Kitabı oxu: «Нам не привыкать жить в интересные времена. Том 3. Конец 80х-90е»

Глава 1

Согласно закону РФ о не обнародовании чужих личных данных, имена некоторых персонажей этих мемуаров были мною изменены. А некоторым я оставил как раз только имена, а фамилии убрал, чтобы не было обид. Многие из героев ныне здравствуют и не все их поступки, и нынешние заявления являются положительными.

По прошествии многих лет скитания по всей Москве (а я подсчитал, что пожить удалось аж по восемнадцати адресам в нашем не дающем скучать городе), я вернулся в родное, можно сказать, Чертаново. Правда, уже не в южную его часть, где жил с родителями и первой женой. Наши дома называли Чертаново нулевое. Эти места были также весьма знакомы и облюбованы мною с детства. Я вообще люблю юг столицы и даже теперь не изменяю своим пристрастиям погулять по родным местам детства. Правда, уже не всё тут узнаваемо. А Балаклавский проспект и этот период (с конца 80-х по начало 21-го века) связан у меня, пожалуй, с одним из самых насыщенных событиями и знакомствами временем. Да и сам я был уже сформировавшийся, как мне тогда казалось, человек. Хотя сейчас, с высоты своего нынешнего возраста, то мировоззрение мне представляется детским и глупым. Однако мы были молоды, но уже приближались к тридцатнику.

Я не вспомню сейчас деталей, кажется, мать моей второй жены Маргариты стояла в очереди на получение квартиры или, как тогда говорили, улучшение жилищных условий. Комната в коммуналке на Делегатской, конечно, была ужасающим условием, которое и жилищным-то называть можно было только условно. Из всех благ цивилизации там имелся один кран с холодной водой на кухне и узенький туалет с унитазом, а также разведённый папа жены в одной из двух комнат, который постоянно делал гадости, типа засорял этот самый унитаз. Впрочем, в те недолгие месяцы, что мы проживали там с Риткой, он вёл себя сдержанно, но как только мы съехали на снятую квартиру, он снова начал чудить. Так он мстил своей жене за «напрасно прожитые» с ней годы. Тёщу поставили на очередь, однако сразу предложили вступить в кооператив и в течение нескольких месяцев приобрести однокомнатную квартиру в Чертаново, так как дом как раз сдавался в эксплуатацию. Я к тому времени уже получал вполне сносные деньги на ниве работы в ПТО «Сабурово». Числился начальником концертного отдела и заделывал концерты различным артистам и просто проходимцам типа «Ласковый май», «Мираж» и тому подобным. Так что денег на первый взнос я сумел наскрести. Дом наш построили на месте оврага между улицей Чертановская и Варшавским шоссе. С третьей стороны он ограничивался Балаклавским проспектом, на тот момент узенькой улочкой с пятиэтажками напротив оврага. В детстве это было наше любимое местечко, сюда мы приезжали на 222-ом или 28-ом автобусе или трамваях по Чертановской. Здесь у нас были сооружены шалаши и прочие секретики, которыми увлекались мальчишки и юноши в те годы. Но то было в середине 70-х. Летом на небольшом пруду мы построили плот и ловили с него рыбу. Тусовались (этого слова тогда ещё не ввели в оборот) с девчонками, баловались портвейном и пивом. С местными отношения были дружеские. Хоть наш район и относился к Чертаново, но располагался довольно далеко от этих мест, потому нам с ними делить было нечего. Обычно враждуют с соседями по району, по крайней мере, так было у нас: и драки район на район, и потом примирения с братаниями. Овраг завалили грунтом, который вынимали из туннелей строящейся серой ветки метро. Протекавшую по дну оврага речку Чертановку спрятали в трубу, а также запрудили два больших водоёма, один возле Варшавки, второй через улицу Чертановская, ближе к лесу в Чертаново-Северном, которое только-только построили. По рассказам, там даже существовали двухэтажные квартиры, и снимался какой-то фильм с Табаковым в главной роли. Через несколько лет открыли станцию метро, грунт от выемки с неё и пошёл на засыпку оврага, где возвели дома. Наш имел форму буквы П и стоял среди таких же семнадцатиэтажных новостроек, но те имели форму букв Г. Квартира находилась на втором этаже в перекладине этой самой буквы, а вход в подъезд располагался со двора. Второй этаж — это удобно, так как не зависишь от исправности лифта, а с другой стороны, более шумно. К тому же рекомендовано было поставить на окна решётки, времена наступали мутные, перестройка и тому подобное. Шёл 1989 год.

Намотавшись по съёмным углам, мы с Маргаритой обрели, как говорится, своё гнёздышко. Денег на мебель сразу заработать не сложилось, но нам к подобным «тяготам и лишениям» было не привыкать. Спали на матрасике, брошенном на пол, ели на большом ящике, сидя на ящиках поменьше из-под молдавских яблок. Приспособили длинную палку поперёк комнаты, на которую вешали свою одежду.

От лифтов в тамбур, где находились квартиры, вела дверь, в которую мы врезали замок. И сразу почувствовали себя в полной безопасности, особенно когда вокруг стали появляться соседи. Справа поселилась семья с двумя детьми, однокомнатная слева так и осталась незаселённой, а в двушку въехала ещё одна семейка, с которой нас на многие годы связала крепкая дружба. Главу звали Игорь, жену Лена, а сына Егор. Фамилию папы упоминать не буду. А работал он артистом. Многие его запомнили по пародиям на Ельцина, Горбачёва, Брежнева, передачам «Куклы» и у Петросяна в его не самом интеллектуальном театре юмора. Также он работал у Леона Измайлова. Однако не все знают, что изначально Игорь служил в Московском академическом театре сатиры с Папановым и Мироновым, а после смерти Папанова озвучивал за него волка в последней серии «Ну, погоди». Лена носила длинную фамилию, но для большей благозвучности убирала первый несколько букв. Так, и правда, фонетически звучало солиднее и даже по-дворянски. Лена была старше Игоря на 8 лет, но держала себя в форме. Она родилась в городе Иваново, но по причине своего творческого начала оставаться там и становиться ткачихой не захотела, поехала завоёвывать Москву и поступила в театральное училище имени Щепкина. Там они и познакомились с будущим мужем. Игорь вышел из театральной семьи, сам Бог ему велел продолжать династию. Родом он был из Волгограда. Отец пел в опере, а мама была балериной местного театра. Но, по словам Лены, всеми своими достижениями он обязан ей. Она, как старший товарищ и женщина пробивная, стала его проводником в мир столичной актёрской тусовки. Игорь - актёр, не обделённый талантом, но искать себя в том довольно хищном мире ему пришлось долго. Лена с гордостью рассказывала, что по окончании Щепки она устроила его в Театр сатиры (мужики, ведь, как дети), где он проработал 4 года, но не очень успешно. Я не буду тут пересказывать его биографию, мой рассказ несёт другую смысловую нагрузку, к тому же она в различных интерпретациях присутствует в интернете. Моя задача описать те годы, которые мне посчастливилось прожить рядом с этим нетривиальным человеком на одной лестничной клетке и истории, связанные с ним, его друзьями и знакомыми. А приключения нам выпали очень забавные.

С частью персонажей из его тусовки я был знаком прежде. Дело в том, что с середины 80-х годов я пытался продвинуть и раскрутить свою жену как певицу. У Риты действительно были данные. Она много и весьма затратно занималась у педагогов. Оттачивала свои способности, и вокальные, и артистические, брала недешёвые уроки актёрского мастерства у Маргариты Тереховой и не только у нее, а пением занималась в том числе и у Ларисы Долиной. Так как это съедало всё её время (и наши деньги) и на меня, как мужчину и добытчика, были возложены обязанности поиска тех самых материальных благ, то у меня и теплилась совершенно не альтруистическая надежда сделать её певицей и отбить вложения. А пока надо было искать заработки на эти самые инвестиции (слово, вошедшее в обиход немного позже описываемых событий) и ещё на покушать. В те годы судьба сначала свела меня с Сергеем Лузаном, который организовал некую контору (тогда уже потихоньку стало расцветать частное предпринимательство). Он добыл и систематизировал список писателей-сатириков, где присутствовали их служебные и домашние телефоны. Это была невероятная драгоценность. Я какое-то время поработал на Сергея. Лузан был абсолютно вменяемым и адекватным человеком, по всей видимости совершенно не жадным. Думаю, он прекрасно понимал, что наше сотрудничество не вечное. Со временем я понял, что, имея такую базу данных, то есть прямой выход на исполнителей, совершенно не обязательно делиться с ним заработками от организованных мною программ. С писателями-сатириками я нашёл свою нишу в концертной деятельности. В те годы предприятия получали от профсоюзов деньги, которые следовало тратить на социальные и какие-то ещё нужды трудящихся. Соответственно, если в отчётный период средства эти не потратить, то на следующий их могут и не дать. Потому профсоюзы на предприятиях эти денежки, как говорится, осваивали. Один из методов освоения заключался в том, что в обеденный перерыв для сотрудников заказывался некий концерт или, как его можно было назвать, творческая встреча с какими-то примечательными людьми, типа писателей-сатириков, артистов разговорного жанра, поэтов, иллюзионистов и тому подобное. Я, как администратор и организатор, собирал такую «сборную солянку» и возил свою бригаду по различным предприятиям, с которыми удавалось договориться. Днями напролёт обзванивал различные конторы, заводы, фабрики и научно-исследовательские институты, предлагал им творческие услуги, объясняя, что на это у них уйдут профсоюзные деньги, они поставят галочку в своей работе, так как пригласили знаменитостей. В годы до изобретения интернета рекламироваться исполнителям было тяжело. Директора-администраторы были у единиц. Заинтересованность в работе существовала, так как уже отменили ответственность за левые концерты. Я составлял график наших выступлений «В рабочий полдень» и получалось заработать вполне приличные деньги. Расходы, как уже писал, были немаленькие в связи с попытками отточить мастерство моей супруги и раскрутить её певческую карьеру. У меня образовался круг, так сказать, любимых исполнителей, в который входили такие прекрасные и просто хорошие люди и писатели, как главный редактор отдела сатиры и юмора газеты «Московский комсомолец» Лев Новожёнов, его сотрудник на тот момент Лёня Краснер (у которого уже было, кажется, пятеро детей), тогда ещё мало известный и не заставляющий несчастных крутить барабан Леонид Аркадьевич Якубович, замечательный поэт Игорь Иртеньев, Аркадий Арканов (его я очень-очень любил), сотрудник «Литературной газеты» Владимир Робертович Волин. Робертыч был, пожалуй, самым возрастным исполнителем. Я относился к нему с огромным уважением и всячески старался сделать его гонорар побольше, чем у остальных. В этом присутствовал и шкурный интерес, так как он пообещал, что в будущем, когда соберётся на пенсию, передаст мне свой «волшебный чемоданчик». Возраст у него и так был пенсионный, но денежки зарабатывать ему всё ещё было не лень. В чемоданчике этом находились различные приколы типа афиши, которую в деревенском клубе нарисовал не совсем трезвый художник, объявляя о том, какой фильм будет показан в субботу в этом клубе. Например, в посёлок позвонили по телефону и сказали, что привезут фильм «По тонкому льду», а связь была плохая и директор клуба услышал – ПОТОМОК УМУЛЬДУ. Вот и появилось на свет название, анонсирующее киносагу о династии загадочных шаманов со звучной фамилией вместо поимки немецкого шпиона Дункеля. Или выпущенная какой-то уездной фабрикой расчёска. Креатив этого изделия заключался в том, что расчёска эта была совмещена с ложкой для надевания ботинок. Таких приколов у него было много и своё выступление он строил на их показе и рассказах, где и когда родился подобный шедевр. Выступления его были вполне интеллигентными и смешными, поэтому Робертыч был у меня основательно задействован, а номер его представлялся делом беспроигрышным. Я неоднократно бывал у него дома и знал его жену. Если не путаю, то квартира располагалась в хрущёвке. И точно, что в районе Марьиной рощи. Однажды он позвал меня прогуляться после выступления «В рабочий полдень» по району и познакомил с Зиновием Гердтом, который тоже проживал где-то поблизости. Оказалось, они приятельствовали. Чемоданчик мне так и не достался. Вскоре я это направление забросил, так как решил расти и заниматься более серьёзными вещами. Когда я начинал работать с писателями-сатириками, оплата производилась по ставкам артистов разговорного жанра. Я сейчас точно не скажу, но мне помнится цифра типа 13 рублей с копейками. В зависимости от статуса, звания и прочих заслуг, артисту могли насчитывать несколько ставок. В моём случае мы взяли за основу эту систему, по ней я и отчитывался. Кого сильно любил, тем мог и две ставки заплатить, а то и три. Так как я тоже периодически выходил на сцену для того, чтобы объявить концерт, то и себя включал в смету ведущим. Естественно, себя не обижал. Я был первый, кому выплачивалось по нескольку ставок. Со временем эти правила поменялись, ставки ушли в прошлое, исполнители стали назначать свой гонорар, а мы, организаторы, уже смотрели, брать ли такого исполнителя и стоит ли ему платить требуемое.

И конечно же, не могу не упомянуть про Михал Михалыча Жванецкого. С ним мне немного пришлось поработать, он уже тогда был нарасхват, однако организованный нашей конторой его концерт в Зелёном театре города Подольска, когда он последний раз брал 500 рублей за выступление, заслуживает отдельного рассказа. Дело даже не в его концерте, хочется явить миру некоторые детали, чтобы у читателя лучше сложилось впечатление о тех временах, как мы выкручивались и делали свою работу в буквальном смысле «на коленке». Точный год я сейчас затрудняюсь сказать, но примерно плюс-минус 1987. Что Михал Михалыч соберёт аншлаг, ни у кого сомнений не вызывало. Соответственно, и заработать на нём можно было довольно неплохо. Слово «райдер», тогда как-то не имело большого хождения, по крайней мере у нас в ПТО (производственно-творческое объединение) «Сабурово» оно ещё никому известно не было. Немного об этой конторе. Сабурово - это такой райончик по Каширскому шоссе, не доезжая Борисовских прудов. Там возвели МЖК, то есть молодёжный жилищный кооператив. А так как в стране случилась перестройка, гласность и тому подобное, то при таких жилых объединениях решили организовывать коммерческие предприятия, которые бы создавали рабочие места, помогали молодёжи найти своё место в жизни и прочая, и прочая, и прочая. На самом деле стареющие комсомольцы из районного комитета ВЛКСМ решили освоить государственные, читай - партийные деньги, и немного подзаработать, соответственно, используя то, что у них имелось в избытке, а именно административный ресурс. Для этих целей и было создано ПТО. Что там было производственного я не знаю, но концертную контору учредил и возглавил весьма предприимчивый человек, которого звали Володя Муров. Познакомился я с ним благодаря моей организационной работе с писателями. Но конкретики не помню. Мы, можно сказать, подружились, и он предложил мне поработать на него. Официально, с трудовой книжкой и большими перспективами. Под крышей этого объединения мы и начали неплохо зарабатывать. Сначала я так и возил своих сатириков, потом организовался целый концертный отдел, который я поначалу и возглавил. Далее подтянулись акулы шоу-бизнеса, такие, как Марк Рудинштейн. Я и с ним стал дружить и сотрудничать, если, конечно, подобные слова подходят к взаимоотношениям с этим человеком. Марк каким-то образом был связан с городом Подольском, потому Зелёный театр в местном парке имени Талалихина мы пользовали «и в хвост, и в гриву». Так вот, билеты на Жванецкого были раскуплены полностью, и славный подмосковный промышленный городок с нетерпением ожидал приезда гуру сатиры. Я в те годы ещё не обзавёлся своим автотранспортом, а потому решил воспользоваться услугами своего старого товарища, художника Пети Козьмина, а заодно и дать ему подзаработать, так как он в те годы довольно сильно нуждался. Эта напасть с ним случалась перманентно, художник всё-таки. Когда Пётр подъехал на своём «Жигуле» второй модели, я был немного шокирован его транспортным средством. Считалось, что человек, имеющий свою машину, обладал инструментом по зарабатыванию денег, в каком бы состоянии она не была. Так вот, состояние Петиной колымаги оказалось удручающим. Он халтурил на ней, а так как она представляла из себя универсал, то чего он только на ней не перевозил! От пассажиров до холодильников и рассады на дачи. Но, естественно, перед столь ответственным делом, как доставка в Подмосковье знаменитости, Петя её помыл, причём со всех сторон и даже изнутри, чего за ним прежде не водилось. Михал Михалыча мы посадили назад, рядом с ним села Валентина, наш бухгалтер и моя будущая жена, третья по счёту. Она могла бы не тащиться с нами в Подольск и возложить на меня выдачу Жванецкому гонорара. Но ей, естественно, хотелось пообщаться с великим писателем, и она также оказалась в нашей таратайке, да ещё непосредственно на одной сидушке с мастером. Я же сел на переднее пассажирское сиденье и понял, что мыть машину изнутри Пете не составило большого труда. Достаточно было плеснуть ведро воды и поскрести какой-нибудь щёткой, потом плеснуть ещё ведро, и все спокойно выливалось на землю. Дело в том, что в передней части машины пол прогнил до такой степени, что во время езды под ногами мелькал асфальт. Закрывать дырку резиновым ковриком было опасно, так как несведущий пассажир мог провалиться туда ногой. К тому же Пётр был человеком до феноменальности экономным, и в покупке коврика ему препятствовала «жаба». Крест-накрест на пол были уложены доски от ящика, а у водителя и их не предусматривалось. Зачем? Ведь ноги-то на педалях. Жванецкий также с интересом разглядывал наше средство передвижения, и даже с некоторым ехидным одобрением заметил, что мы очень ответственно отнеслись к подбору транспорта в столь жаркий летний день. Проблем с охлаждением точно не возникнет, ибо в автомобиле присутствует «рашн кондишн». Я первый и последний раз привлёк Петра, так как будь на месте Михал Михалыча кто-то другой, то мог бы и скандал произойти. Мне, естественно, перед ним было неудобно, и я показательно наехал на незадачливого художника, что надо предупреждать о состоянии его металлолома. На что Жванецкий ещё отпустил не одну шутку. Как раз он-то вообще не выразил никаких претензий, и всю дорогу до самой площадки мы просто ржали от его приколов. Это был последний концерт по такой смешной для него цене. Брать за выступление 500 рублей в его случае стало уже просто неприлично. Валя везла в сумочке банковскую упаковку синеньких пятирублёвок. Она стала передавать ему деньги ещё в машине с предложением пересчитать. Михал Михалыч достал из кармана связку ключей, брелоком на которой оказалась маленькая столярная рулетка. Вытянул измерительную часть и приложил её к торцу пачки:

- Всё точненько, ровно 100 купюр, – сказал он и отправил пачку в карман пиджака, не нарушая банковской упаковочной ленты.

