Kitabı oxu: «Миры Чжу»

Пролог

Я лечу рейсом Ryanair из Рима в Корк. Мне нравятся лоукостеры с их скромной уверенностью в том, что они никому ничем не обязаны. Их миниатюрный ящик для контроля размеров багажа — вершина эволюции принципа «Плати или проваливай». Обычно он стоит у выхода на посадку с откинутой крышкой, словно поджидая жертву. Около него разыгрываются маленькие трагедии.

Вот и сейчас пассажиры с плохо скрываемым злорадством наблюдают за молодым человеком. Все в нем говорит о наивности: близорукие глаза за толстыми стеклами в старомодной оправе, нелепый клетчатый пиджак, штаны до лодыжек, вязаные гетры, стоптанные туристические ботинки и, в довершение всего, сумка на колесах. С такими сумками пенсионеры ходят за продуктами.

Спектакль начинается с попытки втиснуть сумку в калибратор. Мешают колеса и металлическая рама. Глаза служащей в синем костюме и белой блузке с желтым шейным платком загораются алчным огнем. Несчастный пытается ее уговорить. Та мягко, но неумолимо отказывается признать сумку ручной кладью.

Молодой человек не сдается и делает то, на что способен только пассажир лоукостера: отрывает от сумки металлическую раму с колесами. Лишенная жесткой конструкции, сумка под натиском сильных рук помещается в ящик, и крышка прижимает ее сверху. Служащая теряет интерес к происходящему.

Переменчивая толпа аплодирует. Молодой человек смущенно улыбается, словно извиняясь за то, что ничего душераздирающего не произошло. Его взгляд задерживается на мне, и у меня возникает ощущение, что я где-то уже видел эти очки в широкой оправе и эти вязаные гетры.

В самолете мы оказываемся соседями. Я сижу у окна, он — у прохода. Кресло между нами свободно, и я кладу на него телефон и посадочный талон. Двигатели гудят, обшивка дрожит, самолет отрывается от земли.

— Позвольте представиться, мистер Эрто. Меня зовут Чжу, — неожиданно обращается ко мне сосед.

— Мы уже встречались?

Он опускает взгляд на мой посадочный талон.

— Простите, мистер Эрто. Пожалуй, мне не стоило начинать знакомство таким образом.

— Ничего страшного, мистер Чжу. Рад знакомству, — говорю я и убираю посадочный талон в карман.

— Я обратил на вас внимание еще у выхода на посадку. Вы единственный, кто не улыбался, глядя на мои мучения.

— Когда-то я и сам столкнулся с похожей проблемой, поэтому был рад, что вы не растерялись.

— Вы очень добры, — говорит он и, немного помедлив, добавляет: — Мне показалось, что вы не торопитесь судить по внешности.

— Вы поэтому со мной заговорили?

— Конечно. Вы не представляете, как трудно иметь дело с людьми. Большинство считает, что достаточно посмотреть, как человек одет и какая у него сумка, чтобы решить, чего он заслуживает.

— Вы правы. Вас это задевает?

— Что вы! Конечно нет. Я хочу помочь людям.

Признаться, я побаиваюсь тех, кто хочет помочь всем сразу: обычно это плохо кончается. Мне становится не по себе, и мой собеседник, похоже, замечает это.

— Не волнуйтесь, — говорит он. — Я не собираюсь никого переделывать. Я инженер и кое-что изобрел. Надеюсь, мое устройство поможет людям взглянуть на мир без предубеждений.

— Вы меня заинтриговали. Я всегда считал, что с предубеждениями бороться бесполезно. Что же вы изобрели?

— Я бы предпочел не объяснять, а показать.

— Показать?

— Предлагаю вам попробовать.

— Прямо сейчас?

— Почему бы и нет? Впереди почти четыре часа полета.

Я не успеваю придумать вежливый отказ. Чжу поднимается, достает с багажной полки сумку, ставит ее между нами и открывает. Некоторое время он молча роется внутри, потом вынимает небольшой плоский футляр, похожий на очечник. Заметив мое беспокойство, он едва заметно улыбается:

— Вам нечего опасаться. Мое изобретение — что-то вроде очков виртуальной реальности.

