Kitabı oxu: «Лето любви»

Лето пришло в деревню Малые Выселки так, как приходит только в этих местах — не постепенно, не робко, а сразу и полностью, как мужчина входит в дом, где его давно ждали. В один день растаяло всё серое, всё зябкое, всё закутанное в платки и фуфайки, и мир стал кожей — тёплой, открытой, чуть влажной от росы по утрам и раскалённой к полудню так, что земля дышала, как живая.

Варе Селивановой исполнилось восемнадцать в мае.

Она знала об этом с той особенной, телесной определённостью, с которой знают только молодые тела — не умом, не числом прожитых лет, а каждым сантиметром себя. Просыпаясь по утрам в своей узкой кровати под образами, она чувствовала, как простыня касается её иначе, чем год назад. Как воздух касается. Как взгляды.

Взгляды — это она замечала особенно.

Деревня была небольшой — дворов сорок, не больше. Река Сельга огибала её с севера, заросшая по берегам ивняком и высокой осокой, и вода в ней была такой прозрачности, что дно просматривалось на глубину в два человеческих роста. Варя знала каждый камень на этом дне. С детства знала. Но в это лето она входила в реку иначе — медленно, словно нарочно давая воде время подниматься по ногам, по бёдрам, по животу, и каждый сантиметр этого холодного подъёма был отдельным событием, отдельным ощущением, которое она запоминала.

Тело стало интересным. Своим телом она интересовалась теперь так, как интересуются новым человеком — с любопытством, с некоторым удивлением, с желанием узнать больше.

Мать говорила: Варька, не болтайся у реки одна, там приезжие из города стоят с палатками, люди незнакомые. Варя кивала. И шла к реке.

Приезжие появились в середине июня.

Их было трое — два молодых мужчины и женщина. Они поставили палатки на дальнем берегу, там, где ива свешивала ветви почти до воды и берег был чистый, песчаный, прогретый. Варя увидела их в первый же день — увидела с холма, когда шла за хворостом, и остановилась.

Женщина лежала на расстеленном покрывале. Загорала. На ней был купальник такой маленький, что Варя поначалу решила — никакого купальника нет вовсе. Двое мужчин были у воды. Один — высокий, темноволосый, с узкими плечами и неожиданно широкими для таких плеч руками — стоял по колено в реке и смотрел на противоположный берег. То есть смотрел, как показалось Варе, прямо на неё.

Она не ушла. Стояла с охапкой хвороста, пока шея не начала гореть от напряжения, которое не было напряжением страха.

Мужчина у воды поднял руку. То ли поправил волосы, то ли помахал ей — она не разобрала.

Ноги принесли её домой сами.

Ночью она не спала.

Это тоже было новостью этого лета — бессонница определённого рода. Не тревожная, не больная, а какая-то сладкая, тягучая, как мёд, который тянется с ложки и никак не хочет падать. Она лежала на спине, и потолок над ней был белый в лунном свете, и она думала о руке, которую мужчина поднял у воды. Об его плечах. О широких руках.

Простыня была тёплой.

Она знала, что происходит. Об этом не нужно было читать в книгах — хотя она читала, тайком, библиотечные книги, которые выбирала не по названиям, а по тем страницам, которые были зачитаны больше остальных, замусолены чужими пальцами, хранили отпечатки чужого интереса. Она знала. Тело объясняло ей это подробно и терпеливо, на своём языке, не требуя перевода.

Под образами горела лампадка. Тонкий красный огонь.

Варя смотрела в потолок.

Утром мать послала её на луг — корову встретить, Зорьку, которая паслась там с рассвета. Варя взяла кнут, которым никогда не пользовалась, и пошла. Трава была по пояс, сырая от росы, и к тому времени, как она добрела до луга, сарафан намок по подол. Ткань прилипла к ногам. Варя не поправляла.

Зорьку она нашла у самого берега — корова стояла в осоке и смотрела на воду с видом существа, которому некуда торопиться и которое это знает.

— Иди, — сказала Варя негромко. — Иди, хватит стоять.

Зорька повернула голову. Большой карий глаз смотрел без осуждения.

Варя тоже посмотрела на воду.

На том берегу горел маленький костёр — утренний, для чая. Тёмный силуэт сидел у огня. Один. Двое других, видимо, ещё спали. Силуэт поднял голову.

Расстояние между берегами было метров двадцать. Двадцать метров прозрачной воды.

Варя не двигалась. Силуэт не двигался.