Такого количества анекдотов за один вечер я не слышал ни разу. Ещё до концерта мы обсмеялись так, что само выступление уже и не смотрели. Ведь это был не первый мой выезд с ним, и практически все его рассказы я слышал, но раньше в Москве он сам приезжал на площадку, и я не находился с ним столь долгое время в замкнутом пространстве, когда совершенно нечего делать и остаётся только смотреть по сторонам. Он отпускал шутки обо всём, что предстаёт взгляду. Мы угостили его бутербродом, в ответ услышали пару анекдотов про колбасу. Налили из термоса чаю, и также получили рассказ про этот напиток и китайцев, что его привезли в Россию. Короче, путешествие с ним из Москвы в Подольск запомнилось мне на всю жизнь.

Из дальних гастролей с артистами больше всего запомнилась поездка в Калининград с программой «Шарапов против Фокса». По названию уже понятен состав выступающих. Добавлю лишь то, что ведущим программы был Владимир Иванович Ухин, или, как его называла вся страна – дядя Володя Хрюшин папа. Он лет 30 вёл передачу «Спокойной ночи, малыши», где его партнёрами были куклы Хрюша, Степаша и Каркуша. Не любить Ухина было трудно, тем более, что я и сам рос на этой передаче, правда, уже будучи школьником, так как телевизор у нас появился годах в 73-74. Но моя младшая сестра воспитывалась на ней. В западный анклав СССР мы отправлялись на поезде. Тогда артисты вели себя значительно скромнее, не требовали себе купе типа СВ и минеральную воду «Перье» для умывания утром. Но, естественно, таких заслуженных людей мы старались разместить с подобающим комфортом. И Ухин, и дядя Саша Белявский приехали заранее. Я и моя на тот момент начальница и наставник в мире концертного администрирования Ира Мамаева, тоже не опоздали. Шарапова не было. Поезд уже должен был трогаться. Ира была девушка габаритная и очень властная, как говорится, порешать проблемы она могла. Нас спасло то, что купе начальника поезда располагалось именно в нашем вагоне, а присутствие Белявского и Ухина придавало нашей компании огромный авторитет. Ира сумела договориться о задержке поезда. Естественно, во время разговора с начальником присутствовали наши звёзды. Мы объяснили, что если мы уедем без Шарапова, то славный город Калининград останется без концертной программы, за которую они уже заплатили, купив билеты. Артист был очень популярен в народе после своих ролей Павки Корчагина и Шарапова. Ира сказала, что он обязательно прибудет, только всегда опаздывает. Она не обманывала, затягивая время. Мы действительно всех контрольно обзвонили, и наши артисты выехали из дома на вокзал. Однако с действующим лицом программы произошло то, чего мы и боялись. Не секрет, что в те годы у него случился кризис, и артист стал выпивать. Да он и сам этого не скрывает, особенно сейчас, когда избавился от этой напасти. Так вот, по дороге Владимир Алексеевич заглянул в винный магазин к знакомому продавцу взять подогрева на дорожку. Тогда спиртные напитки приходилось доставать. И он достал, как говорится, по блату. То был портвейн «Сахра». Не дожидаясь, когда попадёт в купе, наш Павка Корчагин откупорил бутылочку, отпил из неё малость, потом ещё немного. Но опоздал он не сильно, минут на 5. Появился Шарапов с небольшим чемоданчиком и сумкой на плече. Из сумки торчала початая бутылка, заткнутая скомканной бумажкой. Мы быстро затолкали его в вагон и усадили за столик в купе. Поезд благополучно тронулся. Подошли проводницы и начальник, взять автографы. Одна из них спросила билеты. Тогда принято было, проходя в вагон, их предъявлять, а позже проводники собирали билетики и складывали в специальною папочку, соответственно занимаемому месту. В конце поездки они раздавали их пассажирам, чтобы те уже на своё усмотрение делали с ними, что хотели. Некоторые, как мы в данном случае, сдавали их в качестве отчёта в бухгалтерию. Наши билеты лежали уже на столе, а Шараповского не было. Он обыскал все карманы, залез в сумку, потом даже стал разбирать свой чемоданчик с костюмом и реквизитом. Портвейн тем временем он выставил на столик. Когда все карманы в присутствии проводницы и начальника были проверены, я заметил, что бутылка заткнута подозрительно напоминающей по цвету билет бумажкой, свёрнутой в плотный комок. Я вытянул импровизированную пробку из полупустой ёмкости и предъявил хозяйке вагона. Та расправила её и вложила в свою служебную папочку. Ну, немного помята и в пятнах, ничего артисты всё-таки. Артисты как дети, говаривал Олег Павлович Табаков, только сукины. Хорошо, что Шарапов предпочитал светлые вина красным или достать удалось лишь такое вино, этого я уже не помню. Поездка получилась весёлая и насыщенная. Герой наш ещё неоднократно чудил во время неё. Но, как я уже упоминал, «немного позора, зато обеспеченная старость». В данном случае не позор, а нервотрёпка, но отработали мы хорошо и денег, как тогда говорили, «подняли» неплохо. Я ещё неоднократно возил эту компанию, но уже не так далеко, помню, в Серпухове Шарапов тоже отличался. Ухина я приглашал и помимо этой программы, он был весьма универсальный ведущий и импровизировал на ходу. Ему достаточно было по телефону рассказать, кто участвует в концерте, и он отлично составлял текст. Мастер.

Негативным опытом обернулась и поездка в братский Узбекистан. Недалеко от столицы республики Ташкента есть небольшой и очень пыльный городок Алмалык. У Володи Мурова там жили какие-то родственники, они и предложили ему устроить концерты. Он в свою очередь возложил эту программу на меня. Я порылся в своих базах данных. На эти сроки из «паровозов», то есть тех, кто собирает кассу (мне это определение нравилось), свободной оказалась лишь Клара Новикова. Большого опыта общения с ней у меня не было, но тот, что имелся, оставлял вполне приятное впечатление. Я рванул на восток, чтобы там воочию убедиться в реальности подготовки гастролей, так сказать, «на местах», организовать трансфер звезды, проживание и доставку в местный дом культуры, где планировались выступления, продажу билетов. Что-то мне не очень нравилась вся эта затея с поездкой в Узбекистан, но начальник Володя жаждал деятельности и особенно денег. Что мне понравилось по прилёту в Ташкент, так это станция метро недалеко от аэропорта. Так как я был налегке, то и воспользовался подземкой, чтобы добраться до автостанции, откуда отправлялся в Алмалык небольшой ПАЗик. Упомянутый городок находился в полусотне километров от столицы и некогда славился своим металлургическим комбинатом. Вокруг располагались какие-то рудники. По всему городу лежал толстый слой пыли. Некогда градообразующий комбинат, похоже, переживал не лучшие свои времена. Процент русского населения был высокий, по крайней мере, люди славянской внешности встречались часто. Но разруха и депрессивность чувствовались во всём. Партнёры поселили меня в какой-то «убитой» однокомнатной квартире, на первом этаже заводской хрущобы. Настроение и моё, и людей вокруг было мрачноватое. Я сразу сообразил, что тащить сюда артистку последнее дело. В городе наличествовала какая-то гостишка. Я проверил её и понял, что селить сюда Клару нельзя. «Система коридорная» и туалет с душем на этаже в дальнем конце. Значит, если всё же поездка состоится, то селить артистку предпочтительнее в Ташкенте, а сюда возить на концерт и обратно. Несколько дней я оценивал обстановку и понял, что и клуб весьма неуютный, и кассу мы тут не сделаем. Местные Володины родственники были инженерами с того самого комбината. Они остались без работы и крутились как могли, чтобы прокормить свои семьи. А тут выяснилось, что у них в Москве двоюродный брат директор концертной организации, вот они и решили, что всё очень просто, и деньги сами приплывут им в руки при его помощи, а также Клары Новиковой. По моему опыту, здесь и на пару концертов зрителей не наберётся, а тащить сюда такого гастролёра из-за этого просто нерентабельно, да и сама она откажется от подобной поездки. Оставалось или заделывать дополнительные выступления в столице, или заряжать «чёс» по окрестностям. И то, и другое требовало времени, связей в узбекских концертных кругах и много-много работы. Ни одной из этих возможностей и ресурсов у нас не было и в помине. Ребята, не понимая в этом деле ничего, стали меня уговаривать, поить-кормить, готовя плов и подавая его вместе с чаем, налитым в заварочный чайник. На деле то оказался коньяк, причём очень хорошего качества. Когда я его оценил, мне принесли несколько бутылок с собой в Москву. Это был местный узбекский коньяк. Помню в названии слово кудук, то есть колодец. Остальное из памяти стёрлось. Как, впрочем, и две из трех презентованных мне бутылок, которые я с тоски употреблял вечерами в мутном городке Алмалык. Одну я героически сохранил, дабы показать в Москве образчик мусульманской алкогольной промышленности. В конце готовки плова Володин родственник насыпал из спичечного коробка какую-то зелень в казан. Плов был очень вкусный и его хотелось есть и есть, до дурноты, уже не лезло, но аппетит оставался зверским. Даже появилась мысль пойти потошнить, а потом вернуться за стол и снова есть его и есть, запивая сорокаградусным напитком из чайничка. Однажды через много лет в Серебряном Бору один из хозяев «Русского радио» поведал мне, что кладут в плов для аппетита. Но упоминать не буду, ибо Роспотребнадзор может неправильно меня понять. Ещё запомнился плов, что готовили на улице. Специально обученный человек рано-рано утром выходил во двор и разводил костёр. На кирпичи вокруг ставил вместе с помощником огромный казан. В одиночку такой не свернёшь. Далее в течение нескольких часов шло таинство приготовления. Я даже тезисно конспектировал процесс. Часам к девяти утра во двор начинал подтягиваться народ, в основном со своими мисками. У кого мисок не было, получал порцию в казённую. Поев, человек сдавал миску помощнику, и тот споласкивал её, зачерпывая воду натруженной рукой из ведра, накрытого видавшей виды тряпкой. Я представил себе реакцию Клары, увидь она эту сцену, и утвердился в мысли, что не стоит её сюда привозить. Стоил такой завтрак как-то совсем гуманно. Цену не вспомню, но она была довольно смешной для столичного жителя. Этот плов несколько отличался от того, которым меня угощали в индивидуальном порядке. Я сделал предположение, что это по причине отсутствия добавки специальной зелёной «специи» из спичечного коробка. Закончился мой вояж в Узбекистан тем, что я дозвонился в Москву своему начальнику и категорически отговорил его от гастролей Клары Борисовны. Лучше уж заплатить артистке неустойку и не портить своё реноме, дабы сохранить с ней хорошие отношения. Она отнеслась к отмене даже с радостью. Видимо, опыт предыдущих поездок в солнечный край ей что-то подсказывал. Директор Новиковой даже отказался от штрафных денег во имя нашего сотрудничества. Обратного билета на самолёт у меня не было, в кассах их на ближайшую неделю тоже не предвиделось. Пришлось добираться на поезде. Это заняло трое суток. Тащиться столько времени в душном плацкартном вагоне насухую было грустно. Настроение после такого облома не отличалось оптимизмом. Я решил разжиться чем-нибудь бодрящим, но это в Ташкенте тех лет оказалось проблематичным. В стоячем кафе вокзала нелёгкая дёрнула меня разговориться с соседом по столику. Им оказался туркмен весьма загорелого вида. Сдуру я поинтересовался у него, где можно купить пару бутылок водки в дорогу. Он с радостью взялся мне помочь, только оказалось, что во времена антиалкогольной компании цена на бутылку поднялась аж до 25 рублей, а приобрести можно было прямо в этой забегаловке из-под полы. Дают не всем, боятся, только проверенным знакомым, коим он на моё счастье и является для буфетчицы. Я дал ему последние 50 рублей. Мне оставалась мелочь на метро в Москве и четыре чебурека на закусь. Туркмен пошёл на кухню заведения к своей знакомой, а я остался ждать его у столика. Ждал я довольно долго. Наконец меня посетила мысль, которую я усердно гнал от себя во время ожидания, но она всё больше укреплялась в моём сознании. Тогда я решил войти в ту дверь на кухню, за которой скрылся мой среднеазиатский знакомец. Оказалось, что она вела в небольшой предбанник перед цехом готовки еды, а сбоку находилась ещё одна на улицу, где как раз в это время разгружалась машина с продуктами. В общем, остался я без водки, денег, и с весьма ограниченным рационом питания на всю предстоящую поездку. Теперь не хватало ещё опоздать на поезд и идти бомжевать, подносить чемоданы пассажиров в ту компанию, что я видел возле скопища таксистов. Хорошо, что бутылку коньяка сумел уберечь. Она внушала хоть какой-то энтузиазм и согревала душу перед долгой дорогой

Когда я привлекал Арканова, в комплекте с ним несколько раз выступал Левон Оганезов, с которым мы позже неоднократно сиживали за столом у соседа-артиста Гоши. И с ним также связано много интересного. Выступали мы не только в «Рабочий полдень» на предприятиях и научно-исследовательских конторах, бывали творческие вечера и по различным ведомственным клубам, от МВД до Звёздного городка. Несколько раз выезжали в дома отдыха Подмосковья. Однажды поступил заказ из санатория ЦК КПСС, где лечились ветераны партии. Это было большое и ответственное мероприятие. На нём я чуть не погорел, упустив тот момент, какой контингент окажется в слушателях. Вернее, мне не сообщили, что концертная программа приурочена к ужину, а слушатели будут по большей части со слуховыми аппаратами и в сопровождении помощников, которые под руки доводили не очень уже адекватных, но заслуженных людей до места принятия пищи. У каждого столика был свой обслуживающий персонал. Большинство артистов и писателей терпеть не могут «кривляться» перед жующими людьми, например, директор группы «Любэ» всегда оговаривал этот момент, и они никогда не выступали в застольном варианте. В цековском санатории в углу обеденного зала возвышалась совсем крохотная эстрадка, с которой моим исполнителям и вверено было вещать. Платили хорошо, потому я взял своих постоянных и любимых, в том числе Лёву Новоженова, Робертыча Волина, Игоря Иртеньева. Именно в этом и состоял мой косяк. Особенно когда «божие одуванчики», пытаясь зачерпнуть из креманки жульен, внимали не самым простым для восприятия стихам авангардного поэта. Но закончилось всё неплохо, нас покормили цековским пайком, что по тем временам казалось божественной щедростью. Нам даже налили какую-то импортную алкогольную жидкость. Сотрудники сами поняли, что в таких случаях надо предупреждать о контингенте и даже извинились. Мы обмыли гонорар и завершили вечер коронным и актуальным лозунгом: «15 минут позора, зато обеспеченная старость».