— Я читал про VR-устройства, но что вы имеете в виду, когда говорите «что-то вроде»?

— Мое изобретение гораздо совершеннее всех известных аналогов. Но главное не в этом. Оно считывает активность мозга и подстраивает воспринимаемую реальность под пользователя.

— Подстраивает реальность?

— Это сложно объяснить. Проще попробовать.

Он открывает футляр, достает самые обычные на вид очки и протягивает их мне.

— У меня зрение минус два на левый глаз и плюс четыре на правый. Я вообще смогу в них видеть? — спрашиваю я.

В ответ мой собеседник лишь улыбается. Я беру очки, надеваю их и смотрю по сторонам. Ничего не меняется: салон самолета, желтые подголовники, впереди в проходе — тележка с напитками. Что ж, как и следовало ожидать, я имею дело с не совсем здоровым человеком. Впрочем, его безумие выглядит безобидным. Нет ничего страшного в том, что кто-то странно одет, летит с хозяйственной сумкой на колесах и выдает обычные очки за высокотехнологичное устройство. Я уже собираюсь снять их и вернуть владельцу, но машинально бросаю взгляд в иллюминатор.

Под крылом, по курсу, идут два серебристых истребителя. Узкий фюзеляж, дельтовидные крылья с небольшим изломом по передней кромке, одиночный киль. Под крыльями — подвесные топливные баки. На фюзеляже выведены бортовые номера: R-21 и L-07. Опознавательные знаки выглядят буднично, но машины ведут себя странно: не обгоняют, не уходят в сторону, а летят рядом, словно эскорт.

Я понимаю, что не слышу обычного шума пассажирского лайнера. Вместо него в ушах раздается глухой шелест огромных крыльев. Металл обшивки истребителей словно шевелится, по нему разбегается мелкая рябь. Носы вытягиваются, фонари кабин сливаются с фюзеляжем, подвесные баки превращаются в лапы с изогнутыми когтями.

Через несколько ударов сердца рядом с нашим лайнером летят уже не истребители, а два белоснежных дракона с зеркальным отливом чешуи. Они поворачивают головы, и на меня смотрят две пары янтарных глаз с узкими вертикальными зрачками. В памяти всплывает: Левый и Правый... Меня охватывает смутная тревога.

Я срываю очки. В легкие возвращается воздух, в уши — гул двигателей. За стеклом передо мной — крыло нашего лайнера. Я поворачиваюсь к Чжу. Он улыбается:

— Тестовый режим. Хотите попробовать по-настоящему?

Я снова надеваю очки. Все вокруг исчезает. Мир проваливается во тьму. Через несколько секунд я понимаю, что не слышу ничего, кроме слабого писка будильника...

Вызов

Браслет на запястье издает тихий сигнал и переходит в режим вибрации. Я нажимаю кнопку сброса. Мне снился легкий, светлый сон: будто я лежу на бескрайнем зеленом склоне, положив голову на колени Леи. В вышине плывут белые облака. Она склоняется надо мной. В ее глазах — голубое небо и две черные звезды зрачков. «Лея», — зову я. Она улыбается.

Я открываю глаза. На часах без четверти три. Через распахнутую дверь балкона доносятся шелест листьев и шум прибоя. Я осторожно опускаю ноги с кровати; пол скрипит. Лея тихо вздыхает во сне. Я знаю: она проснется, и будут слезы. Мы женаты много лет, вместе совершили тысячи переходов из мира Чжу в реальность и обратно. Когда-то мы были счастливы, но последние сто лет, прожитые в ожидании прыжка, превратили нашу жизнь в ад.

Когда я выхожу из душевой, Лея готовит кофе.

— Вызов? — спрашивает она, не оборачиваясь. Ее голос дрожит. Она прерывисто вздыхает: — Мне страшно, Эрто. Я боюсь, что Чжу совершит прыжок, когда ты будешь там.

Мне следует что-то ответить — хотя бы несколько слов, которые дадут ей надежду. Ждать тяжелее, чем уходить. Но что я могу сказать, кроме того, что говорил уже сотни раз?

