверобое, другой на ромашке, третий просто льняной, с добавлением горчицы для согревающих втираний. Бинтов и повязок у меня немного — всего несколько мотков чистого холста, — но я могу сделать новые из старого льна, если понадобится, надо только нарезать и прокипятить. Из проблем — у меня почти закончился спирт для настоек, последняя бутыль ушла ещё в начале сентября на настойку валерианы, и я не успел заготовить достаточно коры ивы для отваров от лихорадки, потому что в этом году осень была короткой и я всё ждал, когда листья опадут, а потом ударили заморозки. Если зима будет суровой и болезни пойдут, мне может не хватить самого главного, а я не хочу, чтобы кто-то страдал по моей нерасторопности.

— Что нам нужно сделать, чтобы пополнить запасы? — спросила я, подаваясь вперёд и чувствуя, как в груди поднимается привычная деловая озабоченность.

— Можно купить спирт в городе, — ответил он, подумав секунду. — Я слышал от торговца на ярмарке, что у аптекаря есть хороший винный спирт, крепкий и чистый. — И я бы попросил разрешения сходить в лес до первого снега и наломать коры с молодых ив — она сейчас, перед морозами, самая сочная и целебная, потому что дерево готовится к зиме и собирает все соки в кору. Это займёт один день, если пойти на рассвете и не отвлекаться.

— Тогда сделай это на этой неделе, — сказала я твёрдо. — Завтра же возьми у Томаса лошадь и телегу, если понадобится, и ступай в лес. А если нужно что-то ещё — скажи ему, он поможет с доставкой.

Юлиус благодарно кивнул, и я почувствовала, как от его слов становится легче — будто он снял с моих плеч ещё один камень, который я носила, сама того не замечая. Мы обсудили ещё несколько мелочей: что делать с конюшней на случай сильных морозов — утеплить двери соломенными матами и запасти больше сена, как распределить обязанности по уборке снега между слугами и крестьянами, кто будет следить за тем, чтобы в кладовых не завелись мыши и чтобы крупа не отсырела от перепадов температуры. Когда разговор подошёл к концу, я оглядела всех троих — они сидели передо мной за столом, уставшие после долгого дня, но довольные, с тёплыми огоньками в глазах, и я знала, что каждый из них вложил свою частичку в то, чтобы этот год стал успешным, что ни одна доска не осталась без гвоздя, ни одна трава без сбора, ни одна повозка без ремонта.

— Вы все сделали больше, чем я могла ожидать, — сказала я тихо, чувствуя, как голос чуть дрожит от переполняющей благодарности. — Мы встретим зиму готовыми. Спасибо вам.

Они поднялись из-за стола — Томас первым, поправив шапку, Грета следом, прижимая тетрадь к груди, Юлиус последним, с его аккуратным списком в руке, — поклонились каждый по-своему и разошлись по своим делам, ступая по скрипучим половицам и тихо переговариваясь уже в коридоре. Я осталась сидеть у стола, глядя на угасающую свечу, которая почти догорела и оставляла за собой тонкую нитку дыма. За окном уже темнело, и в воздухе чувствовался запах первого снега — тот особый, чистый и чуть горьковатый холод, который предвещает, что совсем скоро земля укроется белым одеялом и настанет время покоя и тишины.