Как-то Сергей Лузан позвонил мне домой и сказал, что в Россию приехал писатель Войнович. И не хотел бы я подиректорствовать у него? Естественно, я ухватился за эту идею. Я и раньше, когда он был запрещён в СССР, доставал его самиздатовские книжки, размноженные на печатной машинке. Помнится, «Приключения солдата Ивана Чонкина» и «Шапку» втихаря передавали друг другу, чуть ли ещё не в школе. Тогда за чтение подобных книг могли и срок дать, и московской прописки лишить. Мы встретились с Владимиром Николаевичем в ресторане дома журналистов. Тогда попасть в него можно было лишь по пропуску, который у меня имелся благодаря Льву Новожёнову. Мы там периодически отмечали некоторые события и даты. Опального писателя атаковали старые и вновь обретённые знакомые. Поговорить предметно нам не дали, но мы сговорились, что я возьму на себя организацию его встреч с изголодавшимися по творчеству мэтра читателями. Опыта в этом вопросе у меня накопилось хоть отбавляй, с одной поправкой, что такую глыбу не покатаешь по заводам и НИИ по программе «в рабочий полдень». Но, как говорится, не Боги горшки обжигают. Я обратился за помощью к своим писателям-сатирикам: дать совет, где лучше проводить творческие встречи писателя. И мы начали с «Литературной газеты», так как мой любимый Владимир Робертович Волин именно в ней и служил. У них был неплохой конференц-зал. Там, естественно, мы денег не брали, так как использовали площадку в рекламных целях, но со временем стали и билеты продавать в дружественных мне клубах. Однако зарабатывать большие деньги с Войновичем цели не было, я им занимался «из любви к искусству», вернее, из уважения к любимому писателю. Он в те годы ещё не вернул своё российское гражданство. Советского-то был лишён. Периодически мотался в Германию, улаживать дела там. Потом решались бюрократические моменты, так что стабильности в нашем общении не было, а мне надо было зарабатывать деньги. Примерно по такой же схеме я сотрудничал и с Юнной Пенхусовной Мориц. Что интересно, я тогда её воспринимал, как детского поэта. Скорее, даже как человека из КСПешной (КСП - это конкурс самодеятельной песни) тусовки, то есть бардовской. «Ежик резиновый шёл и посвистывал» и тому подобное. Всё у меня поменялось, когда в наше время я почитал её современные стихи про СВО в защиту Донбасса. Уважаю и люблю. И очень трогательно вспоминаю о тех нескольких творческих встречах, что я организовывал для неё в далёкие девяностые.

Вообще, мои взаимоотношения с исполнителями, которых я задействовал в программах, в корне отличались от мира той самой попсы, в который я попал позже. Если мне какой-нибудь писатель не пришёлся по душе, я его просто вычёркивал из своего списка. Да, я, естественно, был заинтересован в заработке денег, но в эстраде «рубить капусту» было главным принципом, а я всё же склонялся к приятельским взаимоотношениям и стремился (как мне казалось) к творчеству. Организаторы эстрадных концертов больше общались с директорами коллективов и солистов, а мы напрямую с авторами. Да, и в нашей среде кассовых исполнителей тоже называли «обезьянами», а второстепенных «прицепами», это общепринятая в той сфере терминология, но в большом шоубизе всё было гораздо грязнее, что ли. Какие только клички не прилипали к артистам, некоторые даже неприлично упоминать. А уж как переделывали слова из популярных песен, чтобы полить помоями певцов. Например, когда Катя Лель спела свою программную песню про джагу-джагу, тут же в среде администраторов появился прикол. Катю назвали «Джагой» и добавляли: «советы молодым, как стать звездой: попробуй в рот, рот, попробуй в джагу-ждагу». Естественно, это больше относилось к девичьим коллективам и солисткам потом, правда, и на мужской пол перекинулось

Сосед мой артист Игорь был рыбаком, как говорится, «на всю голову». У меня складывалось впечатление, что всё своё свободное от работы и приёма гостей время он проводит на рыбалке. В общем-то, так оно и было. В холодильнике любимая жена Лена выделила ему отдельную полку для опарыша и мотыля, который он закупал впрок. Эта живность периодически расползалась и, бывало, не только по своей полочке. Супруга стоически всё это переносила, периодически жалуясь, иногда прося меня помочь ей собрать обратно в коробочку червячков, ибо сама брезговала. Но деваться ей всё равно было некуда. Когда глава семьи уезжал на гастроли, то кроме сценических костюмов он тащил с собой огромный баул со снастями и прочими рыболовными прибамбасами. Ловил рыбу он везде, куда закидывала его нелёгкая актёрская судьба, лишь бы в этой местности был водоём. И что интересно, не только ловил, но ещё ему удавалось и поймать! Однажды, приехав на гастроли (происходило это в одном из закрытых городков на Урале, куда Игорь и другие артисты прибыли с концертной программой), сразу с дороги он по привычке нашёл водоём и отправился на рыбалку. Городок был, как принято у таких населённых пунктов, небольшой, обнесённый восемью кольцами колючей проволоки и прочими препятствиями. Въехать туда можно было со специальными пропусками и разрешениями. Чем занимались его жители - тщательно скрывалось, но всем было ясно, что связана их деятельность была с оборонкой и ядерными исследованиями, возможно, хранением отходов ядерного производства или ещё какой-то подобной штуки. Посередине располагался небольшой, правильной круглой формы пруд, который и приглядел наш юморист. Когда он пришёл на окаймлённый гранитом берег и закинул удочку, прохожие стали ему объяснять, что тут рыбы нет. И это не совсем чтобы пруд, а скорее, затопленная шахта, и она очень глубокая, даже лески может на удочке не хватить достать до дна этой шахты. Во время дискуссии с местным населением случилась поклёвка, и Игорь вытащил из пруда рыбу. Скорее всего это был ёрш, вернее, ёршеобразный мутант. Тут к рыбаку подъехала чёрная «Волга», и вышедшие люди попросили закончить рыбалку, а улов изъяли и поместили в банку с водой. Самого артиста также посадили в машину и отвезли в гостиницу с просьбой больше не волновать окружающих, а рыбку забрали на исследование, ну, или делать чучело в городской музей. Эту историю я пересказываю со слов Игоря, а так как он всё же артист, то за полную её достоверность не ручаюсь и подозреваю, что в ней присутствует художественный домысел.

Сосед к тому же был отменным поваром. Причём готовил он с любовью, чувством и расстановкой. Не только свой улов, хотя его, как раз, по большей части. У меня вообще сложилось ощущение, что это была его домашняя обязанность и не помню, готовила ли вообще Лена. А так как гости собирались чуть ли не каждый день, то и у плиты он проводил немалую часть суток.

Двери в наши квартиры не закрывались на замок в дневное время, а порой и ночью об этом забывали. Мы только запирали вход в общий тамбур, и если нужно было попросить соли или хлебушка, просто стучались, чтобы оповестить хозяев и открывали самостоятельно.

Ещё Игорь любил растения в горшках. Их у него было немного, они умещались на двух подоконниках. Какие-то экзотические в основном. Когда он уезжал на «чёс», Лена забывала их поливать, и они засыхали. Тогда он относил их ко мне на реанимацию. Почему-то цветы в моём доме околёмывались и снова нормально себя чувствовали до следующего его отъезда. Со временем он стал действовать на опережение и заранее их относил ко мне.

Дом наш по причинам того, что являлся кооперативным, был не самым простым по составу жителей его. Кроме нас с семьёй артиста, в нём проживали и другие достойные люди (шутка), художники, поэты и коллеги Игоря по артистическому цеху в том числе. Сейчас уже многие моменты подстёрлись в памяти. В соседнем подъезде, например, обитала очень интеллигентная семья. Я запомнил, что папа был доктором. Про маму точно не вспомню, кажется, юрист. У них была приятная и воспитанная дочка-школьница. Она очень любила животных, и когда мы выходили гулять с собакой, просила предоставить ей возможность пройтись с нашей колли на пруд. Мы, естественно, пользовались возможностью сделать девочке приятно и самим схалявничать для общего блага. Иногда она брала в компанию бассет-хаунда одинокой соседки Светы, женщины энергичной и предприимчивой. Семейная жизнь у той не сложилась, так как мужчина её умер от панкреатита. Детей завести уже было поздновато, и всю свою любовь она выплеснула на «отмороженного» четвероногого питомца. Мы нередко захаживали к ней в гости посидеть за бутылочкой вина. Она была женщиной обеспеченной и гостеприимной. Смотреть, как хозяйка балует пёсика, было тяжело, но мы со временем привыкли. С совершенно тупым выражением морды он мог залезть сначала на стул, а с него на стол. Света его не прогоняла. Он мог начать жрать из её тарелки на столе, при этом вонюче пукая, что только умиляло хозяйку. Периодически она покупала ему банку чёрной икры, объясняя это тем, что ему не хватает омеги в рационе. С перемазанной икрой мордой и пуская слюни, бассет забирался на её кровать и преспокойно там засыпал. Самое сложное во время прогулки было удержать это наглое существо от пожирания чего-нибудь, найденного на дороге или помойке. Бассет - собака сильная, особенно вскормленная чёрной икрой. Контролировать этого кобеля на поводке даже самой Свете было не под силу, чего уж говорить про 13-летнюю девочку. Однажды это чудовище нашло пакет с какими-то вкусными отходами и употребило его прямо вместе с полиэтиленом. На следующий день, как раз, когда Оля пошла исполнять возложенную на себя обязанность по выгулу наших собачек, этот пакет наконец-то стал выходить из организма бассета. Зрелище предстало не сильно эстетическое, так как он вырвал поводок из девичьих ручек и начал бегать по детской площадке, пытаясь избавиться от волочащегося за ним полиэтиленового пакета. Не все находящиеся во дворе с пониманием отнеслись к панике животного, но закончилось всё более-менее благополучно. Я сумел наступить на длинный полиэтилен и с некоторым усилием пёс освободился от напасти.

Девочка Оля подросла, где-то училась и музыке, и актёрскому искусству, снялась в кино и, кажется, не в одном. А потом запела, и примерно в середине 90-х стала выступать в группе «Блестящие». Российская поп-сцена узнала её под именем Ольга Орлова.

Ещё из жильцов нашего дома мне запомнилась семья художников. Не вспомню, как звали родителей. Папа, как полагается настоящему живописцу, носил длинные волосы, покрытые береткой. Этакая классика. Мама выглядела менее колоритно, а дочку звали Валерия. Я её хорошо запомнил, так как она тоже фанатела на собак и подменяла на прогулке Олю, а может, у них была очерёдность. Я развёлся с Маргаритой и женился на Валентине, с которой работал вместе в ПТО «Сабурово», под руководством Марка Рудинштейна. Про Марка будет ещё отдельный рассказ, он заслуживает его, скажу лишь, что при нашем первом знакомстве он ещё был Марк Григорьевич Глазков. Фамилии у него периодически менялись, потому что он брал их у своих жён, пытаясь таким образом обойти пятый пункт, в те времена не всегда было выгодно представляться евреем. Но после перестройки он окончательно вернулся к корням и стал абсолютный Рудинштейн. Мы переехали в другой подъезд этого же дома, оставив квартиру рядом с Игорем Маргарите, что не мешало нам с ним ежедневно пересекаться. Каким образом получилось приобрести новую, это история отдельная, я её позже расскажу. Потом в разгар 90-х в нашем доме поселился какой-то очень серьёзный бандит. На него охотились киллеры, поэтому он всегда был осторожен. В подъезд и лифт заходил только с телохранителем или вместе со знакомыми жильцами. Я ни разу с ним не пересекался, но потом слышал много слухов относительно него. Говорили, что он таким образом прикрывался простыми людьми и рассчитывал, что при свидетелях его не тронут. И вот однажды он дождался компаньонов, с кем ехать в лифте. Сам в тот день был по какой-то причине без охраны. Попутчиками оказались эти самые художники, родители Валерии. А киллеры зашли через наш подъезд и по чердаку перешли в соседний, где и обитал этот персонаж. Художники жили выше, но когда дверь лифта открылась на этаже бандита, то убийцы расстреляли всех, находящихся в лифте, из автомата. Мы сидели дома и ничего не знали, но вдруг к нам в дверь позвонили оперативники. Они стали расспрашивать, не слышали ли мы чего у себя над головой (наша квартира была уже на 17 этаже под чердаком). Так как подъезд находился с другой стороны дома, не внутри буквы П, как все остальные, то получается, что убийцы очень грамотно разработали операцию. Со стороны нашего подъезда оставили машину, сделали своё дело и благополучно скрылись с места преступления тем же путём, что и пришли. Мы, естественно, вышли посмотреть, так как оперативники сказали лишь, что совершено тяжкое преступление, но не объяснили, какое. Во дворе дома оказалось множество машин спецслужб, скорые, довольно большая толпа народа, целый генерал МВД, телевидение с камерами и осветительными приборами. Семья артиста Игоря в это время находилась в Лондоне, у своих знакомых. Потом они рассказывали, что смотрели новости по телеку и сначала увидели на экране меня с женой, и лишь после этого внимательно вслушались в речь диктора. Вот так мы попали и на экраны английского телевидения.

Если уж касаться темы 90-х и того разгула преступности, что творился вокруг, расскажу ещё одну историю и на том закруглюсь, перейдя к вещам более позитивным и жизнеутверждающим.

Однажды познакомились с соседом с 8 этажа по имени Эдик. У него была симпатичная жена, как звали, не помню, и годовалый ребёнок. Эдик занимался автомобилями, купи-продай. Мы периодически собирались то у них на квартире, то у нас. Выпивали, прикалывались как-то по-соседски, но не сильно сближались. Что-то настораживающее было в главе этой семьи. И взгляд недобрый, что ли. Какие-то мутные личности тёрлись вокруг. Его вечные презентации бэушных автомобилей на продажу. А мой «Опель», который я описывал в первом томе воспоминаний, рассказывая, как мы ездили на пивзавод «Хамовники» отовариваться и возили туда пустые бутылки, потому что иначе нельзя было получить полные, и когда нас на иномарке приняли за бандитов, уже показался мне старым. Со временем Эдик каким-то образом сумел развести меня на покупку у него «Форда Сьерра». Вот если бы Эдик сейчас был «при делах», скорее всего работал бы телефонным мошенником. Талант у него, что ли, был или гипнотические способности? В общем, я повёлся, сработало, что «Опелю» на тот момент было 12 лет. Он выцыганил у меня задаток в 1000 долларов, объясняя это тем, что задолжал денег своему другу ещё по детскому саду, тёзке, тоже Эдику. Но далее, чтобы не путаться, я так и буду его называть – тёзка. С тем Эдиком, который тёзка нашего соседа, я тоже познакомился, и также он мне показался каким-то мутным хитрованом. Но не мой же друг и мне с ним детей не крестить. У него тоже была семья и жена из того же детского сада, как у нашего Эдика, и ребёнок примерно того же возраста. Наш Эдик ещё немного поканючил, выпрашивая у меня денег, рассказывая, что у него сложное финансовое положение и даже на памперсы ребёнку не хватает, а несколько машин зависло, и скоро он их все продаст, снизив цену, и тогда будет богатым, со всеми расплатится. А мой «Форд» в порядке, он проходит таможню и завтра или послезавтра будет подогнан к подъезду. Пришлось выдать ещё некоторую сумму на те самые памперсы, а про остальные деньги напомнить «но стулья вперёд». Он ответил, что мы ведь с ним друзья и соседи, и он мне абсолютно доверяет. Вечером действительно пригнал машину и отдал ключи. Я остался ему должен совсем небольшую сумму, порядка трёх сотен американских уёв, так как у меня их просто не было дома. На том и расстались, он погнал по своим делам, возможно, покупать памперсы, а я стал обследовать свой новый автомобиль. В багажнике нашёлся ещё один комплект номеров, а в бардачке дополнительный техпаспорт на «Форд Сьерра» с этими же номерными знаками. То, что на машину оказалось два комплекта документов и номеров, меня не сильно расстроило, но слегка насторожило. Хотя и плюсы в этом проглядывались. Чего-нибудь натворю на этой машине, поменяю номера и буду ездить по новым документам. В те годы можно было и не с таким столкнуться при покупке автомобиля, пригнанного из Германии, особенно, если это делалось ещё и через Польшу. Пока я возился с «фордом», подъехал тёзка со своей женой. Он с нескрываемым упрёком обратился ко мне, спросив, когда я, наконец, расплачусь за машину? Я сказал, что завтра к вечеру деньги будут у меня, я и отдам Эдику оставшиеся 300 долларов. Мне стало интересно, а он-то почему так переживает за друга. Тёзка немного прифигел, узнав про сумму и ответил, что Эдик должен ему 15 тысяч долларов и не отдаёт, ссылаясь на то, что ему не отдаю я, причём три тысячи зелёных. Также поступают другие покупатели, кому он втюхал свои нахимиченные тачки, а тёзке кровь из носа надо до конца недели собрать ту самую сумму в 15 косарей баксов, так как его сосед-алкаш задёшево продаёт свою квартиру и никак нельзя её упустить. Тут уже я удивился, узнав, что Эдик переводит стрелки на меня и мою задолженность. Я сказал, что если тёзку спасут мои 300 баксов, то я отдам их ему, а не тому Эдику. На этом мы и расстались. Тогда я ещё не подозревал, что больше мы с ним уже никогда не увидимся.

