Kitabı oxu: «Ненужная жена. Клятва для короля воронов»
Глава 1. Жена с изъяном
К одиннадцати вечера золотая нить над главным входом начала осыпаться мелкой пылью. Никто, кроме меня, этого не видел. Гости продолжали проходить под гербом Эвертов, лакеи принимали плащи, музыканты в галерее мучили уже третий вальс, а обещание, которое Теодор дал распорядителю всего четыре часа назад, медленно портилось у нас над головами. «Каждый приглашённый будет принят в моём доме с должным почтением». Хорошая формулировка. Дорогая. Её вплели в праздничную защиту вместе с сотней свечей и свежими ветвями белоцвета. И всё испортила одна незамеченная кузина из обедневшей боковой ветви: дворецкий велел посадить её рядом с музыкантами, чтобы не смущала важных гостей старым платьем.
Я поднялась на две ступени, будто просто хотела лучше рассмотреть очередную прибывшую пару, и коснулась ногтем резного крыла на гербе. Нить дёрнулась. В палец вошёл короткий холодный укол, за ним пришёл запах мокрой шерсти — так всегда пахли чужие обещания, когда начинали гнить. Пришлось нащупать слабое место и осторожно распустить два слова. Не «каждый приглашённый». Всего лишь «каждый гость, названный хозяином». Подлость осталась подлостью, зато люстра над лестницей перестала раскачиваться, а по штукатурке не пошла трещина.
— Лейна, ты опять работаешь?
Я обернулась. Теодор стоял внизу, придерживая перчатки двумя пальцами, словно они успели его чем-то оскорбить. На муже был чёрный парадный камзол с серебряным шитьём; новый, хотя он уверял, что для нашей годовщины достаточно обновить манжеты. Свет ложился на его тёмные волосы ровной полосой, скрывая седину на висках. Теодору исполнилось сорок четыре, но возраст никогда не пытались использовать против него. Мужчина с проседью считался внушительным. Женщина с первой морщиной — уставшей.
— Только исправляю формулировку, — ответила я, спускаясь. — Если не исправить сейчас, к утру защита сорвёт половину лепнины. Возможно, вместе с кем-нибудь из гостей.
— У нас нет ни одного гостя, ради которого стоило бы пожалеть лепнину.
Я всё-таки улыбнулась. Теодор умел рассмешить меня именно тогда, когда я собиралась на него обидеться, и, наверное, поэтому за двенадцать лет мы почти не ссорились. Он протянул руку, поправил узкую серебряную цепочку у меня на шее и задержал пальцы возле ключицы. Со стороны это должно было выглядеть нежностью. Я почувствовала только прохладу его перстня.
— Тебе идёт это платье, — сказал он, оглядывая меня с одобрением человека, который удачно распорядился покупкой. — Цвет делает тебя моложе.
— Насколько?
— Лет на пять.
— Значит, сегодня мне снова тридцать три. Надеюсь, гости оценят чудо.
Теодор недовольно качнул головой, но уголок его рта дрогнул. Тёмно-синее платье действительно было красивым. Не праздничным в обычном смысле: без роз, кружев и россыпи камней, которые на женщинах моего возраста уже считались отчаянной попыткой вернуть внимание. Плотный шёлк облегал талию, рукава оставляли открытыми запястья, а вышитые серебром ветви тянулись по подолу и сходились у левого бедра. Подарок Теодора. Первый без повода за последние три года — если не считать сегодняшний вечер поводом.
— Когда ты собираешься сделать объявление? — спросила я.
Его пальцы замерли на цепочке, потом отступили.
— После полуночи. Когда приедет королевский советник.
— Ты всё-таки добился места для меня в Палате?
Вопрос прозвучал тише, чем мне хотелось. Я ненавидела эту тихую надежду, сразу делавшую меня похожей на девочку, которую пустят к взрослому столу, если она будет хорошо себя вести. Последние семь лет я разбирала договоры Палаты клятв в кабинете мужа: находила скрытые условия, укрепляла присяги, распускала те, что грозили убить подписавшего. На заседаниях зачитывали выводы Теодора. Мне передавали новые бумаги и иногда — коробку конфет в знак благодарности.
