Kitabı oxu: «Метка зверя 2: След между мирами»

Глава 1. Воздух чужого мира

Ветров проснулся от знакомого запаха. Оперу снилось, что он снова истекает кровью на бетонном полу злополучного ангара. Из разбитых окон тянет осенней сыростью, а в горле стоит металлический привкус собственной крови после пирровой победы над Хмурым. Потом в сон проник слабый треск дров, тихий шорох и чьё-то ровное дыхание рядом. Переход в состояние бодрствования получился мгновенным. Перед глазами, несмотря на отсутствие света, предстали знакомые закопчённые балки, на которых покачивались веники сухих трав. В щель между брёвнами пробивался серый свет. Где-то за стеной скреблась курица.

Максим попытался повернуть голову. Мышцам шеи это не понравилось и на миг голову ослепило вспышкой боли. Зашипев, Ветров сматерился. Но даже ругань вылетела из связок с жутким хрипом. Губы мужчины потрескались, язык, казалось, был куском чужой плоти, прилипшей к нёбу. Откуда-то справа потянуло запахом старой, засохшей крови. Вдобавок воняло дымом, травами, по́том и чем-то мясным. Последний аромат прошёлся по обонянию особенно грубо. Желудок сжался, и во рту, наконец-то, появилась слюна. Макс осознал, что жутко хочет есть. А если точнее, то жрать! Не кашку и не больничный бульон из пластикового стаканчика, а мясо. Тёплое, плотное и желательно с кровью.

Испугавшись такого желания, Ветров приподнял голову и огляделся. Возле окна обнаружилась Влада. Девушка, облачённая в грубую серую рубаху, спала. Сидя, прислонившись к стене. Серебряные волосы заплетены в небрежную косу, из которой выбилось несколько прядей и прилипли к виску. Под глазами тёмные круги, а на щеке — небольшая царапина, затянувшаяся розовой полосой. На коленях Влады блестел большой нож. Макс попытался окликнуть девушку по имени, но получился очередной хрип. Однако Влада мгновенно открыла глаза. Сначала в её взгляде промелькнул хищник — внимательный, холодный, оценивающий обстановку. Потом она узнала его, и вся собранность хищника треснула. Лицо Влады дрогнуло, губы раскрылись, и девушка подалась вперёд так резко, что нож с глухим стуком свалился на пол.

— Макс?

Ветров постарался приветливо улыбнуться. Щёку тут же потянул рубец, о существовании которого он до этой секунды не подозревал.

— Утро… доброе, — с трудом выдавил он. — Или… какое сейчас время суток?

Влада оказалась возле него через миг, но обниматься, как он понадеялся, не полезла. Обхватила мужское лицо ледяными ладонями и осторожно повернула к свету, всматриваясь в зрачки. Женские пальцы дрожали. Она пыталась скрыть это, но Максим чувствовал.

— Не шевелись, — требовательно произнесла Влада. — Ты уже один раз приходил в себя. Попытался встать, но снова провалялся в отключке три дня. Ярна сказала: начнёшь геройствовать — привяжет тебя к этой лавке.

— Я уже люблю эту женщину.

— А она тебя не очень. После того как ты три раза пытался умереть у неё на руках и месяц не давал спать.

Максим моргнул. Смысл сказанного доходил до его мозга с некой задержкой.

— Три раза?

Девушка опустила глаза, что было яснее ответа. За стеной кто-то тихо закашлялся. Сухо, сердито и с такой интонацией, что Максим сразу же представил Зинаиду Петровну. Дверь распахнулась, и в дом вошла Ярна. Невысокая, чуть сгорбленная старушка с седыми волосами, собранными в тугой узел. Лицо морщинистое, загорелое, с глубокими складками в уголках рта. Глаза — светлые и цепкие. Поверх грубого серого халата надет тёмный передник, испачканный зеленью от травы и пятнами крови. В одной руке Ярна держала деревянную чашку, в другой — длинную ложку. Вид у старушки был такой, словно она этой ложкой запросто убивала врагов, лечила придурков и при необходимости совмещала оба этих занятия.

— Очухался? — сказала она. — Жаль. Я только стала привыкать к его вечному храпу.

Максим сделал попытку приподняться. Рёбра тут же пронзила боль и скрутило живот. Линии балок перед глазами забавно поплыли. Не успел он вдохнуть, как Влада живо прижала его плечи обратно.