Глава 2

После нервотрёпки я решил расслабиться в тот вечер и сделал это весьма ответственно, так, что наутро мне было довольно тяжело отрывать голову от подушки. Когда я вечером перебирал, а это случалось нередко, то ночью своим храпом не давал Валентине спать. Потому у нас образовалась традиция в подобных случаях стелить мне в прихожей матрасик, и я ложился спать на полу. Это у нас называлось – поспать на коврике. Часов в 8 утра раздался звонок в дверь. Обычно двери и в квартиру, и в общий тамбур были закрыты на замок, не то, что во время соседствования с артистом Игорем. Тут на этаже жили не столь приветливые люди. Я собрался идти к двери тамбура. Пока соображал, где мои штаны с майкой открыл дверь квартиры в чём мать родила. Не успел я что-либо сообразить, как мне в грудь упёрся ствол автомата. В прихожую влетели оперативники в форме и бронежилетах. Меня припёрли к стенке и шёпотом спросили: Эдик здесь? С похмелья я решил, что они разыскивают тёзку нашего соседа, так как именно с ним я виделся вечером. И ответил, что здесь только я и жена, которая уже тоже не спала и общалась с другими операми, бесцеремонно прошедшими в комнату. Оказалось, что речь шла о соседе. Они ответили, будто тот совершил особо тяжкое преступление и сейчас в бегах. Объявлен в розыск, а его жена сказала, что он может быть у нас. Похмелье враз покинуло меня. Не помню зачем, но ребята-менты пригласили меня спуститься в квартиру Эдика, где под надзором ещё целой группы автоматчиков сидела его супруга с ребёнком на руках. Оказывается, что час назад они так же ввалились к ней. Она вдруг стала передавать мне пакет с какими-то книжками и говорить, что благодарит меня, всё прочитала, и я могу забрать их. Я «со вчерашнего» не мог сообразить, когда и что давал ей почитать и вообще давал ли, так как сопоставить её и чтение книг воедино было трудновато. Но раз возвращают, значит, надо забрать, дома разберусь. Так я ушёл через некоторое время с полиэтиленовым пакетом, в котором лежало три книжки. Дома я достал их. Одна из них была, и правда, наша - томик Стругацких, а две других оказались телефонной книжкой и толстым ежедневником. Это сейчас все дела ведутся и записываются в смартфоне, а раньше существовали такие толстенькие книжки с датой на каждом развороте, куда деловые люди записывали то, что необходимо сделать в тот или иной день недели, месяца, года. Естественно, я пролистал немного и ту, и другую. Обе были исписаны нервным почерком Эдика, причём возле некоторых имён стояли пометки «бандит Солнцево», или «Миша Ореховский» и тому подобное. В ежедневнике оказалось подробно расписано, сколько и кому Эдик должен. Напротив того самого бандита из Солнцево значилось 80 тысяч долларов (евро тогда ещё не существовало). Тут же я разглядел и 15 тысяч его тёзке, и то, что я, «Игорь-сосед», остался ему должен 300 долларов. Я сразу подумал, что это хорошо, что у меня оказалась сия книжица, я смогу тёзке доказать незначительность моего долга и свою правдивость, если тот опять заявится ко мне. А общая сумма его долгов переваливала за 200 тысяч. Тут я сообразил, что жена Эдика отдала это мне, чтобы я спрятал от ментов, а они вот так тупо позволили девушке при всех передать соседу вещдоки и даже не поинтересовались, что же именно находится в пакете. У меня не возникло мысли всё это прятать. Наоборот, необходимо всё, кроме Стругацких, передать ментам. Только как это сделать втихаря от жены Эдика? Я спустился вниз. Двери квартиры разыскиваемого были открыты. Я жестом позвал того опера, что общался со мной и пригласил его к себе, сказав, что у меня для него есть интересная информация. По дороге в лифте я задал, естественно, вопрос, что именно совершил этот придурок. На что тот рассказал в двух словах, будто тот бросил своему знакомому, которого тоже звали Эдик, в машину гранату Ф1. Девушка (жена) осталась жива и в реанимации, а сам тёзка в клочья. Вот так: дружили с детского сада, а потом, чтобы не отдавать долг в 15 тысяч долларов, он его просто убил. Я спросил, а точно ли это был именно сосед. Оказалось, что жена погибшего рассказала, кто бросал гранату. К тому же всё это происходило на освещённом месте возле кинотеатра «Ашхабад», а мимо шёл, возвращаясь от друзей, местный прокурор и всё это наблюдал воочию. Служитель Фемиды был навеселе. Ему, для верности запоминания преступника, пришла в голову мысль задать тому какой-то вопрос, типа «как пройти в библиотеку», после чего Эдик скрылся с места на машине. Задерживать его прокурор не решился, потому как был без оружия и не при исполнении. Оперативники ещё с неделю держали на хате засаду, потом жена Эдика съехала к маме (они снимали эту квартиру). Я общался с ментами, особенно после того, как Эдик позвонил и наговорил мне на автоответчик, что ему срочно нужны деньги, и я должен отдать ему оставшиеся 300 долларов. Опера сказали, что ставят мой телефон на прослушку и чтобы я соглашался на встречу, а они будут его при этом «паковать». Но Эдик больше не перезвонил.

У «Форда» оказался подубитый движок, к тому же завезена машина была на моряка, а это означало, что в течение двух лет ее нельзя продавать и даже ездить другому человеку по доверенности. Меня несколько раз ловили на этом гаишники, я каждый раз отдавал некоторую сумму денег, и в общей сложности набежала приличная сумма, после чего я загнал машину в свою «ракушку», а сам оставшееся до легализации авто время решил ездить на «Оке», которую купил для жены, чтобы училась водить на недорогой машине. И так я прирос к своей «пипетке», как тогда называли сей шедевр советского автопрома, что проездил на ней 5 лет. На заднюю дверь я наклеил табличку «Запасный выход», со временем разрисовал её под божью коровку, так как она изначально была тёмно-вишнёвого цвета. Гаишники не обращали на меня внимания. Чего с него взять, студент или инвалид какой-то! Я обнаглел до такой степени, что пробку на Мичуринском проспекте объезжал по разделительному газону и спускался с него уже возле светофора, становясь перед первым рядом ожидающих зелёного сигнала автомобилей. Однажды накололся, потому что спиной к этому газону стоял «продавец полосатых палочек». Он не видел меня и так и стоял, постукивая жезлом по руке. На перекрёстке было шумно. Я не посмел ему сигналить и тоже затаился в надежде, что он пойдёт куда-нибудь. Прошло минут 15, сдать назад уже было невозможно, уж очень узкий был газон, «Ока» еле-еле помещалась на нём. Надо было «сдаваться». Я специально громко газанул на холостых оборотах, чтобы он услышал. Можете себе представить его лицо, когда блюститель обернулся? Профессиональным жестом он указал палкой спуститься с бордюра, озадаченно подошёл ко мне и, вежливо представившись, спросил: а не офигел ли я? Я честно ответил, что да, офигел, но очень сильно опаздываю к своей девушке, а у неё день рождения, и она к тому же сдала сессию, беременна и может прямо сейчас родить, возможно, её надо срочно везти в роддом и тому подобное.

- Ну, студент, - растрогался моим словам добрый милиционер, – что с тебя взять? Надо бы прав лишать, но ты мне нравишься, к тому же земляк, с Саратова. Давно на родине был?

Я признался, что действительно очень давно не был, и пора бы уже съездить. Он спросил, есть ли у меня гелиевая ручка, а то обычная шариковая не пишет на холоде, а протоколы надо заполнять, план всё-таки. Как специально, у меня в кармане лежало 3 штуки. Все три я ему и отдал, сказав, чтобы он поделился с коллегами. Так что автомобиль «Ока» — это во всех смыслах самое великое детище родного автопрома, полностью оправдывающее свою суть – «авоська на колёсах», как говаривал мой товарищ Александр Копытов, великий строитель вездеходов и мастер по ремонту автомобилей. И за довольно тяжёлые нарушения ПДД можно отделаться тремя ручками для письма.

По прошествии пресловутых лет, когда «Форд» отстоял оставшиеся, необходимые до двухлетнего срока месяцы в «ракушке», я сделал у знакомого нотариуса все документы на него, купил новый движок. Легализовывать двигатель я смысла не видел, так как на нём не было никакого заводского номера (и такое бывало в те времена). Я, как говорится, выездил машину по максимуму, и когда он стал уже совсем разваливаться, отдал на запчасти тому самому нашему мастеру Саше Копытову. «Оку» эксплуатировал параллельно, она оказалась незаменимой в некоторых случаях.

История с Эдиком, вроде бы, утряслась. Его выследили и задержали где-то в Подмосковье. Следствие шло недолго, так как уходить ему в отказ не было смысла. Дали 14 лет. Жизнь стала возвращаться в привычное русло, как вдруг мне позвонили из нашего отделения милиции. Сотрудник представился и сказал, что мне было бы неплохо подойти к начальнику уголовного розыска, а если я этого не сделаю, то вручат официальную повестку, но тогда и разговор будет официальный. Подразумевалось, что сейчас возможен неофициальный? Этого я так и не понял, потому как сказал, что уже еду и, оседлав свою «Оку», ринулся на улицу Сумскую, где на задах кинотеатра «Ашхабад» и находилось отделение. Хотя эпопея с «Фордом» уже закончилась, и я ездил на нём, не стесняясь. Оставив машину на стоянке, как можно ближе к строению, так, чтобы было видно моё средство передвижения в случае, если за мной наблюдают (откуда у меня взялась подобная мысль?), я вошёл внутрь, представился дежурному в окошке, и тот направил меня куда следует, назвав номер кабинета. К двери была прикручена табличка: «Начальник уголовного розыска» и простая русская фамилия того начальника. Постучавшись, я вошёл и уже начал называть своё имя, как человек с погонами капитана за столом поднял на меня глаза и с удивлением произнёс:

- Игорь, ну, ни фига себе, а я читаю, фамилия какая-то знакомая, вот, оказывается, кто у нас по району краденые автомобили скупает!

То был парень из параллельного класса школы 879, которая сейчас числится как 1582. Мы лоботрясничали в одной компании, но не были сильно близки друг другу, однако, когда школьный приятель оказывается начальником уголовного розыска твоего района, это придаёт уверенности, и даже некоторое чувство гордости. Но в данном случае я был им вызван, судя по всему, не попить пива и вспомнить юность. Далее он поведал мне суть приглашения. Оказалось, что Эдик, сидя на зоне где-то за полярным кругом, в течение последних трёх лет примерно раз в пару-тройку месяцев выдаёт признания в совершённых преступлениях. Новые и новые. Каждый раз в таких случаях с ним проводят какие-то протокольные действия, следственные эксперименты, для чего везут в Москву в пересыльную тюрьму. Получается, туда несколько дней, в столице пару недель, обратная дорога. Так, глядишь, и месяц проскочил в некой суете и движухе. А срок-то идёт! В Москве к нему и жена может на свидание прийти. Короче, так сидеть динамичнее и веселее. На сей раз он написал заяву, что продал мне немецкий автомобиль, собранный (как оказалось) аж из трёх. И все они изначально краденые, на них перебиты номера, они разобраны и скомпонованы в один. Я честно рассказал однокашнику все детали этой сделки, сказал, сколько комплектов документов и номеров у меня имеется дома на тот автотранспорт, и что я на нём езжу, и уже вложился в новый двигатель, и так далее. Мы сидели несколько часов. Как потом показывали в ментовских сериалах, он достал из сейфа початую бутылку хорошей «Кристалловской» водки, и мы, как в кино, выпили её. Потом он сходил в соседний кабинет и принёс оттуда такую же, и тоже початую. Мы выпили и её. Вспомнили школьные годы. И как пили на компанию из 10 человек трёхлитровую банку пива с луком, чёрным хлебом и горчицей. Короче, вечер удался. Далее я сообразил, что ехать за рулём в таком виде опасно, на что он ответил, чтобы я не ссал, он проводит меня. А на «Форде» я могу ездить не опасаясь, хода той маляве соседа-убийцы он не даст. Далее он сел за руль своей удлинённой «Нивы», сказал, чтобы я держался ровненько за ним, и мы отправились по Сумской на Чертановскую. Впереди ехал казённый «Москвич» с мигалкой. Так мы чинно добрались до моего дома у метро «Чертановская». В те годы вокруг выхода из метро образовался целый «чайнатаун» из торговых павильонов, мелких ларёчков, выносных прилавков и прочих необходимых окружающим жителям заведений. Банковали там выходцы из южной, богатой нефтью, республики. Периодически они подгоняли на продажу осетров и чёрную икру с Каспия. Я со многими был неплохо знаком. Однокашник пожелал мне удачи в жизни и «не бздеть», а сам пошёл проведать азербайджанских торговцев в ларьках у метро, которых, по всей видимости, и крышевал. По крайней мере когда я им сказал, кто является моим одноклассником, ларёчники стали относиться ко мне с ещё большим уважением. Я вообще быстро знакомлюсь и схожусь с окружающими.

Но вернёмся к мирной жизни. Я уже начал рассказывать про ПТО «Сабурово», как именно познакомился с Володей Муровым. Скорее всего, он был из местных районного масштаба комсомольских боссов, но с уверенностью об этом не скажу. В стране наступал НЭП 2.0, то есть нового разлива, и потому все становились предпринимателями, ну или теми, кто этих предпринимателей «пасёт», то есть, проще сказать, бандитами. Только-только стало входить в обиход слово рэкетир. Вокруг Володи тёрлись какие-то мутные личности, он уединялся с ними в кабинет, и они там тёрли «за бизнес». Но в самом ПТО, которое он возглавил, у него непосредственных сотрудников в первое время не было. По бухгалтерии ему помогала жена, и он предложил мне работать его правой и даже левой рукой. Короче, мы с ним и были сначала весь штат конторы. Жил он тут же, в МЖК, и мне посулил перспективу вступить в этот кооператив. Для меня это было на тот момент очень актуально, так как я мотался по съёмным квартирам. Про однушку на Балаклавском проспекте ещё речи не было. На первом этапе приходилось делать всё, от присутствия на переговорах, в которых я ничего не понимал, но должен был вникать в дело, до встречи гостей на вокзале, отвоза кому-то денег, заваривания чая/кофе. А ещё я ведь ездил с сатириками и этим вносил свою финансовую долю в ПТО. Постепенно мы стали обрастать сотрудниками и начали вырисовываться направления деятельности. Володя мутил со строительством и торговыми делами, я пошёл по пути развития того, что вскорости стало называться шоу-бизнес. Помню, как Муров попросил меня отвезти в Подольск чемоданчик-дипломат. Тогда это был некий атрибут делового человека. Их существовало, если не ошибаюсь, три размера. Так вот, в дипломат большего размера (опять же, если не путаю), оказывается, помещается ровно 1 миллион долларов в купюрах по 100. Володя не стал от меня скрывать, что именно мне надо перевезти в Подмосковье. Он сказал, что так проще и незаметнее, если мы с женой поедем на электричке, но на всякий случай за мной будет приглядывать «специально обученный» человек. Я его не знаю, и он тоже будет делать вид, что не знает меня. В конце концов я даже и не понял, был ли этот человек или Володя так сказал, чтобы держать меня в тонусе. Все прошедшие годы этот вопрос так и крутится у меня в голове. Вообще, Подольск в те времена был уже не самым спокойным городком, но там ещё не зародились знаменитые группировки ОПГ. Однако человек, которому я передал чемоданчик, выглядел вполне себе как организатор подобной группировки. Я до сих пор не понял, что это были за деньги. Сейчас, с высоты опыта, тем более, что я много чего интересного пережил в 90-е, понимаю, в какую историю мог вляпаться. Меня и мою на тот момент жену Маргариту могли преспокойно прирезать за такие деньги. Ведь явно не просто так Муров отправил меня, а не сам поехал на стрелку. Более того, в те времена ещё не была отменена статья за валютные махинации, а, учитывая сумму, мне вообще могли дать высшую меру, на тот момент также не отменённую. В общем, это сейчас можно говорить о том, что Бог приставил ко мне весьма ответственного и обладающего большими полномочиями ангела-хранителя. Видимо, я ему нужен для чего-то и у него на меня есть ещё планы. Потом много-много лет, особенно в состоянии похмелья, я просыпался по ночам в холодном поту, представляя, что могло бы произойти и по какому лезвию бритвы ходил. Я вернулся в офис на Каширке, и тут Володя достал из кармана 6 купюр по 50 рублей и передал их мне со словами: молодец, заработал! На тот момент мне очень понравился подобный поворот событий. За 2 часа я заработал столько, сколько инженер зарабатывал за 2 месяца. Плюс ещё мои гонорары с артистов, и я довольно быстро отложил очень неплохую по тем временам сумму. Она и пошла на оплату первого взноса кооперативной квартиры на Балаклавке, которую вскорости нам и предложили купить.