В прошлом месяце он сам предложил всё изменить. Сказал, что двор наконец готов увидеть во мне не только его жену. Попросил подготовить список преобразований и даже прочитал первые страницы, не перелистывая их с привычной поспешностью.
— Не торопись, — произнёс Теодор. — Ты всё узнаешь вовремя.
Он отвёл глаза к входу. Я проследила за его взглядом, но там появилась всего лишь пожилая баронесса с двумя одинаково скучающими дочерьми. Теодор едва заметно выдохнул.
— Ты кого-то ждёшь?
— Советника, я же сказал.
Ложь не всегда оставляла нить. Для этого требовалось обещание или хотя бы намерение связать себя словами. Обычная ложь была проще и потому безопаснее. Но за двенадцать лет я научилась узнавать её по тому, как муж прижимал язык к внутренней стороне щеки.
— Конечно, — сказала я и вложила ладонь в его предложенную руку.
Он повёл меня в зал. Наши обручальные печати откликнулись друг на друга мягким теплом. Серебряная нить тянулась от моего запястья к его, невидимая для остальных, и уходила выше, к золотому знаку Королевского реестра под потолком. Когда-то я могла проследить её до самого конца. Теперь она казалась мутной, местами потемневшей, но после сотен чужих договоров глаза часто подводили меня. Я решила проверить печать утром, когда отдохну. В последнее время я слишком многое откладывала на утро.
***
За десять минут до полуночи слуги распахнули высокие двери, и музыканты оборвали танец так неловко, что скрипка успела протянуть одинокую жалобную ноту. Сначала в зал вошёл королевский советник Варлен — маленький сухой мужчина с выпуклыми глазами и лентой через грудь. За ним показалась девушка в жемчужно-розовом платье. Теодор держал её под руку.
Я в тот момент стояла возле стола с напитками и слушала, как баронесса Лоран пересказывает мне симптомы своей мигрени. Она считала, что клятвопряха обязана разбираться во всех разновидностях магии, включая лечебную, любовную и, вероятно, кухонную. Увидев Теодора, баронесса осеклась на полуслове, перевела взгляд на меня и с такой поспешностью поставила бокал мимо подноса, что лакей едва успел его поймать.
Девушку я знала. Иветта Лорн несколько раз приходила в Палату как помощница советника, подавала бумаги и старательно не смотрела на меня, когда Теодор диктовал ей письма. Светлые волосы она обычно собирала в скромный узел, но сегодня они лежали на плечах мягкими волнами. Жемчужно-розовый шёлк был подобран неудачно: он делал её лицо почти бесцветным. Или дело было не в платье. Иветта побледнела, заметив меня, и машинально прикрыла ладонью живот.
Теодор увидел этот жест. Его лицо на мгновение изменилось — стало внимательным, почти тёплым. Со мной он так смотрел только на документы, которые особенно долго не удавалось взломать.
Советник Варлен постучал перстнем по краю бокала. Разговоры стихли не сразу, а волнами. Кто-то ещё смеялся у дальней колонны, кто-то торопливо зашептал соседу имя Иветты. Мне не требовался дар, чтобы понять: половина приглашённых знала всё до начала приёма. Возможно, именно поэтому дальняя кузина оказалась единственным человеком в доме, кого сегодня унизили случайно.
— Друзья, — начал Теодор, подняв бокал, — благодарю вас за то, что разделили с нашим домом этот особенный вечер.
Нашим домом. Его ладонь всё ещё лежала поверх пальцев Иветты.
Я поставила свой бокал на стол, потому что стеклянная ножка начала скользить между пальцами. Баронесса рядом издала сочувственный вздох и тут же притворилась, что кашляет.
— Двенадцать лет назад, — продолжал Теодор, — я взял на себя обязательство оберегать достоинство и благополучие леди Лейны Арвель. Все эти годы она оставалась моей верной спутницей и принесла немало пользы как мне, так и Королевской палате.
Принесла пользы. Хорошая надпись для породистой лошади, которую решили отправить на покой.