— Лежать, я сказала!

— Вообще-то, я тут капитан полиции, — прохрипел Макс упрямо.

Ярна подошла к лавке, поставила чашку на табурет и посмотрела на хворого с дозой откровенного недоверия.

— Мешок ты дырявый из кожи, костей и ослиной упрямости. Свои амбиции можешь сложить под матрас. Вдруг… поможет от пролежней.

Влада фыркнула. Это был самый живой звук, который Максим услышал от девушки с момента своего пробуждения. От смеха девушки внутри чуть отпустило. Он жив. Она жива. Всё остальное можно будет возненавидеть и позже. Ярна сунула больному под нос глиняную чашку. Запах от жидкости ударил по обонянию раненого густой горечью. Травы, жир, соль и что-то терпкое, похожее на имбирь. Максим скривил нос:

— Чё за гадость ещё такая?

— Питьё.

— Я это понял по форме подачи. Хотелось бы услышать состав.

— Если начну перечислять, уснёшь раньше, чем выпьешь.

— А если я откажусь?

Ярна наклонилась чуть ближе. От бабульки пахну́ло полынью, старой кожей и почему-то железом.

— Тогда я залью это тебе через нос. Месяц у меня и так был тяжёлый… Так что, щенок, не испытывай моё терпение.

Последний раз таким тоном с Ветровым говорила его классная руководительница, Тамара Семёновна, когда застала их с Пашкой курящими у школьного стадиона. Максим перевёл изумлённый взгляд на Владу. Та, не моргнув, осторожно приподняла паре затылок, подложив под голову валик из свёрнутой ткани. От рук девушки по коже побежало тепло. Ветров почувствовал его слишком остро. Ловкие пальцы на шее, ладонь у плеча, короткий выдох у самого уха. Метка на плече передёрнулась сладостным жаром. Пришлось пить. Жидкость в чаше оказалась плотной, солоноватой, с яркой травяной горечью. Горло сначала отказалось глотать, потом губы словно сами вцепились. Максим сделал ещё глоток, потом следующий, пока чашка не опустела. В желудке тут же образовалось тепло. Слабость никуда не ушла, но мир вокруг перестал плыть.

— Сколько я тут провалялся? — спросил он.

Влада села на край лавки, удерживая дистанцию — словно боялась, что одно лишнее движение навредит Ветрову.

— Почти… пять недель.

Максим закрыл глаза. Больше месяца. Он резко вдохнул. Рёбра тут же окатило болью, но теперь она показалась умеренной. Боль удерживала остальные эмоции, пока разум начинал искать выход.

— Портал можно открыть ещё раз?

Ярна издала короткий смешок:

— Это тебе не подшёрсток у щенка вычесать! Нужны две луны, кровь древней линии, место с ослабленной границей, страх перед смертью, пара придурков с сильной связью и момент, когда мир решит, что ему стало скучно.

Максим повернулся к старушке:

— Я серьёзно.

— Так и я не шутила!

Влада коснулась его запястья.

— Макс, ты сейчас даже до двери не дойдёшь.

— Значит, дойду чуть попозже.

— Вот позже и будем об этом думать.

— Нет, Влада. Потом мы будем это делать.

Ярна язвительно усмехнулась и потрогала пальцами повязку на боку Ветрова. Максим чуть напрягся. Странная бабка не спрашивала разрешения. Просто откинула край покрывала, осмотрела рубцы и сильно надавила рядом с одним из них. Он зашипел.

— Живой, злой, да ума пока маловато. Хороший признак. Мужики с мозгами обычно долго не живут. Всё время лезут туда, где всё сложно.

— Я всё слышу, — сказал Максим.

— Вот это меня и тревожит.

Ветров хотел было съязвить, но в этот момент понял, что действительно слышит слишком уж многое. Как за стенкой избы куры копошатся в мокрой земле. Как в очаге тонко трещат влажные ветки. Как по крыше шебуршат мелкие лапки мыши или белки. Как где-то снаружи вода с края корыта капает на лист лопуха. Как за дверью, во дворе, только что кто-то протопал по грязи. Два шага. Пауза. Ещё шаг. Не человек — слишком лёгкий вес. Собака? Нет, запах другой. Максим напряжённо повернул голову к двери. Влада это заметила:

— Что?

— Там кто-то есть.