Контора в Сабурово довольно быстро разрасталась. Из областной филармонии пришла весьма ушлая и сведущая в концертных делах Инна Леснова. Она привела с собой подругу - бухгалтера Валю. Девчонки были зачётные. Забегая вперёд, скажу, что Валентина в мае 1991 года стала моей третьей по счёту женой. Их временно поселили ко мне в кабинет. Это была довольно большая комната при входе в офис. Нам было нескучно, все помещались, и на работу мы шли, воплощая в жизнь один из основополагающих лозунгов СССР, то есть как на праздник. Это действительно была большая концертная тусовка, в которой каждый имел своё направление и по необходимости подключался к общему делу, то есть большим программам. Я сделал упор на своих сатириков, Инна катала больших исполнителей, таких, как Александр Серов, недавно возникшую группу «Комбинация», директором которой был Саша Иратов, а его жена на тот момент, Татьяна, числилась главным бухгалтером нашего ПТО. На Алёне Апиной он женился немного позже. Там тоже бушевали страсти, похлеще, нежели в Санта-Барбаре. Коллективов, которым мы заделывали концерты и гастроли, становилорсь много. Разово подряжали и «Ласковый май», и «Мираж», с которым иной раз и попадали, так как их составов было несколько, и они с одной и той же фонограммой колесили по стране, одновременно давая концерты и во Владивостоке, и в Калининграде. Несколько позже подключилась Ира Мамаева. Это был мастодонт и монстр советского шоу-бизнеса. О ней я уже неоднократно упоминал ранее, не раз ещё вспомню в будущем. Так образовался костяк нашей банды. Однако на разовые мероприятия приглашались и другие администраторы. Однажды с нами работал очень известный в те времена концертный деятель по фамилии Смолин. Он мне запомнился тем, что рассказывал кучу историй из жизни артистов. Они, в основном, стёрлись из памяти, но остались несколько. Например, про Бориса Моисеева. С его слов, как-то они сидели и обсуждали повышение концертных ставок для артистов. Один администратор как раз и говорит, что разговорникам подняли ставку, и причём очень сильно. В это время заходит Моисеев и слышит конец рассказа. Тут он возмущённо спрашивает: «Как это, только разговорникам? А балетным подняли»? Смолин негромко, но членораздельно отвечает: «А балетным хрен в жопу»! «Да, а с какого числа?», - не растерялся Борис. Вообще те, кто знал Борюсика, как его называли между собой эстрадники, отзывались о нём всегда очень тепло. И про его чувство юмора, и про любовь постебаться над собой и своей ориентацией. На всякий случай напомню, что ЛГБТ сообщества, запрещены в нашей стране и упомянул я про ориентацию Моисеева исключительно в канве повествования, так как «слов из песни». Однажды в конторе появился молоденький, худющий и длинноволосый мальчик, которого мы звали Йосик. На самом деле у него было нормальное имя Иосиф. Он делал свои первые шаги в администрировании шоу-бизнеса, был вечно голодный и ужасно суетливый. Но большой энтузиаст. Лет через 15 он уведёт у Александра Шульгина, продюсера и мужа певицы Валерии его исполнительницу, и они станут, пожалуй, самой известной семейной парой в российской шоу-тусовке. А на тот момент Ира Мамаева, которая была девушкой крупной (за 150 килограмм), приносила с собой дополнительные бутерброды, чтобы подкормить Пригожина. Как можно судить по современным фотографиям, бутеры эти пошли впрок. Долго он у нас не задержался, юноша он был сметливый и всё схватывал на лету. Так и пошёл вверх по карьерной лестнице, но к его первым шагам в шоу-бизнесе имела отношение и наша контора. Через некоторое время появился Марк Израилевич Рудинштейн. В шоу-бизнесе вообще принято звать друг друга по именам и чаще всего на «ты». Поэтому для нас он был Марик. Инна и Ира знали его давно, а я всё же предпочитал обращаться к нему на «Вы», но тоже по имени. Напомню, что, когда он оформлялся в бухгалтерии, и его документы лежали на столе у Валентины, я подсмотрел, что в паспорте было написано: Марк Григорьевич Глазков. Позже узнал и его историю. Всё-таки коллектив вокруг меня был по большей части женский, а так как он относился, с позволения сказать, к сфере искусства, то и весьма разговорчивый. Марк как раз только-только вышел из тюрьмы. Потом во всех интервью он рассказывал, что посадили его чуть ли не по политическим мотивам. На самом деле всё было просто и обыденно – он занимался приписками, причём на всём. Воровал на широкую ногу, как, впрочем, и не он один в советской эстраде. По бухгалтерским документам Марк отправлял свой коллектив «Пламя» и ещё какой-то типа «Лейся, песня» (в народе лейся-пейся) гастролировать на такси, аппаратуру тоже возили втридорога, чуть ли не на вертолётах. Административный корпус нашей советской эстрады был весьма горазд на выдумку, как и чего списать. Воровство в этой отрасли достигло неимоверных размеров. Марк сам прикалывался, что по документам его ВИА «Пламя» из Москвы до Свердловска ехал через Калининград. И всё время на такси. А за всю бытность директором коллектива они несколько раз обогнули Землю на «зеленоглазых». Все эти бумажки, не безвозмездно, естественно, подписывала главный бухгалтер «Росконцерта». Я не вспомню сейчас, как её звали, но то была легендарная женщина и очень богатая. Видимо, её и взяли в разработку ОБХСС. Тряхнули всю нашу культуру. Началась большая компания проверок в «Росконцерте» и прочих прокатных организациях. Таким образом, и Марик попал под этот замес. Бухгалтер, естественно, его спалила. Рудинштейна осудили лет на 6 или 8, точно уже не помню. У Марка был старший брат, на тот момент уже в Израиле, и оказался он человеком при деньгах. По своим каналам они сумели договориться с великим концертным администратором Иваненковым, чтобы тот взял вину на себя. Не даром, естественно. Пообещали обеспеченную старость. Тому было уже много лет, и Марк поклялся, что, оказавшись на свободе, как можно быстрее вытащит его из колонии. Пожилой человек отсидел несколько лет, суд принял во внимание возраст администратора, естественно, там тоже было занесено немного денег, и Иваненков вышел по УДО. Надо отдать должное Марику, он до самой смерти обеспечивал работой выручившего его человека. Естественно, не только из чувства благодарности и выполняя договорённости, просто тот имел огромные связи по всему СССР с площадками и исполнителями. Сидя дома «на телефоне», Иваненков заделывал и гастроли, и прочие программы по всему нашему необъятному. За что и получал комиссионные. Когда Рудинштейн вышел из тюрьмы, то оказалось, что у его коллективов уже давно есть новый директор. Неприкаянной оставалась весьма спорная певица болгарского происхождения Стоянка Николова. Ему ничего не оставалось, как поработать с ней. Что интересно, он сумел и её более-менее раскрутить и покатать по Союзу. Всё-таки администратором он был гениальным. Ведь суть таланта администратора заключается в том, чтобы организовать чужой труд и заставить других выполнять твою работу, а самому лишь руководить и поправлять сотрудников. В этом у Марика был талант от Бога. Со временем Рудинштейн начал подминать под себя нашу тусовку. С Лесновой и Мамаевой это было сделать невозможно, они сами кого хочешь могли подмять. Ко мне девчонки относились с симпатией. Я предпочёл со временем дистанцироваться от Марка. Он стал номинальным начальником всех концертных дел в ПТО, но в наши программы не лез. Мы делали их самостоятельно, отчиняли конторе оговорённый процент и жили своей жизнью. Я задружился с пиротехниками киностудии имени Горького. Мои перформансы на дни города занимали первые места по отзывам руководителей районов и мэра Москвы. И всё благодаря той самой пиротехнике. Я понял главное: не важно содержание представления, главное, устроить много шума, дымовых эффектов, взрывов, салютов и тому подобное. Люди запоминают последнее и самоё яркое. А на сцену достаточно подогнать какую-нибудь самодеятельность, которой в радость одно лишь ощущение, что их допустили до эстрады. Им достаточно было подогнать гамбургеров из «Макдональдса», налить хорошего кофе прямо в гримёрке, вот и гонорар. Потому мы лихо дербанили бюджеты, и наше благосостояние росло. Свободные вечера принято было проводить в ресторане ВТО на Пушке, где всегда тусовались артисты и административная элита. Короче, жизнь налаживалась.

Летом 1987 года, а может, дело уже было к осени, точно не скажу, в Москву приехала борчиха за мир Патриция Монтандон. Изначально она считалась светской львицей (никогда не мог понять, что это за профессия такая). Писали про неё разное - тогда, как грибы, попёрли на усладу народу пачками издания жёлтой направленности. «Спид инфо», кажется, ещё не народилась, но такого плана газеты утверждали, что она бывшая проститутка. А что ещё делать светской проститутке, выйдя на пенсию? Естественно, заняться борьбой за мир. Её главной фишкой в сей борьбе было знамя длиной в одну милю, на котором отображались имена детей, погибших в войнах 20-го века. С собой она привезла, правда, только половину, но и этого было вполне достаточно. Приезд ее состоялся на очень высоком уровне. Встречалась она даже с Горбачёвым, и было принято решение устроить акцию по развёртыванию этого полотна. Вот тут-то Марик и подсуетился. Спасибо ему, он сумел убедить союзное и городское начальство, что лучше всех это траурное знамя может развернуть именно его объединение. Короче, получилось, что тендер на проведение мероприятия выиграли мы. Дело было весьма ответственное, можно сказать, государственной важности. А тут так сложилось, что все наши «волки» оказались занятыми. Не самому же Рудинштейну бегать искать площадку (полотно в половину мили развернуть - это не шутки). Москва хоть и большая, свободных площадей было много, но тут важен масштаб. Лужков к тому моменту мэром ещё не стал, так что продано было пока не всё. Мамаева уехала на чёс с каким-то коллективом, у Лесновой тоже уже всё было расписано. Володя Муров и предложил мою кандидатуру. И не прогадал! Впрочем, выбора у него не было. Таким образом, получилось, что акция по разворачиванию этого знамени стала моей первой самостоятельной большой программой. Я получил, как у Булгакова - такую бумажку, такую бумажку в которой было написано, что предъявитель сего выполняет государственное задание по укреплению дружбы между СССР и США (а это тогда была задача номер один). Короче, я борюсь за мир во всём мире, спасаю от войн детей и тому подобное. Это был всем мандатам мандат. Я и с Патрицией держал связь. Правда, на встречу с Горбачёвым меня почему-то не позвали, но площадку предоставили без вопросов и совершенно бесплатно. Я выбрал территорию парка культуры и отдыха имени Горького, включая Нескучный сад и набережную Москвы-реки. Муров выделил мне свою служебную машину с водителем, так как разъезды предстояли серьёзные. Транспорт снабдили пропусками на территорию парка и в Моссовет. Я, как большой босс (всё-таки директор государственной программы), въезжал через служебный вход и катался по всему парку, расписывая шаг за шагом весь процесс. Мне необходим был помощник, и я разово подрядил своего товарища по жизни в «бункере» и совместному съёму квартир Юру Цховребова, с той мыслью, что если он себя проявит, то предложу ему поступить ко мне на работу уже в постоянном статусе. Он также, как и я, в то время продолжал мотаться по съемным углам, но у него уже родился сын, и в деньгах Юрка жутко нуждался. Далее я много буду о нём повествовать, ибо судьба нас с ним очень туго переплела. Мы вместе хлебнули и трудностей, и лишений, и радостей, и больших денег (последнее, впрочем, относится больше к нему), и выручали друг друга, и ссорились. В начале века он устал от работы. Состояние его позволяло с этой стороной жизни покончить. Он уехал в Монако, купил там небольшую (540 квадратов) квартиру и до кучи дачу в Провансе на 13 гектаров с двумя виноградниками, собственной естественной пещерой, несколькими домами, построенными в 1641 году тамплиерами, и решил встретить старость на чужбине. Потом Монако его немного разочаровало, а Франция просто расстроила. И он, собрав манатки, перебрался в Люксембург, где и скучает до сих пор, встречая новогодние праздники в России, традиция такая у его семьи. А пока немного предыстории: Юра - осетин из небольшого городка, даже, скорее, села в 22 километрах от Цхинвала. Он без проблем поступил в институт имени Баумана. Кажется, был круглым отличником, ибо папа его являлся директором школы, а мама в ней же учителем. Других-то школ в радиусе 25 километров не было. Цхо (его естественная кличка) задумал покорить столицу и стать богатым человеком. И то, и другое у него получилось, и даже с лихвой. Он предусмотрительно женился на московской девушке Алле. Тёща оказалась классической, из анекдотов, потому быстро выгнала их из дома. Тогда они устроились работать дворниками неподалёку от меня, так что судьба моей семьи была весьма схожа с его. И даже убирались мы на соседних участках по улице Красина, что недалеко от метро Маяковская. Подытожу тем, что вскорости Юра возглавил экономические службы «Лукойла».

А на тот момент это был худой, замученный бытом и семейной жизнью, молодой джигит, выпускник Бауманки, которого по распределению отправляли в какой-то Мухосранск работать инженером на 120 рублей зарплаты. В СССР существовала подобная практика, которую, кстати, подумывают внедрить и в наше время. Молодых специалистов, выпустившихся из института, на 3 года посылали отработать вложенные государством в их обучение деньги на какое-нибудь предприятие, причём старались отправить подальше от места обучения, чтобы вкусил самостоятельности и взрослой жизни. Народ, и особенно родители, выкручивались как могли, чтобы отбазарить своё чадо от этой напасти. Но многие не справлялись с задачей и отдавали государству положенное. Юрка же уезжать из Москвы категорически не желал, потому зацепился за шанс. Он лихо и ответственно взялся мне ассистировать. Благодаря в том числе и ему, программа наша прошла на загляденье и, как говорится, без сучка и задоринки. Он, проявляя чудеса кавказской храбрости, взбирался по трубам стойки Зелёного театра, чтобы повесить растяжку с транспарантом. В общем, его заприметили и наши самые большие начальники в лице Мурова и Рудинштейна. Потом, на традиционной пьянке по поводу удачно завершённой программы, я и предложил Цховребову идти ко мне в администраторы на оклад в 160 рублей плюс премиальные и проценты с программ. Сейчас, рассказывая про эти, ныне смешные для Юрки деньги, я вспоминаю, как мы подсчитывали с ним, будучи очень навеселе, сколько у него набегало в день, когда он работал в «Лукойле», и тогда становилось понятно, как приобретаются миллионы

Так и понеслось. Я числился начальником отдела по массовым мероприятиям, плюс не бросал и своих юмористов. Юрка работал со мной, а по вечерам продавал у метро Текстильщики печенье, которое его Алла выпекала днём. Юрка был просто одержим идеей стать богатым человеком и показать всем своим родственникам, каким может стать настоящий осетин. Наступил период, когда можно было взять патент на частную деятельность и реализовывать свою продукцию в отведённых для этого местах. Потом в «Сабурово» появился человек с фамилией Бахшиев, а вместе с ним его сын Юсуп. Они отпечатали первый в СССР постер, довольно больших размеров, на котором была очень эротичная фотография девушки в кожаном минималистском купальнике, и надпись – РОК. Юрка под свою лицензию на печенье начал брать у Юсупа на реализацию эти плакаты и продавать их по 50 копеек. Через какое-то время он уже сказал, что печенье ему нафиг не сдалось и плотно занялся вечерним распространением этого высокохудожественного творения. Когда тираж плаката уже заканчивался, у Юриного родственника в Осетии подошла очередь на приобретение автомобиля «Москвич». Цхо занял немного денег у меня, своего брата Джаника и выкупил это достояние советского автопрома. Таким образом, он стал самым первым обладателем средства передвижения в нашей компании. С этим автомобилем мне запомнилась замечательная история, связанная с супругой Юры Аллой. Однажды она плакалась мне, насколько её муж не заботливый в отношении неё человек.