По залу протянулось слабое золотистое мерцание. Праздничная защита принимала слова хозяина и примеряла их к старой брачной клятве. Я увидела, как наша серебряная нить задрожала, а затем из запястья Теодора потянулась другая — тонкая, розоватая. Она соединялась с рукой Иветты.
Не могла соединяться. Не здесь. Не под знаком Реестра, пока действовал наш брак.
Я шагнула вперёд. Каблук зацепился за край ковра, и баронесса Лоран торопливо подхватила меня под локоть. Я высвободила руку, даже не поблагодарив. В горле появился металлический привкус, словно я прикусила язык, хотя зубы были сжаты так сильно, что заболела челюсть.
— К сожалению, — сказал Теодор, и голос его стал ниже, — ни один договор не должен сохраняться, когда перестаёт служить благу обеих сторон. Наш союз не подарил дому Эвертов наследника. Лейна исполнила всё, что могла исполнить, и я бесконечно благодарен ей за годы преданности. Однако Королевский реестр подтвердил мою истинную связь с леди Иветтой Лорн.
Иветта медленно сняла правую перчатку.
На внутренней стороне её запястья блеснула метка — золотой круг, пересечённый двумя тонкими линиями. Несколько женщин ахнули. Кто-то начал хлопать, но быстро перестал. Метка истинных считалась благословением, доказательством того, что магия выбрала за людей и потому избавила их от сомнений, вины и необходимости отвечать за собственную подлость.
Я смотрела не на круг, а на края линий. Они были слишком ровными. Настоящие нити всегда немного дрожали в такт пульсу; эта лежала под кожей неподвижно, как проволока в остывшем воске.
— Лейна, — Теодор наконец повернулся ко мне, — подойди, пожалуйста.
Вокруг меня образовалось свободное пространство. Люди отступили бережно, стараясь не коснуться женщины, которую только что объявили лишней. Я прошла через зал, чувствуя, как под платьем по позвоночнику медленно стекает пот. Серебряные ветви на юбке цеплялись за носки туфель и шуршали громче, чем музыка несколько минут назад.
Иветта не подняла глаз.
— Ты мог предупредить меня, — сказала я, остановившись напротив мужа.
— Я хотел избавить тебя от долгого ожидания и ненужных переживаний.
— Поэтому пригласил сто сорок человек посмотреть, как именно ты меня от них избавишь?
У советника Варлена задёргалось веко. Теодор чуть сильнее сжал бокал.
— Не надо превращать достойное решение в дешёвую сцену. Сегодня мы можем закончить всё с уважением друг к другу.
— Мы?
Муж коротко посмотрел на Иветту. Та прикусила губу и снова прикрыла живот. На этот раз сомнений не осталось.
— Леди Лорн ждёт ребёнка, — произнёс он. — Моего ребёнка.
Зал отдалился. Я продолжала видеть лица, распахнутые двери, свечи и белые цветы на столах, но звуки сделались вязкими, будто мне залило уши водой. Двенадцать лет лекари щупали мой живот холодными руками, считали дни, назначали горькие настои. Двенадцать лет Теодор говорил, что ребёнок не главное и что никто не имеет права винить меня. Видимо, кроме него самого. Просто для вины тоже требовалась подходящая публика.
— Поздравляю, — сказала я.
Иветта вскинула голову. В её глазах мелькнуло облегчение, настолько искреннее, что мне захотелось ударить её сильнее, чем если бы она усмехнулась.
— Лейна, я понимаю, как вам...
— Нет. — Я посмотрела на её ладонь поверх пока ещё плоского живота. — Этого вы как раз не понимаете.
Теодор встал между нами, хотя я не двигалась. Он всегда любил предупреждать опасность, особенно ту, которую сам же и создавал.
— Достаточно. Советник подготовил документы. После подписания ты сохранишь ежегодное содержание, экипаж и дом на Западной улице. Тебе не придётся возвращаться к родственникам или думать о деньгах.
Слово «содержание» вызвало в зале движение. Несколько мужчин одобрительно закивали. Щедрость мужа уже начала превращаться в новую историю, которую завтра будут пересказывать за завтраком: канцлер Эверт поступил благородно даже с бесплодной женой. Она, разумеется, не оценила.