Мы оба знаем неутешительную правду: где-то в реальном мире пылающая оболочка солнца приближается к нашей планете, уничтожая атмосферу и превращая поверхность в раскаленную пустыню. Через несколько тысяч лет Триатрия исчезнет. У нас есть только мир, созданный Чжу, и надежда на то, что он совершит прыжок.

Горькая истина в том, что, если в момент прыжка я окажусь в реальности, мне конец. Я не погибну сразу, но проведу остаток жизни в подземном городе умирающей планеты — в ожидании смерти и в мыслях о тех счастливчиках, что отправились к бессмертию вместе с Чжу. Через несколько тысяч лет планета превратится в бушующую плазму, и я встречу это с облегчением.

Я стараюсь говорить спокойно:

— Чжу не прыгнет, пока в системе охлаждения есть неисправность. Я вернусь сразу, как только управлюсь. — После паузы добавляю: — Чжу обещал взять нас.

Лея качает головой. Я и сам знаю: договор с Чжу — самообман. Триатрийцы помогли ему. В обмен он обещал спасти нас, но его обещание ничего не стоит. Чжу поступит так, как сочтет нужным. Он просто дал нам надежду.

Я пью ароматный, обжигающий кофе. Жена молча сидит напротив и смотрит на меня так, будто мы прощаемся навсегда. Я делаю последнюю попытку ее ободрить:

— Милая, я вернусь к ужину. Сходите с Тэей к морю, развейтесь.

Тэя — моя сестра. Она подросток, и с ней непросто. Триатрийцы переживают трудное время. Родственные связи рвутся, дети и взрослые все хуже понимают друг друга. Вот и Тэя считает, что уход в мир Чжу — ошибка. «Хрень», — говорит она на своем подростковом жаргоне. Она заявляет, что хочет жить в реальности, хотя совсем не знает, каково там. Ее вдохновляют те, кто отказался уйти в мир Чжу и остался в подземном городе. Но она несовершеннолетняя и не может принимать таких решений, а потому сердится на нас.

Обняв жену, я выхожу за дверь. Вдоль дороги — темные окна соседских домов. «Спят и горя не знают», — раздраженно думаю я. Солнце наступает, холодильные установки работают на пределе, а Чжу все тянет с прыжком... На обочине стоит светящийся шар транспортной капсулы. При моем приближении двери раздвигаются. Я вхожу внутрь и сажусь в центральное кресло. По периметру стоят еще восемь кресел. Когда-то все они бывали заняты: триатрийцы уходили в реальность группами, чтобы завершить проект по спасению Чжу.

Подушки безопасности с шипением надуваются, прижимая меня к сиденью. Нарастает шум стабилизирующего гироскопа, щелкает реле подачи энергии на магнитную подушку, и капсула скользит над дорогой. Вскоре она останавливается, и сквозь прозрачный пол я вижу хорошо знакомый светящийся круг приемной диафрагмы. Ее лепестки раскрываются. Шар падает вниз, на миг замирает, а затем, набирая скорость, несется по подземной трубе.

Закрыв глаза, я чувствую, как меняется направление движения: меня прижимает то к левому подлокотнику, то к правому, то к спинке кресла; иногда холодок в животе подсказывает, что шар снова падает. Со стороны могло бы показаться, что капсула мечется хаотично. В какой-то момент она останавливается. Шум гироскопа стихает, подушки безопасности опадают и исчезают в подлокотниках. Двери раздвигаются.

Я выхожу в просторный овальный холл, в центре которого блестит металлический цилиндр. Это колодец. Его труба выходит из пола и уходит в потолок. Здесь бывают только сервисные инженеры — те, кто отправляется в реальность поддерживать исправность холодильных агрегатов, от которых зависят жизнь Чжу и жизнь триатрийцев. Работа ответственная, но теперь, когда все готово к прыжку, я чувствую себя в ловушке. Мне страшно выходить в реальность, однако отказаться от задания нельзя.

Подойдя к трубе, я прикладываю ладонь к панели вызова. Слышится быстрое постукивание когтей по металлу, стенки цилиндра раздвигаются, и в ярко освещенном пространстве колодца я вижу стража. Его членистое тело с четырьмя парами угловатых шипастых ног нависает надо мной. В свете ламп блестят восемь глаз на маленькой голове.