- Представляешь, – рассказывала она, – мы собрались всей семьёй загорать на карьеры в Лыткарино, а Джаник попросил у Юрца наш «Москвич» чего-то перевезти для ларька. И Юрка отдал ему машину. Ты представляешь! И мы, как простые инженеры, поехали на пляж на такси!

Стоит заметить, что в конце 80-х инженер не только на такси не мог себе позволить проехаться, он на хлеб и молоко детям деньги зарабатывал, разгружая по ночам вагоны на овощной базе. Зарплаты не выплачивали по полгода. А сахар, водка и сигареты были по талонам и строго нормировались.

С Юсупом меня также жизнь свела через четверть века в Гоа. Он оказался владельцем гостиницы «Папа Джоли» в Моржиме, и мы с ним и его женой Мариной вспоминали боевые дни в «Сабурово». Он к тому времени создал своё кинообъединение, снял некоторое количество фильмов, в том числе продюсировал нашумевший «Антикиллер». Во всех своих лентах он снимался как актёр. Но это, как говорит Каневский, уже совсем другая история.

Так мы с Цхо трудились довольно долгое время. Когда Марк проводил летучки, то есть утренние производственные совещания, он никак не мог выговорить фамилию Юры. У него получалось, то Цвахребов, то Цахребов, но никак не Цховребов. В конце концов Юрка сказал ему:

- Марк, зовите меня лучше Иванов, и вам проще, и мне не обидно будет за то, что вы коверкаете древнюю осетинскую фамилию.

Он звал его по имени, но на «Вы». И сказал он это с таким выражением и взглядом, что Рудинштейн даже осёкся. С тех пор он относился в Цхо, можно сказать, с уважением, и даже, как мне показалось, с некоторой опаской. В Юрке чувствовалась какая-то твёрдая сила, что потом и сказалось на его карьере. И позже, лет через 15, когда я сидел в здании «Лукойла» на Пресненской набережной и травил байки с Юркиной секретаршей, ожидая, когда мой друг и на тот момент работодатель, освободится, в приёмную протиснулась фигура, которую трудно было с кем-нибудь спутать. Оказалось, что Марк попросил господина Цховребова принять его по вопросу финансирования какого-то проекта. Может, и «Кинотавра». Марк, естественно, меня узнал, уж слишком много всего у нас с ним было связано. Но мы в своё время расстались не очень по-доброму. Так, за несколько лет моего плотного общения с этим человеком я не видел ни одного, кто бы с ним расстался ну совсем хорошо, а при мне текучка кадров была неимоверная. И свой принцип Марк не скрывал. Он заманивал людей хорошим процентом с программ, первый раз платил, люди заряжались энтузиазмом и начинали, как говорится, «рвать попу». Далее он офигевал (или делал вид, что офигевал) от привнесённых в контору прибылей, а проценты-то платить становилось западло! Тогда снижал их до минимума, объясняя это тем, что он в наши годы таких денег и представить себе не мог, а когда ему говорили, что лучше платить нормальные бабки, и у тебя образуется крепкая и творческая команда, и ты сам же «будешь в шоколаде», отвечал, что он и так будет в этой коричневой сладости. Нафига ему платить, ведь в стране 250 миллионов человек (на тот момент), что он, не наберёт себе сотрудников? На его век рабочей силы хватит, а дальше на том свете ему работники не нужны. Но карма есть карма, и не всё коричневое - шоколад. Марик тогда у Юрки поздоровался со мной и кинул что-то типа: о, и ты тут, потом сел на диванчик ожидать аудиенции. При их разговоре я не присутствовал, но потом спросил Юрку, научился ли Марк выговаривать его фамилию? На что тот ответил, будто так и не понял, скорее всего нет, потому как называл его Юрий Валентинович. А деньги Рудинштейн просил у всех. Не знаю куда они шли, но тогда предприимчивый народ придумал интересную штуку. Организовывали фонды при различных организациях, которые пользовались льготами при растаможке алкоголя и табака, возможно, и других акцизных товаров. Фонды от платежей освобождались с той мыслью, что сэкономленное пойдёт на благие дела. Но вы же понимаете, куда шли в основном деньги и как получались эти льготы. Такие фонды существовали при Патриархии, спортивных обществах и тому подобное. Выбил их и Марк для своего «Кинотавра». Потом кто-то кому-то не занёс, и пошли проверки. С рудинштейновской конторы льготу сняли, вот Марк и начал побираться по знакомым. И ведь Юрка ему дал тогда сотню тысяч долларов.

Наша работа на ниве концертной деятельности шла довольно плодотворно. Однако появилось ещё одно крутейшее направление, которое Марк начал усиленно развивать. Это коммерческое кино. Стали появляться частные киностудии, у которых можно было покупать лицензию на прокат их фильмов. Лицензия распространялась на определённый регион и имела срок действия. Моя вотчина простиралась на Урал, Алтай и Сахалин. Кроме современных, только снятых киношек весьма спорного качества, таких, как «За прекрасных дам», например, откуда-то вытащили старые американские картины, типа «Великолепная семёрка» с Юлом Бриннером в главной роли. Я позвонил своей знакомой директорше Дома культуры в Нижнем Тагиле, расписал ей всю прелесть коммерческого проката таких шедевров и ещё добавил, что там в эпизоде снимался Рональд Рейган. Далее сел на поезд и через сутки меня на вокзале встретила машина клуба. Тагил очень растянутый по площади город. Тот район, где находился ДК, располагался на большом отдалении от центра и вокзала. То был как бы город-спутник. К нему через тайгу были проложены трамвайные пути. Рельсы проходили мимо знаменитой зоны, в которой сидели многие статусные заключённые. Как назывался ДК, я уже не помню. Запомнилось имя директора – Таисия Петровна. Мы с ней настолько сдружились, что она решила меня покрестить в церкви неподалёку от дома культуры у знакомого батюшки. Так сказать, «по блату», без очереди. А очереди на это таинство в то время действительно были, и обряд совершали возрастные дядьки и тётьки, коммунисты и беспартийные, бывшие работники исполкомов и тому подобные. Я помню слова молодого батюшки, который, водя большим крестом, так сочувственно говорил проходящим перед ним людям: «Вы, дети мои, Библию хоть поперёк страницы почитайте, во что креститесь, хотя бы, чтобы представление иметь о вере»! Я в то время даже и не знал, крещёный я или нет. С одной стороны, папа был коммунистом и загранработником, поэтому вряд ли, думалось мне. С другой, прадед был священником и духовником Столыпина, и позже брат мне говорил, что бабушки мои, у которых в крёстных ходил великий реформатор, меня втихаря носили в церковь на этот обряд. Таким образом, крещён я был дважды. И даже не знаю, хорошо это или плохо, так как рос в Индии, под эгидой индийских Богов.

Но вернёмся в Тагил. Туда я иной раз мотался как на работу. Бывало, вылетал в Свердловск, прямо в аэропорт приезжала машина от Таисии Петровны, я отдавал ей билеты и этим же рейсом сваливал обратно. Там рисовалась афиша по присланному мною факсу, и начиналась продажа билетов. Далее, когда наступало время сеансов, я приезжал в городок и привозил яуфы с плёнкой. Таким загадочным словом обзывались круглые банки, куда помещалось 5 бобин по 10 минут хронометража. Это были довольно тяжёлые контейнеры. А само название – не что иное, как аббревиатура: ящики укладки фильмокопий, во как. Бывало, я забирал уже собранные с билетов деньги и оставлял пленки у Таисии. Она иной раз обзванивала своих знакомых директоров клубов и заряжала целый маршрут для фильма по соседним городам. Вот тут у меня и начались ещё более неплохие заработки, и я подумал: нафига мне сдались эти артисты и писатели? Они же как дети, только, по словам Олега Павловича Табакова, сукины. А тут вообще никакой суеты: ни райдеры, ни билеты/гостиницы, окучивай себе свои регионы и на бутерброд с любой икрой набегает без геморроя с капризными звёздами. Вот так бы всё и шло тихо и гладко, пока у Марка не проснулась «жаба» в отношении меня. Я, честно сказать, такого не ожидал от него, потому как был ему очень предан и честен до копейки, знал довольно много нюансов из его жизни, в том числе и личной. Но он посчитал, что я, видимо, уже ему не столь важен. Я не стал спорить и ругаться, просто нашел организацию, у которой было право работы на свои билеты. Таких прокатных контор развелось уже прилично. Мой выбор пал на «Театр клоунады и киногротеска», в основном из-за названия, ведь в нём было слово «кино». Гениально! Кстати, потом я ещё работал на билеты «Театра Аллы Пугачёвой». С ним у меня приключилась одна забавнейшая история, о которой расскажу позже. Я привозил часть билетов этого театра, по-честному делился с Таисией, с директором киногротескной клоунады, довольно молодым, но весьма прошаренным (это слово тогда ещё не вошло в оборот) парнем. И мы опять зажили счастливо, и дом наш снова стал «полная чаша». Потом, видимо, кто-то из бухгалтерии подсунул Марику отчёт, из которого стало понятно, что приносимые мною доходы в контору снизились, и случилось это непосредственно после того, как Рудинштейн срезал мне процент вознаграждения от них. В общем, всем и так было понятно - тебе дали возможность зарабатывать хорошие деньги, ты начинаешь из кожи вон лезть, чтобы самому быть богатым и толстым, а твоя организация процветала, и вдруг начинают всё приводить к одному знаменателю, бабло забирать. Естественно, люди начинают или уходить, или мудрить. Какое-то время я ещё поработал, но вскорости мне стало как-то душно в ПТО «Сабурово» и его подольском «Подмосковье». Я обрастал связями в кинопрокате и решил работать в одиночку. Но Марку, вернее, судьбе, я очень благодарен за то, что она свела меня с этим спорным человеком. Очень это была серьёзная школа жизни, посильнее будет даже армии, хоть про неё всегда так говорили. И первые разборки с только что образовывающимися бандитскими группировками, и пиратские прокаты по Уралу, Алтаю и Сахалину, и действительно огромные по тем временам деньги, на которые мы неплохо жили, а также купили и квартиру, и машину «Опель». Иномарок тогда на всю Москву и сотни не набиралось.

А теперь несколько запомнившихся случаев, связанных с кинопрокатом. Начну с Урала, так как это было в самом начале нашего коммерческого беспредела в этой области. Самым первым коммерческим фильмом являлась лента под интригующим названием «За прекрасных дам». По составу исполнителей она подкупала своей звездатостью. Тут тебе и Панкратов-Чёрный, и Абдулов, и Цыплакова, и Розанова. В общем, сам бы пошёл, особенно прочитав написанную мною же рекламную замануху. Я прочёл то, что было написано в кратком проспекте к фильму, а было там следующее: будто главные героини, подруги детства, не самые порядочные женщины, собираются раз в год и хвастаются своими достижениями, то есть кто чего в этой жизни добился и чем выдающимся обзавелся. У одной из них имеются брюлики, которыми обманом решила завладеть другая, потому как та не захотела их ей продать. Тогда она подговорила приятеля разыграть сцену ограбления. Он пригласил в сообщники реального урку, только что вышедшего из тюрьмы. Я немного доработал рекламный текст, и вышло что-то вроде: «Фильм из жизни женщин лёгкого поведения. Криминальная комедия с эротическим уклоном». О количестве серий я не написал в факсе своим свердловским партнёрам. Напомню, что до сих пор билеты в кино по всему СССР на утренний сеанс стоили в районе 10 копеек и до 50 на вечерний. И вдруг появляется возможность делать их аж до полутора рублей за серию. И изголодавшийся по зрелищам, но весьма небогатый народ, готов этот кровный рубль с полтиной отдать, при том, что на предприятиях зарплаты, бывало, не платили по полгода, а иной раз выдавали продукцией своего производства. И получивший такой натурой зарплату работяга ещё должен был продать полученное, чтобы накормить свою семью. От подобных стрессов и так не самый трезвый народ, запил ещё жёстче. Многие люди даже в Москве нищали на глазах и еле сводили концы с концами. Что же говорить про индекс платёжеспособности вне столиц? Сеансов по всей свердловской области местные ребята зарядили множество, и я решил взять две копии фильма, чтобы крутить его одновременно на разных площадках. Но тогда мне нужен был помощник, а Юрка был занят. С Валей мы тогда ещё не поженились, но она уже переехала жить ко мне. Естественно, выбор пал на неё. Хоть она и работала в нашей конторе бухгалтером, зато была свой человек, и даже больше. Марк без вопросов выписал командировку и на неё, ибо куш предполагался очень хороший. Так мы, практически семейной парой, и выдвинулись в столицу Урала с яуфами наперевес. В «Кольцово» нас встретили с распростёртыми, они тоже предвкушали хороший навар. По дороге к месту жительства ребята стали отчитываться нам о проданных билетах, и Валентина, как бухгалтер, сразу заподозрила неладное. Сумма сборов показалась ей несоразмерно большой. Она была в курсе вместимости залов и количества сеансов. Тем временем свердловчане с гордостью показали нам рекламную перетяжку (длинный плакат, натянутый над дорогой), гласящую, что в Доме культуры Уралмаша будет демонстрироваться наш киношедевр. И тут я заметил, что там было написано про 2 серии. Оказалось, они именно так расслышали по телефону. А в факсе ничего про хронометраж не было сказано. И это при том, что фильм идёт чуть более часа! С нами случилось что-то, похожее на шок. Вернее, это открытие нас ввело в ступор. Но деваться было некуда, отступать-то уже поздно, надо просто искать выход из сложившейся ситуации. На квартире, которую они предоставили нам, собрался весь штаб проекта. Взяв голову в руки, мы стали её ломать и придумывать, как выкручиваться. Примерно через полтора часа мозгового штурма нарисовалась вполне приемлемая заготовка. Свердловчане связались с местным бардом, который был достаточно популярным на Урале. Тот дал согласие и подогнал с собой коллегу помоложе, но не столь известного. Вот, уже мы немного накрутили некий хронометраж, однако на «вторую серию» пока не натянули. И тут пришла мысль подобрать ещё какую-нибудь короткометражную киношку. Тогда получится вполне себе киноконцертная программа: небольшой ролик, тоже относящийся к женскому полу, ибо ведь в афише было чётко сказано: «За прекрасных дам», далее разбивка бардом и, наконец, сама картина, отражённая на афише. Отыскали где-то в закромах местной студии документальных фильмов ролик, повествующий о конкурсе «Уральская красавица». Студия выдала необходимые две копии. Бардов было двое. Всё сходилось. Таким образом, мы составили две бригады, то есть два комплекта. В одной на сцену выходил я. Вспомнив свои занятия у Олега Павловича Табакова, рассказывал, как мы с Юрием Карой и Анатолием Эйрамджаном (режиссёром заглавного шедевра) создали на Мосфильме кинокооператив «Фора» (который сей шедевр наваял). Текст я набросал за ночь, на коленке, так как уже завтра начинались сеансы в столице Урала. Там я красиво описал, как мы с Карой и Эйрамджаном дружили с самого детства, вместе учились во ВГИКе, вместе начали работать в кино, как нам с перестройкой пришла в голову мысль создать частную киностудию. Сколько порогов мы обили, чуть ли не до Горбачёва дошли, прежде чем у нас всё это получилось. И вот на свои деньги мы сняли киноленту. Да, она камерная, но так ведь это первенец. И на самом деле сейчас дорогие зрители присутствуют не на простом просмотре фильма, а на целой киноконцертной программе под общим названием «За прекрасных дам», в которой увидят замечательный ролик о том, как проходил конкурс красоты родных уральских красавиц, потом замечательный ваш родной уральский бард споёт про замечательных уральских женщин и так далее и тому подобное. Группа со вторым комплектом плёнки была попроще и не столь речистая, так как никто из местных не согласился стать в ней ведущим наподобие меня. Они это объясняли тем, что я там наболтаю и свалю в свою Москву, а им тут оставаться и жить. В те годы уже ходили недобрые слухи о группировке под названием «уралмашевские». Поэтому вторую команду отправили на менее ответственные площадки. Это были героические 10 дней чёса по весям и просторам Урала. Сколько мы дали сеансов - я уже не помню. В каких-то городах их было по нескольку штук. Но, слава Богу, в каждом только одним днём. Мы успевали сбежать в другой населённый пункт, а там про нашу аферу ещё не знали. Интернета тогда, слава Богу, не было, а телефонная связь работала так себе. Но всё это вполне напоминало похождение героев Леонова и Кикабидзе из фильма «Совсем пропащий» по произведениям Марка Твена. Там была сцена, когда Гекльберри Финн говорит, что, если ему не изменяет нюх, мимо него пронесли столько-то тухлых яиц, столько-то дохлых кошек, чтобы закидывать жуликов на сцене. Помню, из города Серов, где давали 4 сеанса с утра, а последний заканчивался часов в 11 вечера, мы сваливали от желающей с нами пообщаться толпы очень поспешно. Народ там был весьма угрюмый. Этакие не очень отзывчивые работяги, которые решили в воскресный день отдохнуть от пития пива и сделать приятно своим жёнам, сводить на родную доморощенную эротику. А тут не то что голую сиську не показали, там даже в мини-юбке не было ни одной актрисы. Видимо те, кто сходил на ранние сеансы, что-то наговорили тем, кто пошёл на вечерние. Я, рассказав трогательную вступительную историю про своих одноклассников, Кару и режиссёра представляемого фильма, поднялся в кинобудку. В окошечко я слышал реакцию зрителей в зале и понял, что сейчас, как закончится фильм, нас могут и побить. Я забирал с аппарата отработанную плёнку, быстро упаковывал её в коробки, относил в машину, стоящую у заднего входа в клуб. Двигатель машины был прогрет. Бард сидел в ней, ожидая, когда я с последней частью фильма запрыгну в наши «Жигули», которые лихо рванут в ночь по заснеженному северному уральскому тракту. На термометре было минус 30 градусов