— Где документы? — спросила я.
Теодор расслабил плечи. Он решил, что я согласилась.
— В библиотеке. Мы можем уйти туда сейчас.
— Хорошо.
Я повернулась первой. Обручальная печать на запястье пульсировала, и с каждым шагом серебряная нить становилась темнее. Мне следовало плакать, кричать или хотя бы чувствовать ненависть. Вместо этого я считала ступени до библиотеки и думала о том, что новую нить Теодора невозможно было вплести в Реестр без помощи клятвопряхи.
И о том, что за последние годы через мои руки прошло всего три мастера, способных на такую работу.
Одной из них была я.
***
В библиотеке пахло воском, пылью и праздничной выпечкой, которую слуги спрятали за портьерой, чтобы позже разнести по залу. Теодор закрыл дверь, но не запер. За ней остался приглушённый гул голосов. Гости не разъезжались: слишком многие надеялись увидеть, в каком состоянии я выйду.
На письменном столе лежала красная папка. Я села в кресло Теодора, не спросив разрешения, и раскрыла её. Муж остановился напротив. Он предпочитал смотреть сверху, когда сообщал неприятные вещи, поэтому садиться не стал.
— Дом на Западной улице полностью отремонтирован, — начал он. — Я распорядился заменить мебель и нанять прислугу. Три человека, больше тебе не потребуется. Содержание будет поступать первого числа каждого месяца. Если цены изменятся, сумму можно пересмотреть через пять лет.
— Как предусмотрительно. Ты давно его ремонтируешь?
— Лейна, сейчас не время.
— Сколько?
Он потёр переносицу. Под манжетой мелькнула розовая нить, уходившая к двери, за которой осталась Иветта.
— С начала весны.
Я кивнула и перевернула первую страницу. Весной Теодор подарил мне браслет с зелёными камнями и настоял, чтобы мы провели неделю в загородном доме. Я ещё удивлялась, почему он сам остался в столице. Видимо, любовнице и строителям было удобнее работать без моего участия.
Текст составили грамотно. Первые два листа подробно описывали имущество, содержание и право сохранить часть украшений. Самое важное спрятали на третьем, между отказом от фамилии Эверт и запретом оспаривать происхождение будущего наследника.
Я провела пальцем над строкой. Буквы дрогнули, и из чернил поднялась тонкая серая нить. «Сторона, добровольно покидающая союз, передаёт все приобретённые в браке права, преимущества и способности главе дома».
— Способности, — прочитала я вслух. — Какая любопытная собственность. Серебряный сервиз, зимний экипаж, две служанки и способность видеть клятвы.
Теодор перестал тереть переносицу.
— Это стандартная формулировка.
— Нет. В стандартной написано «магические накопления». Я исправляла её для Палаты шесть лет назад, после того как графиня Сарен вместе с приданым едва не передала мужу способность дышать.
— Ты получишь достойное обеспечение.
— А ты — мой дар.
Он обошёл стол и наконец сел напротив. Теперь между нами лежала красная папка, как небольшая аккуратная могила.
— Дар развился благодаря доступу к Королевскому реестру. Благодаря моему положению, моим связям и годам обучения, которые оплачивал дом Эвертов. Было бы справедливо оставить приобретённое там, где оно сможет приносить пользу.
Я рассматривала его лицо и никак не могла найти момент, когда оно стало чужим. Утром Теодор пил кофе напротив меня и жаловался, что повар снова пережарил хлеб. Вчера попросил проверить договор с северными купцами. Три дня назад лёг рядом, положил ладонь мне на живот и сказал, что я холодная. Не мы. Не наш брак. Я.
— Ты поэтому не хотел представлять меня Палате? — спросила я. — Потому что тогда пришлось бы признать, кому принадлежит работа?
— Не упрощай. Женщина твоего положения не может занимать должность без поддержки семьи. После развода у тебя этой поддержки не будет.
— Зато не останется и семьи, которой требуется поддерживать меня под локоть, пока она вытаскивает из меня магию.