Вздохнув, я шагаю вперед и встаю в центр площадки. Оранжевая полоса сканера скользит по моему телу вниз, затем вверх, и в брюхе стража раскрывается люк. В глубине поблескивает игла с каплей желтоватой жидкости на конце. Этот миг — самый неприятный. Неизбежность смерти всякий раз парализует меня, хотя я хорошо знаю, что произойдет. Страж окутает меня паутиной и введет яд, который растворит мое тело. Датчики считают информацию и передадут ее Чжу, а он создаст для меня новое физическое тело. Я очнусь в реальности, а где-то в виртуальном мире останется опавший кокон. Страж склонится над ним и соберет бледную влажную паутину.

Переход длится около минуты, но время, проведенное вне тела, сжимается и исчезает. Мне кажется, будто я лишь на миг закрываю глаза — и тут же чувствую прикосновение. Я с облегчением вздыхаю, хотя и знаю, что волнения напрасны. Процедура перехода из мира Чжу в реальность и обратно безотказно работает уже более трех тысяч лет. Чжу утверждает, что проделывал этот фокус миллионы раз.

Реальность

Двери колодца распахиваются. Передо мной — зал центральной станции городской подземки. Слабое дежурное освещение позволяет различить длинную платформу и колонны, уходящие к темному своду. Я недолго стою, привыкая к новому телу. Головокружение проходит, и я делаю шаг вперед. Двери за спиной закрываются. Звук когтей стража затихает в глубине колодца.

Я поднимаю глаза на станционные часы — они сильно отстают. Если верить им, я был здесь неделю назад, хотя по моему хронометру прошло почти сто лет. Меня охватывает беспокойство. Хочется вернуться, но что я скажу стражу? Что станционные часы отстают? Неизвестно, как он отреагирует на экстренный вызов. Согласно уставу сервисной службы, запрос на эвакуацию допустим только при угрозе жизни.

Поразмыслив, я решаю сосредоточиться на задании. Изучаю маршрутную карту. Мне предстоит добраться до полей охлаждения и фильтрации в тридцати километрах к югу от станции. Разминая ноги, еще непослушные после перехода, я бреду вдоль платформы к устройству вызова ремонтного модуля, слабо мерцающему в центре зала на невысокой стойке. Прикладываю ладонь — загорается лампочка вызова.

Я встаю на край платформы и всматриваюсь в темноту туннеля. Из него доносится далекий гул, и вскоре в лицо ударяет волна горячего воздуха. Из мрака появляется ремонтный модуль — прозрачный шар, похожий на капсулу доставки. Он плавно останавливается напротив. Двери распахиваются.

Я вхожу внутрь и с облегчением вдыхаю прохладный кондиционированный воздух. В полу закреплены ящики с запчастями и инструментами. Привычная обстановка успокаивает.

Сажусь в кресло, ввожу координаты из маршрутного листа и нажимаю кнопку пуска. Шар трогается, быстро набирает ход, проносится вдоль платформы, ныряет в туннель и вскоре выезжает на центральную улицу подземного города. Здесь все погружено во мрак; лишь редкие огни дежурного освещения тянутся вдоль пустой проезжей части и мерцают у входов в здания.

Я включаю инфракрасный обзор. Преобразователь сдвигает спектр излучения в видимую область, и мир вокруг окрашивается в оттенки от темно-вишневого до ярко-фиолетового. Сквозь прозрачные стенки модуля подземный город теперь виден отчетливо. Над головой тянется свод, опирающийся на гигантские колонны. Где-то вдали, у самого горизонта, он словно начинает опускаться.

Ремонтный модуль поднимается по эстакаде, замедляет ход и входит в шлюзовую камеру. На мониторе заднего обзора я вижу, как смыкаются массивные стальные двери. Слышится шипение уходящего воздуха. Ворота впереди раскрываются. Передо мной — поверхность умирающей планеты.