Запомнилась также поездка в город Сухой Лог. Ехали мы, помнится, очень долго, всю ночь на раздолбанном УАЗике. Кажется, верх у него был брезентовый, и в щели дуло ледяным воздухом с улицы. По дороге проезжали мимо Белоярской АЭС. Она сильно впечатлила. Как корабль инопланетян, недавно приземлившийся и ещё не выключивший двигатели, станция светилась своими прожекторами, а небольшая пурга усиливала эффект. Так, под впечатлением от увиденного, мы въехали в утренний просыпающийся городок. Через дорогу были натянуты несколько плакатов. Первый гласил: «Сухоложцы и сухоложки, воплотим решения ХХVII съезда ЦК КПСС в жизнь!», потом ещё какой-то и реклама нашего киношедевра. От недосыпа нам всё казалось серым и угрюмым. Может, оно, конечно, так и было в действительности, времена на дворе стояли не самые жизнеутверждающие. Сборы тут оказались совсем небольшими. Как нам позже рассказало местное начальство, на предприятиях давно не выплачивали зарплату. Начальство устроило нам небольшой банкет, вернее, завтрак под некоторое количество самогона. Во время трапезы было предложено компромиссное решение. Местные предприятия заключили контракты с японцами. Эти хитрые самураи вместо денег вписали в договор оплату товарами народного потребления, и людям выдавали зарплату различной бытовой техникой. Директора заводов обратились к местной прокатной конторе с просьбой оплатить наше кино по такому же принципу, а они бесплатно запустят своих рабочих, таким образом устроив им культурный праздник на халяву. Они предоставили список, из которого можно выбрать товар для бартера за показ. Я остановился на видеомагнитофонах фирмы «Окай». Они представляли из себя ходовой товар. Я решил, что реализовать его в Москве будет не проблематично. Оказывается, местное начальство довольно часто отправляло в Москву небольшую машину по производственным делам и «достать» чего-нибудь из дефицита. В ней они нам и подогнали в «Сабурово» свои японские «ништяки» (тогда, кстати, это слово имело совершенно другой смысл, нежели сейчас).

То была наша первая проба пера и сразу маршрут по площадкам нескольких городов. Зато, конечно, я получил неоценимый опыт и обрёл кучу знакомых начальников в объединениях кинопроката. Именно в тот раз я познакомился со своей будущей крёстной мамой в Нижнем Тагиле, Таисией Петровной. Мы так с ней прониклись друг к другу, что я честно ей рассказал про получившуюся накладку с количеством серий и то, как мы выкручиваемся из сложившейся ситуации. Тогда же сошёлся с оказавшимся в Свердловске на совещании товарищем Мезенцевым из Барнаула. Он, в свою очередь свёл меня с коллегами из Южно-Сахалинска. Я настолько плотно занялся кинопрокатом, что постепенно стал передавать дела по артистам своему преемнику Юре Цховребову. А он, как кавказский человек, пообещавший своей высокогорной родне, что станет «сказочно богатым», брался за всё и вкалывал по 25 часов в сутки. В конце концов он попросил меня подключить его и к прибыльному киноделу. Я не отказал. Позже, когда ушел от Рудинштейна и начал работать самостоятельно, это очень мне аукнулось в хорошем смысле сего слова. Да и потом аукалось и аукалось ещё многие годы.

Глава 3

Я обнаглел до такого состояния, что решил немного попиратствовать на Урале, уверившись в своей крутизне и неуязвимости. Тогда Сергей Соловьёв снял необычный фильм (как, впрочем, и все работы мастера) «Чёрная роза — эмблема печали, красная роза — эмблема любви». Его прокат по велению времени сделали коммерческим. Марк купил права, кажется, на Алтай и Сахалин (по моему наущению). Но могу и путать, главное, что регион Урала точно нам по прокату этого фильма не принадлежал, однако я сказал Марику, что у меня там всё схвачено, и я могу обеспечить неплохие сборы, пока на рынке творится неразбериха. Честно говоря, я не сильно ещё вникал в суть этих делений и не отдавал себе отчёт о последствиях, а Рудинштейн дал добро и предоставил мне две копии. Детали уже стёрлись из памяти, так как подобные поездки становились рутиной, но я очень хорошо запомнил своё возвращение в Москву после поездки. Яуфов было много. Я для компании взял с собой опять Валентину, так как у нас уже были близкие отношения. Ехали мы в обе стороны на поезде, благо тут совсем недалеко. И когда возвращались, к нам на вокзале в Москве подошёл наряд милиции и люди в штатском. Я нанимал носильщика с тележкой для перевозки плёнки, а наличку тащили в большой сумке. Валя несла её на плече. Нас посадили в микроавтобус РАФик и повезли в центр. Всё было вежливо, с предъявлением документов и удостоверений. Мы прошли в небольшой особняк, там был кабинет, где сидели незнакомые мне люди и Марк. При нашем появлении он поднялся и с натянутой улыбкой проговорил:

- А, вот они, наши пираты! Ну, что же вы так поступаете? Людей хороших подставляете

Я сразу понял, что поведение его наигранно, и он ждёт от меня некоего подыгрыша. Я чего-то начал рассказывать про то, что сам не в курсе происходящего, типа больше не повторится и тому подобное. Марк сказал, что мы эту поездку организовали без его ведома, что он нас накажет и лишит премиальных, а вся выручка, естественно, отойдёт владельцу лицензии на регион, в офисе которого мы, собственно, и находились в тот момент. Тут я начал вспоминать, что у меня обнаруживались признаки паранойи, будто за нами ещё на вокзале в Свердловске следили какие-то люди, потому и отдал сумку Валентине, вроде как бы она сама по себе отдельно от меня и взять с неё нечего. Я боялся, что бабки просто отнимут в толпе и убегут. Потом решил, что это только кажется с устатку и расслабился, лишь когда мы оказались в купе и заперлись. На самом деле нас пасли люди совершенно реальные из органов. Когда начались показы, хозяин лицензии об этом узнал и написал заявление. Тогда ещё братки лишь организовывались в группировки. Местные менты всё про нас узнали и в гостинице, и у администрации площадок. Они отследили, на каком поезде и в каком вагоне мы возвращаемся, маякнули в Москву, а спутать людей с яуфами никак было невозможно. Кончилось всё относительно мирно. Нас отпустили, забрав выручку, и я просто бесплатно съездил на Урал, помог чужому дяде, обладателю уральской лицензии, заработать денег. Провёл, можно сказать, рекламное турне фильма перед большим показом.

Незадолго до всей этой эпопеи с кино у меня случилась последняя большая концертная программа. Когда нашей конторе доверили проведение фестиваля «Белые ночи Самотлора», я очень сильно пытался отбрыкаться от работы над ним. Как же мне не хотелось переться на Север в город Нижневартовск! Но больше было некому, мероприятие свалилось на голову конторе внезапно. Наши акулы массовых представлений разъехались в отпуска, потому за главного остался я. Взялся, как обычно, бодренько. Составил план мероприятий, отправил аппаратуру на двух больших фурах. Туда же сложили и пиротехнику. Мои большие программы с недавних пор не обходились без неё. Подобрал самодеятельность, «обезьян» (так в среде концертных администраторов называют ведущего артиста, именем которого привлекают зрителя). Их также зовут «паровозами». К ним в придачу, и чтобы занять время до выступления «обезьян», набираются коллективы попроще и подешевле. Такие назывались «прицепом». Прицепы набрать не проблема, а из «обезьян» ехать в Нижневартовск согласилась только группа «Квартал» и бригада моделей Дома моды Славы Зайцева с новой коллекцией стилизованных под северные наряды костюмов. И это были не самые раскрученные девчонки, но очень высокие и эротичные (по крайней мере, на мой вкус). Я им под грудь заходил, не пригибаясь. «Квартал» тоже уже был не первой свежести, но северянам и такое в диковинку прокатит. В качестве ведущей согласилась поехать Нонна Викторовна Мордюкова. Мне несколько раз приходилось работать с ней в Москве, но на выезд я её вытащил впервые. И могу сказать, что это было незабываемое общение. Я бы назвал её блаженной женщиной, в хорошем смысле этого слова. Потом, когда у неё умер сын, она, конечно, сдала очень сильно, но и после этого она выходила у меня ведущей на днях города. Мы старались задействовать её, чтобы отвлечь и дать заработать, так как в съёмках случился перерыв. Тогда у многих великих был застой. «Ночи» прошли для меня как в тумане. Городское начальство нас тогда очень гостеприимно встречало, даже свозили на охоту и рыбалку. Как тогда полагалось, организовали баню, в которой угощали дарами реки Обь и специально обученными девушками. Нам понравилось всё: и чёрная и красная икра, и местные красавицы тоже, и модели Славы Зайцева. Уезжали, как полагается, нагруженными деликатесами и впечатлениями. Но самое интересное случилось по моему возвращению в Москву. Я решил пару дней прийти в себя и отлежаться дома, так как даже при моём, на тот период жизни, неуёмном принятии алкоголя, чувствовал себя не очень хорошо после горячего гостеприимства сибиряков. Однако уже на следующий день мне позвонил Марк. Я сдуру взял трубку. Тогда мобильных телефонов не было, звонили на городской, и легко можно было сослаться на отсутствие в доме, сбои в работе АТС или попугайчика, который провод перекусил. Марик поздравил с удачно проведённой программой и потребовал завтра утром прибыть на летучку к 10 утра. Иногда такое совещание называли пятиминутка, но это напоминало обозначение психического припадка у душевнобольных, потому употреблялось больше в саркастическом ключе. Как таковой, летучки так и не случилось. Суть заключалась в том, что Рудинштейн собрал начальников отделов и в приказном порядке потребовал, чтобы каждый выделил по сотруднику для туристической поездки. В те времена существовал профсоюзный фонд, где накапливались отчисляемые деньги, которые до определённого срока необходимо было освоить. Обычно их пускали на оплату путёвок, отдых детей в пионерских лагерях, экскурсии, досуг сотрудников и тому подобное. Если после этого периода деньги оставались не потраченными, то на следующий год их срезали, и контора оставалась ни с чем. Такого управленцы старались не допускать. Вот и Марк поступил как истинный руководитель. Так как официально мы уже тогда были оформлены в центре досуга «Подмосковье» при подольском парке имени Талалихина, то у нас имелись плотные связи с областным туристическим бюро «Спутник». У них Рудинштейн и обслуживался. Тогда только-только начались массовые поездки за границу. Если раньше побывать даже в Болгарии уже считалось за счастье, а Югославия или Венгрия зачислялись чуть ли не в капиталистические страны, то тут начали и в Германию отправлять. Их, Германий в те времена было две. Но обе, кстати, уже на грани объединения. Были открыты переходы для немцев из восточной части в западную, но и русские туристы в толпе перебирались на запад поглазеть, как он там загнивает. Правда, в основном поглазеть, так как валюты ещё были разные, а в СССР действовала уголовная статья за неофициальное приобретение иностранных денежных знаков. Вот этому бюро и были перечислены деньги на путёвки, и их следовало пустить в дело, то есть кому-то поехать бесплатно отдохнуть. Марк громогласно и бескомпромиссно заявил, что если путёвки не будут освоены, то более ни один сотрудник дальше Рязани не поедет, ибо для кого он старается, выбивая дефицитные путешествия, да ещё и бесплатные. Дело в том, что основная масса сотрудников отсутствовала, и участь ехать куда-то выпала на меня и Валентину, симпатичную голубоглазую бухгалтершу, на которую я посматривал не без вожделения. Выбор был небольшой: или Венгрия, или Вьетнам. Мадьяры меня не интересовали абсолютно, так как там жил и работал брат, отучившись в будапештском университете. Я в любой момент мог получить от него приглашение, сесть в поезд на Киевском вокзале и через полтора дня быть в Будапеште. Что я уже однажды и сделал. Относительно Вьетнама нам начали рассказывать ужасы про антисанитарию, жизнь в палатках, в которые заползают змеи, тараканов с ладонь размером и тому подобное. Это нас только раззадорило, тем более, что я вырос в Индии, и Азия для меня была вторым домом. Я очень скучал по Востоку. А тут ещё и компания такая! Опять же, перспектива закадрить на курорте аппетитную бухгалтершу, показалась мне настолько заманчивой, что по ночам меня обуяли эротические фантазии. Сделаю одну важную поправку: поездка во Вьетнам состоялась ещё до того, как мы сошлись с Валентиной. С женой Маргаритой у нас всё шло к серьёзному разладу, но я не чувствовал себя вправе её бросить, так как у неё на почве невостребованности и безделья начались депрессии. Я даже приобрёл ей собаку породы колли, чтобы она ходила хотя бы с ней гулять, так как могла вообще не выбираться на улицу неделями. Поэтому завести роман на стороне было заманчиво. А тут сам Бог велел - отдых, море, далеко от московских проблем. Знал ли я тогда, чем это обернётся и что за проблемы начнутся после.