Ярна даже не обернулась:

— Коза.

— Чья-то коза ходит вокруг дома?

— Умная коза ходит там, где захочет. Глупую давно бы сожрали.

Максим прикрыл глаза, но звуки из головы исчезать даже не собирались. Они наваливались со всех сторон, путались и цеплялись за нервы. В его мире всё тоже шумело. Но там мозг умел отсекать лишнее. Здесь же каждый звук нагло пробирался под кожу.

— Почему… я всё это слышу?

Влада отвела взгляд к окну, и Ярна ответила вместо неё:

— Потому что ты чуть не сдох. После подобного многие начинают слышать жизнь. Некоторые потом перестают, когда голова заживает.

Ложь прозвучала грубо. Максим понял это даже не по интонации, а по запаху. От Ярны потянуло резким, сухим раздражением. От Влады исходил другой запах — тревоги. Он не видел мыслей женщин, не мог объяснить, откуда знает это, но тело уже вынесло вердикт: ему что-то не договаривали.

— Мне кто-нибудь объяснит, что со мной? — требовательно спросил он.

Влада подняла взгляд. В нём было всё, что он не хотел видеть: страх, вина, усталость и упрямство.

— Ты выжил.

— Это я уже отметил. Что ещё?

Ярна сложила руки на груди.

— Сначала сидеть научись, потом правду требуй. Правда в твоём состоянии вредней моей худшей настойки.

— Я с детского сада привык к вредному.

— К моему уровню вредного ты пока не дорос.

Влада взялась за ладони Максима, и пульс Ветрова сразу же сбился. Метка на плече окатила волной, в которой начали мельтешить картинки. Тело вспомнило всё: ночь, стрельба, кровь, рывок через портал, страх потери, крик Влады и клыки, вонзающиеся в его плечо с меткой.

— Мне пришлось тебя укусить, — виновато произнесла Влада. — Иначе ты бы умер… там, а переход разорвал бы тебя изнутри. Сердце почти остановилось, кровь не держала ритм. Моему зверю пришлось удерживать твой След.

Максим смотрел на девушку и молчал. Ярна же, стоявшая у очага, хмыкнула:

— Хорошо сказано. Почти правильно. По факту эта дурочка вцепилась в тебя древней кровью, протащила через границу и привязала свою жизнь к твоей. Звучит весьма романтично, если бы не пришлось отстирывать за тобой каждый день кровавые про́стыни.

— Ярна! — возмущённо воскликнула Влада.

— Что? Мальчик взрослый. Пусть знает, кого за жизнь нужно благодарить.

Максим с трудом повернул кисть и перехватил пальцы Влады. Глаза у девушки были влажными.

— Я тебя ни в чём не виню, — уверенно сказал он.

— Ещё рано судить. Ты пока ещё даже не встал.

— Когда встану — тоже не буду.

— Посмотрим, — буркнула Ярна. — У мужчин слова всегда крепкие… до первой потребности помыться с чужой помощью.

***

Квартира капитана Ветрова всё меньше пахла прежним хозяином. Алиса ненавидела этот факт сильнее, чем постоянное сочувствие окружающих и мамин плач по ночам. Запах отца постепенно исчезал из вещей, коридора, диванных подушек и старой кожаной куртки, которую она тайком доставала из шкафа. Мать уже дважды пыталась убрать куртку в пакет, но Алиса каждый раз возвращала её на законное место. В последний раз они даже поссорились по этому поводу так громко, что сосед снизу начал стучать по батарее.

Комната отца оставалась почти нетронутой. На столе покрывался пылью блокнот с кривыми заметками, рядом лежала ручка с обкусанным колпачком, зарядка от телефона, пачка старых квитанций и флешка, которую Алиса пока не решалась открыть. На стуле висела клетчатая рубашка. Ирина твердила, что вещи надо бы разобрать, но Алиса каждый раз отвечала, что никто не имеет права их трогать, пока отец не вернулся. Мать на этих словах возмущённо сопела, но морально давить на дочь перестала. На какое-то время.

В школе Алиса пересела на последнюю парту и всё время смотрела в окно. Учителя сначала говорили с девочкой мягко. Потом настороженно. Потом её странности начали раздражать. Классная руководительница предлагала психолога. Одноклассницы пытались обнять Алису на переменах, потому что в сети прочитали, что только так можно поддержать людей после утраты. Алиса, вскипев, попросила их больше к себе не прикасаться. Девчонки обиделись, а Мухина, староста класса, сказала, что у Алисы просто тяжёлый характер и ей нужно выплакаться. Новость века, которую можно было повесить на стенд рядом с расписанием дежурств.