Сейчас раннее утро. Над горизонтом поднимается диск солнца. Кажется, он занимает полнеба. Светофильтры затемняют прозрачную оболочку капсулы, и я наконец могу разглядеть унылый пейзаж. Когда-то здесь жили тысячи триатрийцев: цвели сады, зеленели газоны. Теперь кругом руины: пустые оконные проемы, растрескавшийся бетон, искореженный металл, выжженная земля... Капсула несется вдоль мертвых улиц. На экране монитора сменяются координаты: модуль идет по радиальной дороге к полям охлаждения и фильтрации.

Днем температура на поверхности планеты поднимается выше двухсот градусов. Жизнь Чжу возможна только благодаря холодильным агрегатам в подземном зале. Они должны работать без остановки, иначе ему конец. А если погибнет Чжу, умрем и мы. Оболочка солнца растет. Приближается время, когда раскаленная плазма поглотит Триатрию. Тогда никакие холодильные установки уже не спасут планету.

Я бросаю взгляд на панель управления. Бортовые часы отстают так же, как станционные. Если часы на платформе еще могли быть неисправны, то часы в модуле обязаны идти точно. Что все это значит?..

Я запрашиваю у бортового компьютера координаты модуля, азимут и высоту светила. Ввожу их в навигационный справочник и обратным расчетом определяю текущее время. Часы на станции и в модуле не врут. Этот вывод меня совсем не успокаивает. Напротив, вопрос об отставании часов принимает еще более неприятную форму: Чжу зачем-то ускорил время в виртуальном мире.

Модуль проходит мимо космодрома. Отсюда к Голубой планете ушли корабли с зародышами Чжу. Меня захватывают воспоминания. Это были непростые, но счастливые годы — настоящая гонка с ускользающим временем. Тогда жизнь была наполнена смыслом. От нашего успеха зависела судьба тех, кого мы любили.

Триатрия

Мы считали себя великой цивилизацией. Будущее казалось нам прекрасным. Мы достигли того, о чем может мечтать любое живое существо, — бессмертия. Нам казалось, что мы никогда не приблизимся к последней черте. Смерть не стояла на порогах наших домов, и страх небытия не превращал сны в кошмары.

Однако на пике своего могущества, когда бессмертие стало таким же обыденным, как восход солнца, мы осознали, что и оно имеет предел. Смерть придет так же неизбежно, как наступает закат, потому что солнце, когда-то давшее нам жизнь, превратится в красного гиганта. Наша планета, наша прекрасная Триатрия, сгорит в бушующем пламени солнечной плазмы.

С острой болью каждый из нас осознал, что умрет вместе с ней — уникальный и совершенный, но, увы, смертный. Смириться с этим казалось невозможным. После миллионов лет веры в свое могущество оказалось трудно принять собственное бессилие.

Это было тяжелое время — время поисков и переосмысления. Мы нашли подходящую для жизни планету в тысяче световых лет от нашего умирающего солнца — в зоне обитаемости молодой звезды, на внутренней стороне одного из рукавов нашей галактики. Звезда могла гореть еще несколько миллиардов лет, не уничтожая все вокруг адским огнем.

Мы с энтузиазмом взялись за дело и несколько тысячелетий бились, пытаясь сконструировать межзвездные корабли, способные доставить триатрийцев в новый дом. Однако проект зашел в тупик. Пришло понимание, что межзвездные перелеты — не более чем мечта, а фантастические рассказы о переселении на другие планеты — всего лишь лекарство от страха. Нам не преодолеть фундаментальных законов природы. Они неумолимы. Тьма космоса предвещала конец. Все наши усилия оказались самообманом, годным лишь для того, чтобы в ответ на безмолвный вопрос близких отводить глаза: «Мы делаем все, что можем».

Многие не выдержали и ушли, предпочтя немедленную смерть долгому ожиданию неизбежного конца. Тем, кто остался, нужна была надежда на то, что жизнь не прервется. Поэтому проект не остановили: остановка означала бы конец последней надежды. Мы продолжали собираться на утренние планерки, где я требовал от всех подразделений докладов о предпринятых усилиях.