Он раздражённо выдохнул и постучал пальцем по документу.
— Послушай себя. Я предлагаю дом, содержание и спокойную жизнь. Тебе тридцать восемь, Лейна. У нас нет детей. Что ты намерена делать одна? Искать нового мужа? Открыть собственную Палату? Не смеши ни меня, ни себя. Подпиши бумаги, и хотя бы один из нас получит возможность построить нормальную семью.
Последние слова он произнёс не жестоко. Почти устало. Так говорят о больной лошади, которую жалко, но нельзя же из-за неё совсем отказаться от поездок.
За дверью кто-то прошёл по коридору, замедлил шаг возле библиотеки и двинулся дальше. Я опустила взгляд на страницу. В правом нижнем углу уже стояли подписи Теодора, Иветты, советника Варлена и двух свидетелей. Для меня оставили последнюю строку. Над ней дрожал крючок незавершённой клятвы, готовый впиться в моё имя, как только перо коснётся бумаги.
— А если я не подпишу?
— Подпишешь. — Теодор откинулся на спинку кресла. — Ты всегда умела быть разумной.
Я невольно потёрла левое запястье. Под кожей ворочалась обручальная печать. Двенадцать лет назад я сама вплела в неё обещание помогать мужу во всём, что не причинит вреда нашей семье. С тех пор границы слова «вред» постепенно менялись. Сначала я работала по вечерам. Потом перестала ставить имя под заключениями. Затем начала разрывать чужие клятвы, расплачиваясь воспоминаниями. Я всё ещё знала, что у матери были светлые волосы, но уже не могла вспомнить, как звучал её смех. Теодор каждый раз говорил, что следующая работа будет последней.
Вероятно, сегодня он впервые собирался сдержать обещание.
Я закрыла папку и выровняла её по краю стола. Пальцы больше не дрожали; дрожь поднялась выше и сидела где-то под рёбрами, мелкая, злая, почти приятная.
— Ты прав, — произнесла я. — Я всегда старалась быть разумной. Поэтому понимаю: женщина без должности, семьи и доступа к Реестру действительно окажется в крайне неприятном положении.
Теодор кивнул, и напряжение на его лице ослабло. Он потянулся к чернильнице.
— Я рад, что ты...
— Но женщина без имени и магии окажется в положении гораздо хуже.
Его рука остановилась.
Я пододвинула красную папку к нему. Не швырнула, хотя очень хотелось увидеть, как ровные листы разлетаются по любимому ковру Теодора. Не порвала документ: незавершённая клятва могла впиться в первого, кто повредил носитель. Я просто вернула мужу приготовленное для меня будущее и впервые за весь вечер посмотрела ему прямо в глаза.
— Нет, Теодор. Подписи не будет.
Несколько секунд он молчал. За дверью снова заиграла музыка, слишком громкая и весёлая для дома, где только что закончился двенадцатилетний брак. Теодор медленно убрал руку от чернильницы, а я заметила, как серебряная нить между нами натянулась до предела и на её потемневшей поверхности появилась первая тонкая трещина.
Глава 2. Подпись, которую я не поставлю
Трещина была тоньше волоса, но услышали её оба. Так лопается чашка, если в холодный фарфор налить кипяток. Теодор резко посмотрел на моё запястье, хотя не видел ни серебряной нити, ни тёмной щели, ползущей по ней. Он просто почувствовал: печать дёрнулась, в библиотеке стало холоднее, пламя в лампе пригнулось, а чернила покрылись мутной плёнкой. За стеной музыкант провёл смычком мимо струны.
— Что ты сделала? — спросил Теодор.
— Отказалась.
Я поднялась. Колени оказались ненадёжными, пришлось на секунду упереться ладонью в стол, но муж этого будто не заметил. Он смотрел на красную папку с оскорблённым недоумением человека, которому вернули подарок. Не разбили, не высмеяли — просто не взяли, а такого с ним не случалось уже очень давно.
— Я слышал, что ты сказала. Не нужно повторять это так, словно одного упрямства достаточно, чтобы изменить закон.