Алиса не плакала. Возможно, с плачем было бы проще. Все бы вокруг успокоились. Мама погладила бы по голове, школьный психолог сказал бы что-то утешительное и глупое, а одноклассники перестали бы ходить вокруг неё на цыпочках. Но Алиса не могла выдавить из себя правильную реакцию. Внутри осиновым колом сидело чёткое осознание: отец жив. Не надежда. Не фантазия. Не подростковая придурь, хотя мама именно так и считала.

Это знание зудело под рёбрами тонкой занозой, иногда отзываясь странным теплом, а иногда — болью в том месте, где Алису пронзили клыки монстра. Случившееся с отцом официально обозвали террористической атакой, а дело закрыли. Террористы, как же! Очень удобное слово. Им можно прикрыть практически всё: следы когтей на металле, вой хищника, Владу с глазами зверя и окровавленное тело отца. Каждый раз, когда Алиса натыкалась на очередную статью с этой темой, она готова была рвать и метать от лицемерия взрослых.

Сегодня вечером мать приготовила гречку с курицей. До пропажи отца Алиса питалась нормально, потому что тот учил дочь: «Голодный мозг всегда думает хуже, а твоему, сытому, есть куда дальше расти». Но сейчас еда воняла особенно резко. Курица отдавала жиром, луком, специями и чем-то ещё, неприятно-приторным у самой кости. Алиса сидела над тарелкой и ковыряла вилкой крупу.

— Ты снова ничего не ешь, — сказала Ирина.

Мама выглядела плохо. Волосы собраны в низкий хвост, под глазами круги, а на щеке след от подушки, хотя был уже вечер. Для всех вокруг женщина как бы держалась: на работе, с соседями, на родительских собраниях в школе. Но дома ломалась в мелких движениях. Слишком долго мыла чашку, забывала выключить воду и по три раза проверяла замок. Алиса видела всё это, понимала причины, но всё равно злилась.

— Не хочу.

— Нельзя же жить только на чае да на печеньях.

— Я ела в школе.

— Булки?

— Сырник.

— Алиса.

— Мам.

Мать с дочерью смотрели друг на друга через стол. Между ними стояли тарелка гречки, две кружки, солонка и усталость, которой хватило бы на многодетную семью. Ирина отложила вилку.

— Завтра после уроков зайдёшь к психологу. Я с ним уже договорилась.

— Нет.

— Это не обсуждается.

Алиса резко подняла глаза.

— Всё, что меня касается, обсуждается!

— Тебе нужна помощь.

— Мне нужен отец.

Ирина побледнела. В кухне стало слышно, как в холодильнике щёлкнуло реле.

— Алиса, — тихо произнесла Ирина. — Когда же ты осознаёшь, что папа погиб?

— Хватит.

— Лисёныш…

— Не называй меня так.

Ирина закрыла глаза, потом снова открыла. Мать в такие моменты считала до десяти. Алиса видела это по её лицу: сначала терпение, потом боль, потом попытка правильно сформулировать.

— Я понимаю, тебе тяжело это принять…

— Нет, ты не понимаешь.

— Я тоже его потеряла.

— Ты говоришь о папе так, словно он вещь, которую выкинули на свалку.

— Я говорю о человеке, которого похоронили.

— В гробу нет тела, и ты это знаешь!

Ирина резко ударила ладонью по столу. Кружка подпрыгнула, и чай выплеснулся на клеёнку.

— Хватит!

Алиса прикусила губу и поморщилась. Не от страха — от силы звука. Удар ладони показался ей слишком громким. Он прошёл через стены, трубы, пол и отразился где-то в подъезде. Девочка услышала, как тремя этажами ниже заплакал младенец, сосед под ними подозрительно кашлянул, прибавив звук телевизора, и как в ванной по стояку прошла волна воздуха. Слишком много звуков. Она сжала виски. Мать испугалась мгновенно:

— Алиса? Что с тобой?

— Тише, — прошептала девочка.

— Что?

— Тихо!