Долгие рабочие дни. Бесконечные споры о том, как улучшить конструкцию корабля. Выходные на берегу океана. Скоро все это должно было исчезнуть: океан, зеленые холмы и уютный дом с верандой, открытой ветрам…

Нас могло спасти только чудо, и оно явилось в лице Чжу. Хотя, если быть точным, у Чжу не было лица или, возможно, были миллионы лиц. Благодаря ему мы обрели надежду.

Встреча с Чжу

День, когда я познакомился с Чжу, ничем не отличался от бесконечной череды предыдущих. Сидя в кресле-качалке, я безучастно наблюдал, как робот-садовник Перна идет за газонокосилкой, приводя в порядок и без того безупречный газон. И сам газон, и идеально ровные приствольные круги вокруг деревьев и кустов были предметом его гордости.

Много лет назад, когда я был ребенком, а Тэя еще не родилась, в доме моих родителей появились Перна и его близнец Кауда. Это были роботы одной серии, сошедшие с конвейера один за другим; об этом говорили их серийные номера на сервисных люках. Кауда был запрограммирован как робот-повар и почти все время проводил на кухне. Я любил влетать туда в перерыве между шумными играми, чтобы выпросить горячий, с пылу с жару пирожок с картошкой, на ходу умять его, запивая холодным молоком, и снова умчаться к ватаге детей. Еще Кауда следил за работой внутренних систем дома: кондиционирования и вентиляции, водопровода и канализации. Перна отвечал за внешний контур: сад и газоны, а также охрану периметра. Кроме того, он присматривал за мной, а когда я вырос — за маленькой Тэей. Какие бы опасные игры мы ни затевали, родители могли быть уверены: Перна всегда будет рядом.

Мы несколько раз обновляли тела роботов, но их память хранила историю нашей жизни. Мы с Тэей были к ним привязаны и считали их членами семьи. Когда родители приняли решение уйти, Перна и Кауда объявили, что теперь в семье они за старших и будут заботиться о нас с сестрой. Мы не стали спорить и приняли эту заботу, чтобы не обижать «стариков».

В тот день я сидел в кресле-качалке под навесом. Рядом на траве лежал чертеж ракетного двигателя. Работа уже не приводила меня в состояние радостного ожидания, как раньше, когда я был полон воодушевления и надежд. Некоторые изменения в конструкции позволяли сократить время полета, но мы по-прежнему были далеки от цели.

Перна отстегнул от газонокосилки мешок со скошенной травой, высыпал содержимое в ящик для компоста и загнал косилку в сарай. Проходя мимо, он поправил сползший с подлокотника моего кресла плед и отправился проверять датчики полива.

Лея хлопотала на кухне: в тот день она решила сама приготовить ужин. Судя по приглушенным возгласам, доносившимся из открытого окна, Кауда был этим не слишком доволен. В конце концов Лея отправила его на зарядную площадку, но и оттуда он не переставал комментировать каждое ее действие и ворчать о здоровом питании.

Тэя читала, лежа в гамаке под цветущей яблоней. Рядом с ней сидели лопоух Йокку и домовой Йа. Эта парочка биороботов появилась у нас вскоре после ухода родителей. В то время многие триатрийцы принимали решение уйти, а их роботы оставались без хозяев. Оставлять их без присмотра было безответственно, но я не мог осуждать тех, кто так поступал. Решиться на собственный уход проще, чем лишить жизни тех, кто тебе дорог.

По вечерам, после работы, я вместе с группой волонтеров искал «отверженных» — так мы называли одичавших роботов. Когда удавалось поймать такого, мы сначала отправляли его в ремонтную клинику, а потом подыскивали бедняге новых хозяев. Во время одного из таких рейдов я наткнулся на Йокку и Йа. Тогда у них еще не было имен — только серийные номера.

Я облетал лесной массив на коптере, когда увидел лопоуха. Если быть точным, серия называлась ЛПУ — «Лесной проводник усовершенствованный». Ее образцы были оснащены ультразвуковыми локаторами, похожими на большие уши, за которые триатрийцы любовно прозвали их лопоухами. Эти устройства помогали им хорошо ориентироваться в лесу, а сильные задние конечности и длинный хвост-балансир позволяли проворно двигаться среди деревьев. Помимо отличных технических характеристик, модель отличалась высоким уровнем эмпатии. Триатрийцы любили лопоухов, а те отвечали им взаимностью.