— Забавно. Пять минут назад моего согласия было достаточно, чтобы изменить всю мою жизнь.
— Твою жизнь я пытаюсь устроить. — Теодор застегнул пиджак; нижняя пуговица дважды выскользнула у него из рук. — Ты расстроена и не понимаешь, от чего отказываешься. Дом на Западной улице стоит дороже всего имущества твоего отца. Содержание позволит тебе не считать монеты до конца дней.
— А себе оставляешь меня. Самую полезную часть, без лица, голоса и расходов на платья.
Он поморщился. Не от стыда — от моей интонации. Теодор терпеть не мог, когда неприятные вещи произносили без должной торжественности.
— Способность нельзя вырезать из человека и поставить на полку. Речь идёт о праве Палаты пользоваться созданными за годы брака наработками.
— В документе написано не «наработки».
— Формулировку можно уточнить.
— Тогда уточни. Напиши, сколько моих воспоминаний ты намерен получать ежегодно и кто будет выбирать: я забуду лицо отца или дорогу к дому, в котором выросла. Добавь, что право выбора остаётся за главой семьи. Это придаст бумаге ту ясность, которой ей сейчас недостаёт.
На этот раз он отвёл глаза. Всего на мгновение, но я почувствовала почти болезненное облегчение: значит, всё-таки понимал. Знал, почему после сложных разрывов я путала имена слуг и зачем записывала в тетрадь вкус любимого варенья. Он видел цену и не считал её причиной отказаться от покупки.
Я обошла стол. На третьем шаге серебряная нить натянулась и обожгла запястье так, что перед глазами вспыхнули белые точки. Дом ещё признавал меня женой и не желал выпускать из комнаты, где муж потребовал исполнения семейной клятвы. Прекрасная забота: даже стены здесь умели удерживать женщину возле правильного мужчины.
— Сядь, Лейна.
— Нет.
— Ты сейчас повредила брачную печать. Если трещина дойдёт до узла, обратный удар заденет защиту дома.
— Я её не трогала. Печать треснула, потому что ты требуешь отдать мой дар своей беременной любовнице и называешь это благом семьи.
— Иветта не имеет отношения к твоей работе.
— Зато имеет отношение к твоей новой нити.
Он замер. Вот теперь я попала куда следовало. Не в совесть — там, судя по всему, давно было тесно, — а в страх.
— О чём ты?
— Её метка не бьётся вместе с сердцем. Края слишком ровные, нить держится не на вас обоих, а на чём-то третьем. Хочешь, я продолжу или позовём советника Варлена? Мне любопытно, почему королевский советник подписал расторжение брака до того, как жена узнала, что её собираются бросить.
Теодор молчал недолго. Потом протянул руку к шёлковому шнуру возле книжного шкафа и дёрнул дважды. В глубине дома отозвался колокольчик.
— Наконец разумное предложение, — сказал он.
— Ты и угрозы репетировал с весны?
— Я не угрожаю. Я даю тебе ещё одну возможность не уничтожить остатки собственной репутации.
В дверь постучали почти сразу. Варлен, должно быть, ждал неподалёку вместе с прочими любителями семейных представлений. Он вошёл первым — маленький, сухой, с выпуклыми глазами, от которых любой собеседник казался носителем дурных новостей. За ним появилась Иветта. Золотой круг проступал даже сквозь надетую перчатку, а розоватая нить тянулась от её руки не к Теодору, а вниз, под пол библиотеки.
К Реестру.
Иветта остановилась на пороге. Вблизи она выглядела не победительницей, а женщиной, которую слишком туго зашнуровали: бледные щёки, влажные пряди у висков, ладонь поверх живота. Я могла бы пожалеть её, если бы не помнила облегчение в её глазах после моего «поздравляю».
— Теодор сказал, вы согласились, — тихо произнесла она.
— Теодор много чего говорит. В честь этого даже устроен праздник.
Муж встал рядом с ней, не коснувшись. Осторожность показалась мне красноречивее объятий.
— Лейна отказывается подписывать и повредила брачную печать, — сказал он Варлену. — Я предупреждал, что потрясение может отразиться на её способности рассуждать здраво.