Ирина вскочила и ринулась к ней, но девочка отшатнулась от женщины так резко, что стул скрипнул по линолеуму. Мамин запах пронзил обоняние: крем для рук, стиральный порошок, кофе, тревога, соль и усталость. Алису слегка замутило.

— Не подходи.

Ирина застыла. На лице появилась та самая смесь боли и страха, от которой Алисе стало ещё хуже. Девочка ненавидела себя за это, но ещё сильнее ненавидела взрослых, которые требовали от неё стать нормальной. Нормальной дочерью. Нормальной школьницей. Нормальной сиротой с нормальной скорбью, нормальной терапией и нормальным принятием факта смерти. А папа был жив! Она даже сейчас чувствовала это кожей.

— Он жив, — еле слышно прошептала Алиса. — Мам, папа жив. Я не знаю где он, но он жив.

Ирина села обратно. Сжатые в напряжении губы дрогнули:

— Ты просто очень хочешь, чтобы это оказалось правдой.

— Нет. Я знаю это.

— Это обычное отрицание.

— Это ты всё отрицаешь.

Мать устало провела рукой по лицу:

— Следователь сказал…

— Следователь сказал только то, что ему разрешили сказать.

— Алиса… не начинай.

— Дядя Паша тоже молчит. И Лебедев… Все вокруг меня молчат. Думаешь, я тупая?

— Я думаю, что тебе просто четырнадцать.

— Это не диагноз.

Ирина вдруг усмехнулась, утирая слёзы:

— Вот в этом ты… вся в отца.

Алиса встала и подошла к окну. За стеклом темнел знакомый с самого детства двор. Гаражи, деревья без листвы, мокрый асфальт и жёлтое пятно фонаря у подъезда углового дома. В тени между гаражами что-то пошевелилось, но Алиса не успела рассмотреть. Может, собака… или дворник. А может, просто пакет дёрнуло ветром с мусорки. Однако кожа на затылке девочки нервно стянулась.

***

Насчёт мытья старая карга оказалась права. К полудню Максим осознал, что лежать в облаке собственных миазмов больше не в силах. От тела несло травами, потом, кровью, гноем, дымом и болью. Прежде он мог спокойно не обращать внимания на подобную вонь. После смены и не такие запахи источал: кровь подозреваемого на куртке, грязь, гарь, залитый канализацией подвал или после визита в морг. Сейчас же запахи раздражали почти до тошноты. Обоняние чувствовало каждый слой повязок, каждую влажную складку ткани, каждую точку на теле, где кожа прела под слоем травяной мази.

— Мне надо встать, — не выдержав, громко сказал он.

Влада за столом резала корни незнакомого Максу растения на тонкие пластинки. Нож в руке девушки ходил быстро и точно.

— Нет.

— Я не спрашивал.

— Я тоже.

— Влада.

Она подняла на него взгляд. В глазах Влады промелькнула сначала усталость, потом — знакомое упрямство.

— Ты потерял почти четверть своего веса. У тебя сломаны три ребра, бок был распорот до селезёнки, перелом ключицы, и сердце останавливалось трижды. Если тебе нужен полный список причин, почему ты не способен самостоятельно двигаться, могу продолжить.

Максим, подумав, кивнул:

— Звучит убедительно. Тогда… помогай.

— С чем?

— Мне нужно помыться!

Влада замерла. Ярна у печи хмыкнула так довольно, словно ей подкинули идею бесплатного развлечения.

— Надо же, — высказалась лекарка. — Дожили до первой приличной просьбы. А я уж думала, он потребует меч, коня да героическую гибель за горизонтом.

— Я не умею махать мечом, — съязвил Максим.

— Так у меня и коня нет! — парировала старушка. — А свою героическую смерть ты уже трижды пережил.

Влада встала. Щёки у девушки порозовели, хотя было видно, что она злится сама на себя за эту реакцию.

— Пойду… Натаскаю воды.

Воду согрели в чугунке. Ярна выставила у печи деревянную лохань, бросила на дно горсть трав и велела Владе не мочить свежий шов на боку больного. Затем она вышла с видом свекрови, которая предоставила молодым личное пространство только потому, что не хочет слушать жалобы про отсутствие внуков.

Максим принял вертикальное положение только с третьей попытки. Влада просунула ладони ему под спину, и он опёрся о край лавки. Мир покачнулся, пол пошёл в сторону. Ветрова не вырвало лишь потому, что было нечем, хотя Влада успела подставить тазик. Покрытый холодным потом Максим заново собирался с силами, ненавидя каждую из секунд.