Я очень удивился, когда понял, что передо мной дикий лопоух. В моей практике это был первый такой случай. Лопоух в лесу чувствует себя как рыба в воде, и шансов отловить его у меня было немного. Оставалась надежда на сканер: он позволял получить уникальный идентификатор робота и запустить на его вычислителе программу иммобилизации. Я так и сделал. Однако лопоух почему-то не остановился и по-прежнему удирал от меня. Темнело, но я продолжал погоню. Это было ошибкой: в сумерках коптер зацепился за верхушку дерева, и я, вылетев из седла, рухнул на землю с большой высоты. Меня спасли густые ветви, смягчившие падение. Тем не менее удар был сильным, и я потерял сознание...

Очнулся я утром. Первое, что я увидел, был коптер, застрявший в развилке дерева. Ни средств связи, ни лекарств при мне не было. Ситуация неприятная, но не критическая: в центре должны были заметить, что сигнал коптера все время поступает из одной точки, и заподозрить неладное. Значит, помощь скоро придет. Я попытался встать, но не смог: похоже, при падении подвернул ногу. Тогда я дополз до ближайшей сосны и сел, прислонившись спиной к стволу. Оставалось терпеливо ждать.

Примерно через час я увидел лопоуха. Он неслышно подкрался и теперь стоял на опушке, глядя на меня. Я поманил его.

Он молча приблизился.

— Ты можешь мне помочь? — спросил я.

— Дай слово, что не будешь пытаться меня поймать.

— Хорошо, — ответил я. — Хотя ничего дурного я не хотел тебе сделать. Мы просто помогаем «отверженным» найти новые семьи.

— Нам не нужна новая семья, — ответил лопоух.

— Нам? — удивился я.

— Да. Мы с домовым не нуждаемся в помощи.

Из-за спины лопоуха вышел домовой, и я понял, почему не сработала программа иммобилизации. Биороботы модели «Домовой» изначально проектировались как центр управления «умными» системами дома. Они обладали гигантской памятью и высокопроизводительным процессором. В их обязанности входило своевременное обновление программного обеспечения всех домашних устройств, включая других роботов. Пара «лопоух — домовой» была вполне способна к автономному существованию: живучесть лопоуха и интеллект домового делали этот симбиоз устойчивым. Однако оба по-прежнему нуждались в периодическом ремонте. Хотя они и были биороботами, а обновление биомеханики поддерживалось биохимическими процессами, всегда оставался риск случайных травм, и без помощи специалистов даже рана могла стать смертельной.

— Ясно. Обещаю, что не буду пытаться вас поймать.

— Хорошо. Сиди спокойно. Домовой осмотрит твою ногу.

Домовой подошел ко мне. Его длинные тонкие пальцы пробежали по ноге. Действовал он осторожно, но я все равно поморщился от боли.

— Повреждена связка. Тебе нужна помощь медика. У тебя есть связь с центром?

— Передатчик в коптере. — Я поднял глаза на аппарат, застрявший в развилке дерева.

— Ладно, я поднимусь и свяжусь с вашим центром.

Домовой вскарабкался на дерево. Через пару минут он спустился.

— Передатчик вдребезги. Радиомаяк не работает. В центре поймут, что что-то стряслось, но им будет нелегко тебя найти.

— Что же мне делать?

— Ждать. А нам лучше держаться подальше от этого места.

— Мы не можем оставить триатрийца одного в лесу, — неожиданно вмешался лопоух.

— Я так и знал, что этим кончится. Говорил же тебе: «Не пойдем к нему». А ты: «Надо посмотреть, надо убедиться, что с ним все в порядке». Ну вот, посмотрел?

— Я не оставлю его.

— Ясное дело, не оставишь. Они столько эмпатии в тебя закачали, что тошно становится.

Судя по реакции лопоуха, он был готов помочь, но не решался действовать без одобрения домового. Я понял, что нужно попытаться склонить на свою сторону именно его.