— Нет, — ответила я, прежде чем советник успел открыть рот. — Ты предупреждал, что я буду разумной. Определись хотя бы с одной версией.
Варлен прошёл к столу, раскрыл папку и изучил пустую строку так внимательно, словно моя подпись могла спрятаться между волокнами бумаги. Затем потрогал воздух над обручальной печатью. Прикосновения не было, но кожу кольнуло холодом.
— Повреждение действительно имеется, — сообщил он. — Леди Эверт, попытка одностороннего вмешательства в зарегистрированный союз влечёт ответственность перед Короной.
— А попытка украсть дар с помощью спрятанной строки?
— Условия имущественного соглашения не относятся к компетенции Реестра.
— Разумеется. Реестр только забирает женщину целиком, а стоимостью отдельных частей занимаются другие учреждения.
Иветта вздрогнула. Её взгляд метнулся к папке.
— О каком даре вы говорите?
Теодор положил ладонь ей между лопаток. Жест выглядел заботливым, но Иветта сразу выпрямилась и замолчала.
— Не сейчас, — произнёс он. — Советник, нам нужна процедура спорного расторжения. Чем скорее, тем лучше.
Варлен снял очки и протёр их платком. Без стёкол его глаза сделались ещё круглее, почти бесцветные.
— Нужны два свидетеля, открытый узел и подтверждение, что одна из сторон действует вопреки благу дома. Свидетели имеются. — Он посмотрел на меня, потом на треснувшую нить. — Самовольного повреждения печати достаточно.
— Удобно, — сказала я. — Сначала вы ставите передо мной бумаги с кражей, потом мой отказ объявляете безумием, а трещину от вашей же лжи — доказательством вины.
— Я ничего не объявлял безумием, леди Эверт. Пока.
Теодор устало потёр лоб. Наверное, именно так он выглядел на заседаниях, когда какой-нибудь провинциальный проситель никак не понимал, что решение уже принято и его присутствие требуется лишь для приличия.
— Проведём всё в малом регистрационном зале, — сказал он. — Лейна увидит условия без посредников и успокоится. Иветта, тебе лучше вернуться к гостям.
— Я останусь.
Он повернулся к ней. Иветта побледнела сильнее, но руку с живота убрала и впервые посмотрела на Теодора без привычного снизу вверх.
— В бумагах есть пункт о её способности? — спросила она.
— Юридическая формулировка, которая тебя не касается.
— Значит, есть.
В её голосе был не гнев, а испуг человека, обнаружившего под чужой кроватью нож и подумавшего о собственной. Благодарить за позднюю осторожность я не стала. Теодор тоже всё понял и убрал ладонь с её спины.
— Как хочешь. — Он повернулся ко мне и протянул руку. — Идём.
Я посмотрела на его ладонь, на золотое кольцо, не снятое даже перед объявлением новой истинной любви, и прошла мимо. Серебряная нить резала кожу при каждом шаге. Мелкая ритмичная боль не давала забыть, что происходящее мне не снится, а разум пока ещё принадлежит мне.
***
Малый регистрационный зал находился в старой части дома, между кабинетом Теодора и галереей с портретами канцлеров Эверт. Его построили, когда главы великих домов ещё вершили закон, не снимая домашних туфель. Окон здесь не было. Золотые знаки на стенах соединялись тонкими прожилками и уходили к Королевской палате, питавшей защиту столицы тысячами правильно данных обещаний.
Я много раз работала здесь, но всегда ночью, за запертой дверью. Утром исправленные клятвы появлялись на столе Теодора, а он рассказывал Палате, что не спал до рассвета. Теперь караульные лампы осветили узкий каменный стол и круглое зеркало Реестра. Моё отражение в нём запоздало на долю секунды. Варлен заметил и сделал вид, что нет.
Советник положил красную папку на камень. Следом — плоскую серебряную чашу, два пера и флакон с прозрачной жидкостью. Не чернилами: вытяжкой из корня правды, от которой немел язык, если человек пытался произнести ложь. Иветта встала у стены. Теодор занял место напротив меня, будто мы пришли подписывать очередной договор о поставках зерна.