— Я в норме, — наконец сказал он отдышавшись.

Влада помогла Ветрову встать. Ноги не держали вес мужчины от слова – совсем. Максим успел сделать шаг, и на него волной накатилась жуткая слабость. Он повис на Владе, тихо матерясь сквозь зубы, но она удержала. В этом хрупком создании пряталось больше силы, чем отражала её человеческая форма. Тонкие руки, худые плечи, усталое лицо. При всём этом Влада держала мужской вес уверено, адекватно распределяя нагрузку. Максим вдруг вспомнил, как первый раз обнаружил её в машине. В ту самую первую ночь, когда мир был понятным, пусть и похмельным, а его самая большая проблема заключалась в том, что прекрасная незнакомка слишком уж быстро выбила почву из-под ног опера. Влада медленно довела его до лохани.

— Садись.

— Командный тон тебе не идёт.

— Зато тебе очень идёт немота, но ты почему-то ей редко пользуешься.

Ветров сел на низкую скамью, и Влада начала развязывать повязки. Зрелище оказалось куда неприятнее, чем он ожидал. Не из-за стыда. В тридцать четыре года, после армии, службы в полиции и травмпунктов, Макс не считал своё обнажённое тело событием вселенского масштаба. Дело было в другом. Он увидел последствия того, что с ним случилось. Рёбра выпирали сквозь бледную кожу. Впавший живот, на боку которого тянулся рваный тошнотворный рубец с неровными краями. Плечо с персональной повязкой. На груди — следы от порезов, ожогов и синяков. Многие уже пожелтели, но некоторые выглядели так, словно должны были заживать месяцами.

— Да уж… Красавчик, — сказал он глухо.

Влада даже не улыбнулась.

— Зато живой.

Она смочила ткань в тёплой воде, выжала и провела по мужской ключице. Движения девушки казались осторожными и деловыми. Однако тело Макса всё равно отозвалось. Не так, как раньше — слабее, глубже, болезненнее. Кожа ловила каждое прикосновение: тёплая вода, пальцы Влады, шероховатость ткани, запах трав и её дыхание рядом. Он пялился на бревенчатую стену перед собой и пытался не демонстрировать, насколько всё это пробивает защиту. Макс вздохнул и поморщился.

— Где болит? — тут же спросила она.

— Везде, — пробурчал он, глуша всё остальное в мыслях.

Влада склонилась чуть ниже, смывая кровь с мужского плеча. На шее девушки бился пульс, и запах от неё тут же усилился. Максим стиснул зубы. Метка под повязкой разогревалась. На миг ему захотелось притянуть Владу к себе, уткнуться лицом в изгиб её шеи и вдохнуть поглубже. Но он этого не сделал. Потому что руки дрожали. Потому что тело было предательски слабым. Потому что за стенкой бродила Ярна, а женщина перед ним больше месяца вытаскивала его с того света и заслужила пару часов без приступов мужского идиотизма. Кажется, Влада это почувствовала. Пальцы задержались у него на плече.

— Метка? — тихо спросила она.

— Ага.

— Сильно?

— Терпимо.

— Врёшь.

— Да. Но только из благородных побуждений.

Влада вздохнула и прижалась лбом к виску Максима. На миг. Очень короткий. Но этого хватило, чтобы жар в плече стал ровнее, а дыхание вернулось в привычный ритм.

— Я так боялась, что ты не вернёшься, — прошептала она так тихо, что любой другой не услышал бы. Максим услышал и ответил также тихо:

— Я обещал не бросать тебя одну с этим бардаком.

— Ты много чего обещал, пока истекал кровью.

— Умирающий герой имеет право на красивые речи.

— Имеет. Но твои свелись к потокам ругательств и требованиям найти Алису.

Он закрыл глаза. Имя дочери пронзило болью.

— Я найду путь назад.

Влада слегка отстранилась. На лице девушки появилось выражение, с которым она, видимо, спокойно спорила с Альфами, порталами, лекарками и даже судьбой.

— Мы найдём.

— Влада…

— Нет. Если ты сейчас начнёшь делить всё на «моё» и «твоё», я позову Ярну.

— Жёстко.

— Я много лет училась у лучшей.