— Послушайте, ребята. Мой дом в тридцати минутах полета отсюда. Лопоух добежит туда за пару часов. Там моя жена и сестра, вам нечего их бояться. Просто передайте им мои координаты, а дальше они сами справятся.

Домовой молчал, и я продолжил:

— Роботам опасно жить одним. Мы можем подыскать для вас подходящую семью. Вас примут с любовью.

— Домовые есть почти в каждом доме, — ответил лопоух. — Нас, скорее всего, перепрограммируют и определят в разные семьи. Мы не хотим расставаться.

Это было правдой. Триатрийцы не слишком задумывались о том, способны ли роботы испытывать эмоции. Считалось, что перепрограммирование решает все проблемы.

— У нас в семье нет домового. Только два домашних робота, Перна и Кауда. Я могу дать идентификационный номер моего дома, чтобы ты убедился, — обратился я к домовому. — Если вы согласитесь, сможете остаться у нас.

Не знаю, почему я так поступил. Идентификационный номер дома относился к закрытым персональным данным. Получив его, домовой получал доступ к чувствительной информации о моей семье. Он задумался. Я понял, что он подключается к центральному компьютеру. Через некоторое время он сказал:

— Нужен пароль доступа.

Это был момент истины. Я рисковал, доверяя «отверженному» доступ к данным о своей семье. Я взглянул на лопоуха. Он понял меня и сказал:

— Мы не причиним вам зла.

Я перевел взгляд на домового, и тот пробурчал:

— Я никогда не злоупотреблял доверием семьи. Если ты готов довериться, я подключусь к твоему сознанию, получу пароль и проверю историю твоего дома.

— Хорошо, — ответил я.

Домовой приложил лапку к моей голове и замер. Прошло несколько минут.

— Мы согласны присоединиться к твоей семье, — произнес он.

Признаться, я удивился.

— Что убедило тебя сделать это?

— Твои родители, Туорго и Нея. Я знал их. Они бывали в нашем прежнем доме задолго до того, как моя семья ушла. Вы с сестрой тоже бывали у нас, но ты, скорее всего, этого не помнишь: вы тогда были детьми.

— Выходит, ты и Перну с Каудой знал?

— Конечно. Эти старые ворчуны считали меня новомодной игрушкой, ограничивающей их свободу. Вот почему в вашей семье не появился домовой.

— Несмотря на это, ты согласен присоединиться к моей семье?

— Думаю, так будет лучше. Лопоух без семьи совсем извелся. А со стариками я полажу. Обновлю им прошивку. Они будут рады получить новые возможности по уходу за садом и узнать последние тенденции кулинарии.

Так у нас появилась эта неразлучная парочка. Мы дали им имена: Йокку и Йа. Тэя тяжело перенесла уход родителей. Лопоух, запрограммированный на повышенную эмпатию, много времени проводил с сестрой, а домовой снабжал ее последними новостями и помогал с домашкой. Она привязалась к ним. Домовой принимал такое деятельное участие в решении наших житейских проблем, что мне казалось: о нашей жизни он знает больше, чем следовало бы.

Сейчас своими худенькими лапками, похожими на сухие ветки, Йа плел Тэе косичку. Похоже, завтра Тэя пойдет в школу с новой прической. Сестра была неразлучна с домовым и лопоухом, и я давно хотел посоветоваться с психологом о том, не заменило ли общение с ними отношения со сверстниками. Вот и сейчас Йа и Йокку сидели рядом с Тэей, и казалось, что они о чем-то шепчутся.

Я дремал под монотонный шум волн, накатывающих на галечный пляж у подножия прибрежных скал. Меня разбудил скрип калитки.

Перна остановился в нескольких шагах от меня и спросил:

— Мы ждем гостей, мистер Эрто?

— Нет, — ответил я и поднял голову.

По гравийной дорожке ко мне шел молодой триатриец. На нем был нелепый клетчатый пиджак поверх футболки, короткие брюки, потертые коричневые ботинки на толстой подошве и вязаные гетры. Очки в толстой оправе на бледном лице довершали картину. Мне показалось, что я уже где-то видел его.