Потом он встал. Пошёл к воде. Вошёл в неё — она видела, как вода поднимается по ногам, по бёдрам, вот он оттолкнулся и поплыл — ровно, без лишних движений, и через минуту встал уже на её берегу. Мокрый. Высокий. С теми самыми руками.

— Привет, — сказал он. Голос был низкий, городской.

— Привет, — сказала Варя.

Молчание длилось ровно столько, сколько нужно, чтобы понять — неловкости нет.

— Ты вчера стояла на холме, — сказал он. Не спрашивал.

— Стояла.

— Я видел.

— Я знаю.

Он улыбнулся. У него были хорошие зубы и морщинки у глаз, которые появляются у людей, много щурящихся на свету или много смеющихся. Ей показалось — второе.

— Меня зовут Андрей.

— Варя.

Зорька шумно выдохнула и пошла в сторону деревни без всякого приглашения. Варя проводила её взглядом.

— Корова? — спросил Андрей.

— Корова.

— Твоя?

— Материна.

Он смотрел на неё. Не так, как смотрят мужчины, когда хотят смутить, — это она знала, видела такие взгляды у деревенских, оценивающие, тяжёлые, как рука, которую кладут без спросу. Он смотрел иначе. Как смотрят на что-то, что застало врасплох.

— Ты здесь живёшь? — спросил он.

— Всю жизнь.

— Хорошо, наверное.

Варя подумала. Раньше она ответила бы — да ну, скукота, город лучше. Но сейчас, в это утро, с мокрым подолом, с рекой в двух шагах, с этим мужчиной на берегу, она не была уверена.

— Не знаю, — сказала она честно. — Другого не видела.

Он приходил каждый день.

Это установилось само собой, без договорённости — просто каждое утро, когда Варя шла к реке, он уже был там, или появлялся через несколько минут, как будто ждал не её, а того же самого момента, который ждала и она. Они разговаривали. Потом молчали. Молчание было таким же наполненным, как разговор.

Она узнала, что он из Москвы, что работает архитектором, что ему двадцать восемь лет, что сюда они приехали случайно — свернули не туда на трассе и нашли это место.

Он узнал, что она читает всё подряд, что умеет доить корову и печь хлеб, что мечтает — смутно, без конкретики — о чём-то, чему ещё не знает названия.

— Это нормально, — сказал он однажды. — Не знать названия. Иногда лучше — без названия.

Варя подумала об этом потом, ночью, под лампадкой.

Да. Иногда лучше без названия.

На пятый день пошёл дождь.

Настоящий, июльский, тёплый — не тот мелкий городской дождь, от которого прячутся, а такой, под которым можно стоять и чувствовать, как он барабанит по плечам, по голове, стекает по шее. Варя стояла под этим дождём на берегу. Андрей стоял рядом.

Они пришли сюда уже в дождь и молча согласились не уходить.

Сарафан промок насквозь — быстро, за несколько минут. Варя чувствовала ткань на себе иначе — тяжёлую, прилегающую, почти отсутствующую. Она не смотрела на Андрея. Смотрела на реку, на которой дождь выбивал тысячи маленьких кратеров, которые тут же исчезали и появлялись снова.

— Варя, — сказал он.

Она повернулась.

Расстояние между ними было — вытянутая рука. Он не тянул руку. Просто смотрел.

Дождь был тёплый.

— Что? — спросила она.

Варя сделала полшага вперёд.

Потом ещё полшага.

Расстояние стало — ладонь.

— Тебе сколько лет? — спросил он тихо. Не как мужчина, которого останавливает возраст, а как мужчина, которому важно знать.

— Восемнадцать. В мае.

Он выдохнул.

Дождь барабанил по листьям. Где-то далеко, в деревне, залаяла собака. Река несла воду туда, куда всегда несла, не спрашивая берегов.

Его рука поднялась и легла ей на щеку. Не схватила — легла. Как будто проверяя — настоящая ли. Как будто давая выбор — уйти или остаться.

Варя была настоящей.

И она осталась.

Это было только начало.

Но даже это начало — рука на щеке под июльским дождём, мокрый сарафан, двадцать метров прозрачной воды между двумя берегами — даже это уже было больше, чем всё, что она знала раньше. Тело помнило каждую секунду. Записывало. Хранило так, как хранят то, что изменило — не жизнь, нет, жизнь меняется долго и незаметно — а что-то внутри жизни. Какую-то точку отсчёта.