Влада закончила смывать старую кровь, наложила свежую мазь, перевязала бок и плечо Ветрова. Потом помогла мужчине натянуть рубаху — грубую, колючую, пахнущую дымом и сушёной травой. Максим чувствовал себя стариком после годового загула. Зато чистым. А это уже был прогресс. Когда его снова уложили на лавку, сил почти не осталось. Влада накрыла Ветрова стёганым одеялом, и он поймал её руку.

— Что ты сказала своим?

— Ничего. Пока что.

— Они хоть знают, что ты здесь?

— Некоторые… могут догадаться.

— Радмир?

Влада кивнула и посмотрела в окно.

— Он будет искать.

Ярна вернулась в избу именно в этот момент, оставив у двери корзину с мокрыми корнями.

— Прекрасно. Полчаса всего на ногах, но готов принимать врагов в гости? Надо было оставить тебя грязным — мозг бы на всякую чушь не отвлекался.

Максим устало повернулся к старушке:

— Вы что, подслушивали?

— В этом доме даже стены мне обо всём докладывают. Смирись.

Влада обернулась.

— Ярна.

Старая лекарка пожала плечами.

— А что? Он всё равно унюхает ложь. Ты думаешь, я не заметила? Зрачки у твоей пары утром расширялись на мясной запах. Козу за стеной услышал. Твою тревогу считал. Пора уже перестать пеленать правду.

Максим сел чуть повыше, несмотря на боль.

— Повторите.

Ярна подошла к Ветрову, взяла его подбородок сухими сморщенными пальцами и повернула лицо к свету. Он хотел было отстраниться, но сил на борьбу с этой ведьмой не осталось ни капли.

— Посмотри на меня.

Он посмотрел. Ярна прищурилась. Затем достала из кармана небольшое полированное зеркальце с тёмной рамкой и поднесла к его лицу. Максим едва смог себя узнать. Худой. Осунувшийся. Щетина на скулах, впалые щёки, губы разбиты. Взгляд усталый и злой. Но главное отличие было в глазах. Зрачки в полутени помещения вытянулись, став тоньше обычного. Ещё не совсем как у зверя, но достаточно, чтобы ледяная мысль понимания пронеслась вдоль всего позвоночника.

— Что… это?

Влада стояла рядом не отвечая. Ярна убрала зеркальце в карман.

— Твоё тело в данный момент решает, как именно ему жить. Человеческий путь после перехода между мирами обычно заканчивается могилой. Влада смогла тебя удержать. По-своему.

— И что… я теперь стану оборотнем?

Тишина в избе стала плотнее. Влада сделала шаг:

— Макс… это ещё не ясно.

— Я спрашиваю не для протокола.

Ярна посмотрела на Ветрова почти с уважением.

— Можно и так сказать. Ты меняешься. Полноценным волком тебя назвать ещё нельзя, но и человеком в прежнем смысле — тоже. Твой След переписан через укус, метку и переход. Если выживешь, ответы появятся. Если не сдюжишь — ответ уже не будет тебя интересовать.

Максим усмехнулся. На этот раз почти получилось.

— Поддержка у вас здесь… на уровне.

— Правда экономит всем время.

Ветров откинулся на подушку. В голове шумело. «Человек в прежнем смысле». Это словосочетание хотелось разбить об деревянную стену, и он снова вспомнил Алису. Её лицо в машине, страх, упрямый подбородок и глаза подростка, в которых было слишком много взрослой боли. Что скажет дочь, если увидит его таким? Обрадуется? Испугается? Пошутит? Спросит, можно ли теперь прогуливать биологию, потому что дома есть наглядный материал?

От этой мысли Макс улыбнулся.

— Мне надо выйти наружу, — сказал он.

Влада открыла рот, готовясь спорить, но Ярна вдруг согласилась.

— Пусть выйдет. Волку полезно убедиться, что земля бывает куда ближе к морде, чем гордость.

***

На место преступления Савельев прибыл после начальства. Пашка выбрался из машины и почувствовал, как в животе стало подозрительно тяжело от поганых предчувствий. У ворот автосервиса маячил Лебедев. Пальто застёгнуто, лицо серое, глаза злые. Шеф курил, хотя пытался избавиться от этой привычки третий год. Когда капитан подошёл, Лебедев взглянул на подчинённого так, что патрульный, маячивший неподалёку, внезапно заинтересовался дыркой в заборе и поспешил улизнуть.

