Kitabı oxu: «Маленькие люди»

Все герои вымышлены, но их чувства — настоящие. Я не сужу их. Я просто рассказываю их истории.

А.Щ.

Пьяница

В свои пятьдесят три, Дмитрий Семёнович Будыло все ещё слыл среди окружающих «Димоном». Иногда — «Диман». «Дмитрий» — для новых знакомых, но надолго это не задерживалось. Все неизменно скатывались в панибратство уже на пятую минуту общения.

— Бля, Димок, — коллега по цеху Кирилл называл ещё и так, — Куда ты заханыжил гайковёрт?

— Лежит, где и всегда, Кирилл. Посмотри, я вчера убрал, больше не трогал. — для своей профессии, а был он автослесарем, Дмитрий был ужасно вежлив. И никогда не матерился.

— А-а, в натуре, извиняй, Димасик, мой косяк.

Кириллу было двадцать два года и он недавно вернулся из армии, а до этого — из Воронежского индустриального колледжа. По началу он даже обращался к Дмитрию на «вы», но, как и все, быстро освоился.

В сервисе было жарко. Лето, а кондиционеры не работают, да и загруженность большая для такого периода. Дмитрий же, не смотря на жару, заварил крепкий чай.

— Дим, что там с «матизом» той поехавшей? — заглянул в комнату отдыха старший механик сервиса. — Все мозги уже вымахала!

— Со вчера готов, сцепление поменяно.

— Красавчик! Золотые, блин, руки, ещё бы не… А ты что, уже квасишь?

Дмитрий пил чай.

— Нет, Семён, стараюсь бросить.

Семён усмехнулся и ушёл. Дмитрий подтянул дрожащими руками кружку с горячим, почти что цвета и консистенции отработки, чаем. Глотнул и скривился. Он пил, но не чувствовал того, что должен чувствовать, когда пьёт. В чае не было градуса.

А ведь когда-то это не было проблемой.

Дмитрий вздохнул. Под половицей, за стиральной машиной, у него была затарена бутылка «Воронежского герба». В сервисе пить было нельзя. «Это другим нельзя, а я только машину лучше чувствовать начинаю», думал Дима, выливая чай в раковину и споласкивая кружку перед дезинфицирующим средством. Эх, теплая.

Вопреки слухам, ходящим среди знакомых Дмитрия, жена ушла от него не после, а до момента его пристрастия к водке. Он пил сначала чтобы унять обиду, потом просто по инерции. Иногда прекращал из-за стыда перед дочерью, которая осталась с ним после ухода Киры. Дима знал, что теперь он остался один у Насти и не имеет права оскотиниваться.

Настя искренне любила отца. Ей пришлось рано повзрослеть, но обиды на мир, а тем более на папу, она не таила. Отец делал для нее все, защищал и оберегал, никогда не ругал и, не дай бог, не бил. Худшим наказанием для нее было осознание, что она не ценит его, поэтому умела вовремя пресекать свои подростковые взбрыки.

Ради единственного человека на земле, которому было не все равно на него, Дмитрий искренне стремился бросить пить, но когда Настя уехала учиться в университет, куда поступила на бюджет, его моральный компас уехал вместе с ней.

С тех пор он перестал быть Дмитрием. Его по прежнему уважали клиенты и коллеги — на собственном примере он убедился, что «опыт не пропьешь», но относиться стали попроще. Беззлобный, он принял все подколы и только отшучивался от особо назойливых.

Его верная собутыльница Тамара, по-простому — Томка, как-то пыталась закодировать его. Даже ей казалось, что он слишком налегает. Когда Дима резонно ввернул, что тогда им и видеться незачем, та как-то осеклась — нравилось ей время с ним проводить.

Лето шло к июлю и у Насти закончилась летняя сессия.

— Я приеду через неделю, папуль, очень скучаю, как ты там живёшь вообще? А то может ты к нам давай, по Москве погуляем? — радостно чирикала она в трубку, пока Дима пьяным взглядом обводил квартиру. Ну и дыра. Годами не стиранные занавески, слой пыли повсюду, местами уже превратившийся в отвратительную лоснящуюся корку. Пустые бутылки на полу и запах притона.

— И да, папуль, я приеду с молодым человеком, ты не против? Ну я говорила про него, мы уже полгода вместе.

Дима не помнил. Нет, она явно что-то говорила в нечастых телефонных беседах, но он был не там, а где-то еще. Он ощутил, как жизнь, в лице его дочери, идёт вперёд. Молодой человек. А потом и муж. А там и дедушкой ему становиться. А он замер десять лет назад.

Пустая квартира, бардак, в котором черт ногу сломит, ведь тут он только ночевал, и то не всегда. Редки визиты Томки уже не помогали разгребать все это. И вдруг так больно ему стало и так обидно.

— Конечно, солнце, приезжайте. Я вас жду. — тихо сказал он на прощание.

Что такое боль, Дмитрий узнал на третий день завязки. Вынося мусор из квартиры, он нашел за диваном начатую, но недопитую бутылку кристально чистой водки. Под светом солнца, наполнявшим квартиру, жидкость маняще переливалась и просилась в стакан, а оттуда — вниз по пищеводу. Дрожащими руками он хотел положить отраву в помойное ведро, но промахнулся. Бутылка ударилась о плитку на полу и разбилась. Собирая осколки, Дмитрий порезался и вскрикнул — не от боли, от страха, что водка попадет через открытую рану в кровь.

Неделю спустя Настю и ее избранника на вокзале встречал гладко выбритый, опрятный мужчина с лукавым прищуром и теплой улыбкой. Обняв уже не трясущимися после недельной завязки руками радостную дочь, он повернулся к парню, протягивающему ладонь для рукопожатия.

— Артем. — представился тот.

— Дмитрий Семёнович. — ответил на рукопожатие Дима. — Приятно познакомиться.