— Процедура спорного расторжения не требует согласия обеих сторон, — начал Варлен. — Она требует ясного волеизъявления. Лорд Эверт заявляет, что продолжение брака угрожает будущему дома. Леди Эверт вправе принять предложенные условия либо отказаться от преимуществ и добровольно освободить имя супруга.
— А способности? — спросила я.
— Вопрос будет рассмотрен после отделения брачной нити.
— То есть когда у меня уже не останется возможности удержать их.
— То есть в установленном порядке.
Варлен провёл смоченным пальцем по краю зеркала. Из отражения поднялась наша брачная нить — тяжёлая от двенадцати лет обещаний. Трещина возле моего запястья почернела. От неё расходились ответвления к дому, должности Теодора, королевскому знаку над входом. Ещё одно, почти невидимое, уходило к красной папке.
Крючок возле строки для подписи шевельнулся.
— Вы уже привязали соглашение к узлу, — сказала я.
Варлен не поднял глаз.
— Подготовка документов требует предварительной регистрации.
— Поэтому печать треснула не от моего отказа. Вы заставили брачную клятву признать бумагу до того, как я её увидела.
— Лейна, довольно. — Теодор поставил обе ладони на каменный стол. — Подпиши исправленный вариант. Я уберу слово «способности», если оно так тебя пугает.
— А крючок оставишь. После подписи слово можно вернуть, и Реестр решит, что я согласилась с самого начала.
— Ты обвиняешь канцлера и королевского советника в подлоге, — сухо напомнил Варлен.
— Я обвиняю вас в плохом подлоге. Для хорошего вы позвали бы другую клятвопряху и не заставляли меня смотреть на швы.
Теодор наклонился ко мне. Лицо его оставалось спокойным, зато кожа над воротником пошла красными пятнами.
— Тебе кажется, что дар делает тебя незаменимой. Это опасная ошибка. Палата существовала до тебя и будет существовать после. Сейчас у тебя ещё есть дом, деньги и моё желание закончить всё достойно. Через час у тебя может не остаться даже этого.
В выпуклом боку серебряной чаши отражалась женщина в тёмно-синем платье, с растрёпанными волосами и серым лицом. Тридцать восемь лет. Без детей, должности и дома, куда можно явиться среди ночи. На Западной улице меня ждали новые шторы, три слуги и жизнь, в которой требовалось только не задавать вопросов. На одно слабое мгновение мне захотелось взять перо — не простить, просто прекратить унижение. Разумная женщина подписала бы. Разумные женщины вообще многое подписывают, если объяснить им, сколько стоит хлеб и как мало мужчин мечтают о бесплодной жене за сорок.
Я протянула руку, и Теодор едва заметно выдохнул.
Но взяла не перо.
Мои пальцы легли на край зеркала Реестра. Холод вошёл под ногти, поднялся по костям и встретился с обручальной печатью. Нить задрожала. Я нащупала в ней своё имя — не то, которым меня звали последние двенадцать лет, а прежнее, вплетённое глубже: Лейна Арвель. Оно сохранилось в самом основании узла, сдавленное чужой фамилией, обязанностями и сотнями ночей за запертой дверью.
— Я не покидаю союз добровольно, — сказала я. Жидкость в серебряной чаше осталась прозрачной. — Не передаю дар. Не признаю эту метку истинной. Я освобождаю только своё имя.
— Убери руку, — приказал Варлен.
Теодор рванулся ко мне через стол, но поздно. Я поддела ногтем тонкий серебряный стежок и потянула.
Боль пришла не сразу. Сначала зал раскрылся.
Золотые знаки исчезли, и я увидела тысячи нитей, уходящих из домов столицы к Королевскому реестру. Брачные клятвы, родовые обещания, договоры опеки — огромная сеть держала защиту дворца и питала её обещанным. Но нити тянулись не поровну. От одних мужчин шли короткие золотые связки, почти нетронутые. От их жён — жгуты, обесцвеченные до белизны: имена, годы жизни, дар, право на детей и даже право помнить собственный дом. Всё, что пряталось в красивых словах о благе семьи.