— Ты не торопился, — сказал майор.

— На другом вызове был. Что тут у вас?

Лебедев поморщился, затянулся и бросил окурок в лужу.

— То, чего не должно было быть. Официально — нападение неизвестного или группы лиц с применением режущего инструмента.

Пашка подозрительно посмотрел за ленту:

— Кто жертва?

— Местный сторож. Транспортники запчасти привезли, а тот не открыл. Экспедитор пролез через стенку и обнаружил у будки труп.

Полицейские прошли за ленту. Знакомый запах ударил в нос Пашки ещё до места преступления. Кровь. Савельев, словно оступившись, замер. Сердце в груди бухнуло, а повреждённая нога напомнила о себе болезненным спазмом. Официально Пашке закрыли больничный две недели назад, велев ещё три месяца использовать трость при ходьбе. Однако образ доктора Хауса капитану решительно не подходил, и он, попробовав раз, послал на три буквы все врачебные предписания.

Сторож лежал в трёх метрах от входа в «Зону для посетителей» автосервиса, возле перевёрнутого пластикового стула. Точнее, человеческим, тело жертвы оставалось только по документам. Грудная клетка раскрыта, живот вспорот, правая рука вывернута — словно тот пытался закрыться от косилки работающего комбайна. На шее глубокие рваные раны. Пашка, кряхтя, присел рядом и почувствовал под лопатками ледяной холод. Он уже видел такое. И даже не раз. Не это конкретное тело, а почерк. Слишком большая сила. Слишком близкий контакт и никакой аккуратности. Звериная ярость безжалостного хищника во всей красе.

Молодой капитан с надписью «Следственный Комитет» на форменной куртке крутился возле эксперта:

— Может, это снова стая бродячих собак?

Сашок, заканчивая осмотр, ничего не ответил и устало посмотрел в сторону Пашки. У криминалиста хватило ума промолчать. Савельев поднялся.

— Собаки не способны отбросить тело на пять метров. Судя по луже крови, сторожа вскрыли у будки. Тело сейчас далеко от неё, а следов волочения я не вижу.

Капитан из СК повернулся:

— А вы, простите кто?

Лебедев ответил за подчинённого:

— Человек, который будет знакомиться со всеми материалами по этому делу.

— Но… у меня есть постановление…

— А у меня звание и дерьмовое настроение. Продолжим мериться письками или займёмся делом?

Капитан закрыл рот.

Пашка медленно обошёл будку. На двери — глубокие царапины. Точно не от ножа или арматуры. На металле блестели четыре глубокие борозды со рваными краями. Ниже — бурое пятно. Он наклонился. Запах крови смешивался с другим — слабым, но до боли знакомым. Горелая шерсть? Гниль? Мокрый зверь после подвала? Пашка не обладал острым нюхом, но память сработала. Она безжалостно подсовывала картинки: клетка, тени в промзоне, крики, Влада, Макс, Берсерк, тело которого так и не обнаружили.

— Оружие у него было? — спросил он.

Криминалист кивнул на будку.

— Старый травмат. Сделал два выстрела. Один в стену, второй, возможно, попал. Кровь у забора другая. Я взял образец.

— Тело к тебе повезут?

— Ага.

Лебедев подошёл к подчинённым и встал сбоку. Убедившись, что следак не слышит, зашептал:

— Савельев, если это оно…

— Это оно, шеф.

— Может, не сто́ит спешить с выводами?

Пашка показал пальцем на борозды.

— Николай Степанович, я был бы рад ошибиться. Даже не против выставить себя идиотом перед нашим отделом. Но это — оно.

Лебедев промолчал несколько секунд.

— Доклад наверх я сам напишу.

— А правда?

— Правда пойдёт туда, где от неё будет польза.

— Вы после прошлого раза стали философом.

— После прошлого раза я стал человеком, который видел останки неизвестной науке херни, но подписывал бумаги про террористов. Философия тут сама заводится, словно плесень.

Пашка снова посмотрел на тело. В голове внезапно всплыл образ Алисы. Дочь друга с рождения называла его дядей Пашей с такой смесью доверия, что каждый раз хотелось выпрямиться и перестать быть раздолбаем хотя бы на десять минут. Она потеряла отца. Точнее, её заставили поверить, что потеряла. А теперь… всё это вернулось?