Вылет назначили на двадцатые числа сентября. Группа состояла человек из тридцати. Соответственно, все из разных городов Подмосковья. Мы с Валентиной, как коллеги по работе, естественно, держались вместе. Места в самолёте оказались рядом с вежливым вьетнамцем, что нас не сильно расстроило. Рейс был нелёгкий. Если сейчас полёт составляет порядка девяти часов, то наше путешествие до Хошимина длилось 25 туда с 4 посадками, и 28 по возвращению. На обратном пути по какой-то причине посадок было на одну больше, ещё и в Ханое. Было ощущение, что экипаж просто попросили что-то передать в столицу. ИЛ-86 - прекрасный самолёт, есть где погулять и размяться. Первая посадка состоялась в Ташкенте. Водка, напомню, тогда была по талонам, а тут в аэропорту в буфете хоть ящиками бери: «Столичная» и Советское шампанское. Естественно, народ бросился скупать с целью фарцануть во Вьетнаме. Нам поменяли, кажется, 300 рублей на человека, и мы все в одночасье стали миллионерами. Курс такой был у вьетнамского донга. Тогда мы ещё не привыкли к нулям в купюрах, а визы поставили в общегражданском паспорте. Загранпаспорта выдавали только загранработникам, а туристы ездили с обычными советскими. И виза ставилась сначала выездная из СССР, потом уже вьетнамская въездная. У меня на предназначенных для этого страницах стояли печати ЗАГСа о двух женитьбах и одном разводе. Места не осталось, и визу поставили в «особые отметки», поэтому таможенники не сразу её находили и пытались меня не пропустить, пока я сам не раскрывал на нужной странице. Трёх сотен рублей всем казалось мало, ведь не каждый год мотаешься в заграницы. Хочется привезти оттуда много-много, всего-всего, вот народ и изгалялся, тащил туда что-нибудь на продажу. Почему-то все думали, что наша водка, икра, шампанское за границей отрывается с руками. Я не стал сильно заморачиваться. Расспросил у знакомых, которые имели дело с вьетнамцами, что взять. В те времена в СССР наши восточные братья в большом количестве работали на тяжёлых работах. Например, в Москве на заводе ЗИЛ и «Динамо». Кстати, большая часть пассажиров именно из них и состояла, они летели домой, загруженные под завязку, и везли наши куклы из Детского мира, алюминиевые изделия и прочее из различных металлов, кастрюли, мясорубки, соковыжималки и бытовые приборы. Жена Игоря Христенко Лена в те годы слегка подрабатывала спекуляциями (многие этим грешили), она продала мне советскую соковыжималку по блату за две цены. Так-то они шли в три раза дороже номинала, который составлял 26 рублей с копейками, помню до сих пор. Ещё я взял десять наборов надфилей, какие-то напильники, отвёртки, зубную пасту и алюминиевые кружки. Водку в ташкентском аэропорту я брать не стал, тяжело тащить, а вот бутылку шампанского прикупил на дорожку. Для спаивания и соблазнения моей спутницы в чемодане была заначена ещё одна. Следующая посадка планировалась через несколько часов в Пакистане в аэропорту города Карачи. Там нас из самолёта не выпустили. В салон вошли двое солдат с автоматами и два дремучих мужика в знакомых ещё по армии одеждах и характерной шапочке, которая называлась пакол или пуштунка. Под солдатским надзором душманы собрали мусор в большие пластиковые пакеты. Когда один из них поравнялся с нашим креслом и увидел красочный журнал с фотками девушек в купальниках, заткнутый в кармашек спинки сидения передо мной, он взглядом и жестами очень трогательно его попросил. Когда я протянул ему его, он повернулся так, чтобы не видел солдат сзади, и засунул его себе в складки одежды. Далее, как ни в чём не бывало, пошел дальше выполнять свои должностные обязанности. В Пакистане нас оперативно заправили и буквально через полчаса самолёт взмыл в небо. За бортом была ночь. На самом кончике крыла на какое-то время приютилась огромная луна. Мы с Валентиной так романтично прижались друг к другу возле иллюминатора, наблюдая за ней, что я понял – вот это я удачно полетел отдыхать! И всё у меня получится! Закрепить наши первые прикосновения я решил открытием заначенной в Ташкенте бутылки шампанского. Оно оказалось тёплым и так смачно хлопнуло пробкой, что народ по соседству обернулся. Струя шипучего обдала вьетнамца возле меня, но я успел заткнуть горлышко большим пальцем, так что потери были минимальные. Однако товарищу из социалистического лагеря мы решили тоже налить в компенсацию облитого спортивного костюма. Он не отказался. Через некоторое время встал и куда-то тихо удалился. Оно и к лучшему - сказал я Валентине, с чем она согласилась, высказав мысль, что вьетнамец очень деликатный человек и понял, что нам его присутствие не идёт на пользу. Тут, как нельзя кстати, принесли поднос с едой. Стюардесса спросила, куда делся сосед, я ответил, что, наверное, пошёл поболтать с соотечественниками, так как мы ему налили шампанского, и он немного захмелел.

- Что вы наделали! Боже, упаси вам ещё наливать вьетнамцам! – громким шёпотом прошипела она. – У нас в наказание ставят на вьетнамские рейсы. Они и так все туалеты обблёвывают, без алкоголя! Мы им даже половину порции убираем, чтобы туалет проще отмывать было, всё равно их стошнит, чего добро переводить.

Такого оборота событий мы не предполагали и очень извинялись перед девушкой. А туалеты действительно после обеда были закрыты на уборку.

Следующая посадка случилась в Калькутте. Тут нас пригласили в аэропорт, в «отстойник» для транзитных пассажиров. Когда дверь самолёта открылась, и нас обдала струя горячего и влажного воздуха, а также обволокли запахи ночных испарений, меня как током ударило. 17 лет я не чувствовал подобного, с тех пор, как в 1972 году мы с родителями покинули Индию. Этот очень своеобразный аромат некоторым может показаться неприятным, но я в детстве четыре года жил в нём, он встроился в мой метаболизм и прочий обмен веществ, он снился мне первые годы жизни в Москве каждую ночь, а когда я просыпался и понимал, что нахожусь не в Дели, а в пасмурной Москве, мне становилось очень-очень грустно и депрессивно. Потом, с годами, это прошло. И вот через 17 лет меня как обухом по башке ударил в нос этот дух, которого нет нигде в мире. Только в Индии. До здания аэропорта нас вёл пешком специально обученный человек в тюрбане. Всё это время у меня из глаз текли слёзы. Было очень жарко и влажно. Все славяне тут же взмокли и, войдя в помещение, бросились под струю дребезжащего кондиционера. А у меня как будто включилась генетическая память. Я начал народу объяснять, что, если они не хотят по приезду слечь с ангиной, ни в коем случае не стоит так поступать. Солидный мужичок в цивильной одежде поддержал мои усилия и также подтвердил народу, что это очень опасно с непривычки, тем более, что организмы наши ослаблены долгим перелётом, повышенной радиацией, что свойственно нахождению на высоте. Иммунитет снижен и лучше не рисковать. Позже мы разговорились с ним уже в самолёте, оказалось, он учёный и летит в институт Пастера, что расположен во Вьетнаме, а на одном из островов содержатся обезьяны, на которых проводят испытания вакцин и прочей хрени. Яйцеголовый дядька там работает с перерывами уже много лет и очень хорошо знает Вьетнам и прочую Юго-Восточную Азию. В отстойнике сопровождавший нас сикх в тюрбане на хорошем русском языке объявил, что тут мы отдохнём от полёта в течение часа-полутора, пока самолёт заправят и уберутся в салоне. Нас угостят индийскими сладостями и содовой. И вкус сладостей, и шибающая в нос жутко газированная вода из до боли знакомой бутылки толстого стекла, опять окунули меня в ностальгию по детству, до слёз, до полного выветривания половины бутылки шампанского, выпитого с Валентиной. Вот тогда я и дал себе слово: никогда, ни ногой больше не ступать на индийскую землю, чтобы никаких стыковочных рейсов или пересадок. Облетать эту страну стороной, иначе можно так и не выбраться из неё. Эх, знать бы тогда, что через 15 лет я нарушу данное себе обещание и поверю ребятам, отдыхавшим в Гоа, что этот штат никакая не Индия, хоть и расположена в ней, и приеду на недельку расслабиться. И эта неделька растянется на долгие 18 лет.

В Хошимине, он же Сайгон, как его называли до тех пор, пока не закончилась война с американцами, мы приземлились уже утром. Жутко вымотанные, немного похмельные, но очень возбуждённые нахождением в самом сердце ЮВА. Влажность тут была не меньшая, чем в Индии, а вот запахи совершенно другие. Но тоже очень меня радующие. Нас привезли во вполне комфортную четырёхэтажную гостиницу. Разместили попарно, мальчик с мальчиком, девочка с девочкой. Так было принято, ибо семейных пар в группе не наличествовало, а в СССР без печати в паспорте о браке жить вместе разнополым товарищам не полагалось. Вальке досталась в соседи девочка по имени Марина, а мне занудный парень из Электростали, имя я его уже не помню, потому как очень старался от него отделаться. А он, наоборот, всё пытался дружить. Но мне было не до него и его дружбы, так как надо было решать вопрос, как оказаться с Валентиной наедине и, желательно, на долгое время. В те времена к каждой группе туристов, выезжающих за пределы СССР, полагался так называемый «глаз», то есть сотрудник КГБ, который бдил за поведением товарищей в группе на случай, вдруг кто сбежать надумает или плохо себя будет вести и позорить страну. Он считался как бы руководителем группы и решал возникающие проблемы с принимающей стороной. С кем он поселился, я даже не вспомню. Группу ещё перед поездкой собирали вместе. Знакомили, инструктировали, мы давали какую-то подписку с обязательствами и тому подобное. Ещё в самолёте я приставал к нашему сопровождающему с различными вопросами. Его звали Миша и он, видимо, специализировался именно на сопровождении туристов, так как сразу ещё в самолёте стал оказывать знаки внимания той самой Марине, которую поселили с Валькой. Первый день прошёл в суете размещения, отдыха от очень тяжёлого перелёта. Нам был придан местный гид, который очень хорошо разговаривал на русском языке. Он представился и немного поговорил с нами, сказав, что все эти две недели будет при нас везде, куда ни закинет судьба и расписание поездки. А оно весьма насыщенное, и мы одну неделю будем ездить и смотреть как живёт вьетнамский народ, а ещё неделю будем «гонять балду» на пляже в Вунгтау. По словарному запасу было понятно, что учился он в СССР. А пока он рекомендует нам немного поспать и сходить в бассейн, что находится на крыше. Вечером за ужином мы с ним будем знакомиться ближе. Мы с Валей решили не тратить время и выбраться в город, чтобы слегка обследовать окрестности. Гостишка находилась недалеко от реки под названием Сайгон, но не на набережной, а подальше, рядом с рынком. На рынке Валю некоторые вещи явно шокировали. На жаре далеко за 30 градусов тут лежали сочные куски свинины. Огромные корзины, в которых подёргивались сложенные валетом по две штуки огромные лягушки, сцепленные резинкой. Безумное разнообразие рыбы, креветок, ракушек. От всего этого исходил немного непривычный сладковатый запах, но он был на грани неприятного, вполне себе допустимый для рынка. А вот ряды с фруктами попахивали куда более противно. И через несколько дней мы поняли, отчего. Долго разгуливать у нас не было времени. Я ещё на выходе из гостиницы, на всякий случай попросил на ресепшене написать название её, причём вьетнамскими буквами. Это хорошая перестраховка в таких больших азиатских «муравейниках». Однако в тот раз мы вернулись до дома по засечённому мною азимуту. Я вообще неплохо ориентируюсь в незнакомых местах. Ужин был потрясающий. Уж не знаю, группы всех национальностей принимали с таким гостеприимством или только русских. Стол ломился от экзотики. В центре каждого стояла литровая бутылка водки «Новый рис», название дублировалось на русском языке мелкими буквами под вьетнамскими. За каждым столом размещались по шесть человек. Мы самопроизвольно выбрали друг другу сотрапезников. Так получилось, что за нашим столиком оказались, кроме меня и Вали, ещё 4 девушки. Две какие-то спортсменки, очень высокие, накачанные, совсем не худышки. Я ещё подумал, что надо раньше них приходить за стол, ибо может ничего и не достаться, если опоздаю. Но как раз с этим проблем не было, так как кормили нас на убой, к тому же вьетнамская кухня не всем зашла, особенно женскому полу. Когда мы попробовали нечто запечённое в кляре и спросили у официантки, что это было, она произнесла с вьетнамской дикцией что-то, очень напоминающее слово «раки». Я поглядел на горку оставшихся от этих раков трубчатых косточек, и даже после 200 грамм 45-ти градусной водки, заподозрил что-то неладное. В своё время, неплохо успевая в школе по биологии, имел представление, что у ракообразных костей нет. Я сумел донести эту мысль до соседок и также предположил, что, скорее, это какие-то воробушки или другие маленькие птички. Тогда сидящие за соседним столом эстонцы пояснили, что мы только что съели лягушек. Тут я вспомнил рынок и корзины с этими земноводными, а потом сообразил, что официантка так произнесла по-английски слово «фрог», что означает – лягушки. Спортсменкам стало плохо. Пришлось делиться с ними водкой, а не пить на посошок. Но оно оказалось и к лучшему. В следующие наши застолья мне доставалось много всего, так как девчонки уже опасались пробовать непонятные блюда и ели только знакомое. После ужина в немного изменённом состоянии сознания мы пошли гулять по окрестностям. Так как мы с Валей уже кое-где побывали и изучили днём несколько близлежащих кварталов, то я вызвался быть «мальчиком с компасом» и повёл народ на набережную. После этого мы бывали в Хошимине ещё раз, в 2004 мы приехали сюда отмечать пятнадцатилетие наших интимных отношений, так как они случились именно здесь. Могу сказать, что город я узнавал с трудом. То был уже современный азиатский мегаполис, с безумным трафиком и высотными зданиями, строящийся и развивающийся. Представляю каким он стал сегодня. А тогда это был милый, тоже суетливый и многонаселённый, но малоэтажный город, хотя по утрам уже тогда количество машин, мопедов, велосипедов и пешеходов впечатляло. Вечером же мы вполне свободно вышли к набережной. Естественно, привлекая внимание местного населения. Особенно интересны были наши гренадёрши-спортсменки. Всего пятнадцать лет, как выгнали американцев с этой земли. Белые туристы были только из социалистического лагеря, в основном СССР. Небольшое количество иностранных специалистов присутствовало, но опять же, капиталистов были единицы и увидеть на улицах белых европеоидов казалось редкостью. Мелкие от природы вьетнамцы, не стесняясь, подходили к нам, в упор рассматривая и старались осторожно дотронуться до больших белых тёть. Те, естественно, раздражались первое время и рычали на них. Но у меня всплыли в памяти эпизоды из детства, и я вспомнил, что на востоке это к счастью и удаче дотронуться до большого, необычного человека, особенно если он ещё и белый, так потом вообще будет одна радость в жизни. Через некоторое время девчонки привыкли и уже перестали обращать внимания на тёршихся возле них аборигенов. На набережной к нам периодически подходили местные девушки, судя по макияжу, не самого тяжёлого поведения. Мальчишки на вид от 5 лет и немногим старше с надетыми на шею лотками, пытались продать нам лежащий на них товар, как говорится, повседневного спроса. Это были сигареты, презервативы, невиданные нами доселе разовые зажигалки и странного вида резиновые колечки с расходящимися как у солнца лучами. Предназначения их нам потом обрисовал гид. Оказалось, что это насадки на мужской член для усиления эффекта во время секса. Прогулка наша длилась недолго, так как день после перелёта был и так перенасыщен впечатлениями, к тому же сдобренными энным количеством вполне себе приличной сорокапятиградусной водки «Новый рис». Вернувшись в гостиницу, мы вырубились и были разбужены довольно рано утром телефонным звонком с ресепшена. Нам предстоял новый насыщенный ещё большими впечатлениями день в Сайгоне.

Я уже с трудом помню последовательность наших экскурсий в самом Хошимине. Кажется, там мы провели 3-4 дня в разъездах по знаменательным и историческим местам. Запомнился ужин второго вечера. Его нам устроили не в ресторане гостиницы, а на кораблике, курсирующем по реке Сайгон. Нас подвезли как раз в то место, где мы гуляли в предыдущий вечер и посадили на борт плавучего ресторанчика. Вьетнамский гид был с нами. И что мне ещё запомнилось в прошлый ужин, он, в отличие от нас, пил только баночное пиво, а не как мы, водку. То, что пиво бывает в алюминиевых банках, мы видели только в буржуазных кинофильмах. В советских универсамах тогда не было практически ничего, а что имелось, то по большей части продавалось по талонам, кроме, почему-то, пакетиков с майонезом, яиц и трехлитровых банок с берёзовым соком. За любым «Жигулёвским» надо было отстоять в очереди, когда его выкидывали в винных отделах. А тут наблюдалось удивительное разнообразие пива, причём в банках и японского происхождения, однако цена очень сильно кусалась. В пересчёте на наши деньги получалось три рубля штука, при том, что самая лучшая водка стоила 45 копеек за 0,7. На реку прибыла только наша подмосковная группа, без занудных прибалтов, что соседствовали с нами в гостиничной столовке, потому поместились мы все за один длинный стол. Рядом веселились местные, как мы вскоре выяснили, бизнесмены. Вообще вьетнамский социализм нам показался каким-то непривычным, так как рынок там был везде. Ездил народ в основном на мопедах и скутерах, а также на подержанных японках с правым рулём. По набережной разгуливали проститутки. Короче, вроде и красное знамя висит над горкомом компартии, а вокруг изобилие, как еды, так и товаров народного потребления. Например, двухкассетные магнитофоны, небольшие цветные телевизоры, вроде как японского мейда. Что-то тут было не так. Вьетнамцы за соседним столиком пили дорогостоящее пиво, на которое нормальному советскому человеку денег потратить было западло, тем более, что купленные в Москве на фарцовку товары мы ещё не успели реализовать. Да и цели многие из нас поставили себе ответственные - привезти из поездки хороший магнитофон, желательно двухкассетный, потому советский турист в заграницах экономил. Когда вечер уже начал становиться томным, а количество выпитого сделало все языки мира международными, к нам за стол присел мужичок из компании, сидевшей за соседним столом. Он на сносном русском языке, чуть не плача, сказал: