Kitabı oxu: «Нигилизм Льва Толстого»
К. А. Светлаков
НИГИЛИЗМ
ЛЬВА ТОЛСТОГО
Киров, 2026
УДК 821.161.1.09
ББК 83.3(2=411.2)53-8
Светлаков К. А. Нигилизм Льва Толстого. – Киров: ООО «ВЕСИ», 2026. – 554 с.
ISBN 978-5-4338-0683-2
200-летний юбилей – хороший повод для того, чтобы вспомнить и заново оценить творческое наследие мыслителя. Знаменитый русский писатель Лев Николаевич Толстой был оригинальным и смелым мыслителем. На протяжении тридцати с лишним лет он решал важнейшие вопросы религии, морали и будущей жизни человечества. Многие его мысли не утратили своего значения до сих пор. Поэтому они будут интересны как ценителям творчества Толстого, так и всем тем, кто ищет ответы на самые серьёзные вопросы о жизни человека в мире.
УДК 821.161.1.09
ББК 83.3(2=411.2)53-8
ISBN 978-5-4338-0683-2
© Светлаков К. А., 2026
есть только Один мир, и мир этот ложен, ужасен, противоречив, полон соблазнов и лишён смысла… Мир, устроенный так, и есть мир истинный… Нам нужна ложь, чтобы одерживать победу над такой реальностью, над такой «истиной», – чтобы жить…
Фридрих Ницше1
СОДЕРЖАНИЕ
Введение 5
1. Нигилизм цели личной жизни (1869 – 1877 гг.) 7
2. Православный нигилизм (1878 – 1880 гг.) 19
3. Евангелие (1880 – 1881 гг.) 53
4. Нигилизм единства – Царства Божия (1881 – 1890 гг.) 74
4.1 Крестьянское братство (1881 – 1884 гг.) 74
4.2 Всеобщее единство характеров (1884 – 1890 гг.) 104
5. Христианский идеал (1890 – 1891 гг.) 133
6. Нигилизм единства – Царства Божия (1891 – 1910 гг.) 148
6.1. Образ и значение Царства Божия 148
6.2. Ненасилие 163
6.3. Анархизм 180
6.4. Антимилитаризм 226
6.5. Совершенствование 241
6.6. Истинная религия 286
6.6.1. Религия как настоящая наука 286
6.6.2. «Я» – центр иллюзорного мира 313
6.6.3. Бог как Всё, но не всё 364
6.6.4. «Философский бред» 391
6.6.5. Жизнь – обожение 444
6.7. Религиозное воспитание 481
6.8. Последний кризис 499
Заключение 543
Литература 552
* * * * * * * * * * * * *
ВВЕДЕНИЕ
«Что обозначает нигилизм? – То, что высшие ценности теряют свою ценность. Нет цели. Нет ответа на вопрос «зачем?»»2. Так кратко определил состояние нигилизма Фридрих Ницше, а затем описал его основные формы:
1. «Нигилизм как психологическое состояние должен будет наступить, во-первых, после поисков во всём совершающемся «смысла», которого в нём нет: ищущий в конце концов падает духом. <…> Искомый смысл мог бы заключаться в следующем: «осуществление» некоего высшего нравственного канона во всём совершающемся, нравственный миропорядок; или рост любви и гармонии в отношении живых существ; или приближение к состоянию всеобщего счастья; или хотя бы устремление к состоянию всеобщего «ничто» – цель сама по себе есть уже некоторый смысл. <…> Следовательно – разочарование в кажущейся цели становления как причина нигилизма: разочарование по отношению к вполне определённой цели, или вообще, сознание несостоятельности всех доныне существующих гипотез цели, охватывающих собой весь путь «развития»»3;
2. «Нигилизм как психологическое состояние наступает, во-вторых, тогда, когда во всём совершающемся и подо всем совершающимся предполагается некая цельность, система, даже организация <…> Какое-либо единство, какая-либо форма «монизма»: и как последствие этой веры – человек, чувствующий себя в тесной связи и глубокой зависимости от некоего бесконечно превышающего его целого – как бы modus [образ, вид, преходящее свойство] божества… и вдруг – такого «целого» нет!»4;
3. «Если принять те два положения, что путём становления ничего не достигается и что под всем становлением нет такого великого единства, в котором индивид мог бы окончательно потонуть, как в стихии высшей ценности, то единственным исходом остаётся возможность определить весь этот мир становления как морок и измыслить в качестве истинного мира новый – потусторонний нашему. Но как только человек распознаёт, что этот новый мир создан им только из психологических потребностей и что он на это не имел решительно никакого права, возникает последняя форма нигилизма, заключающая в себе неверие в метафизический мир»5.
В итоге Ницше сделал вывод, что «сознание отсутствия всякой ценности было достигнуто, когда стало ясным, что ни понятием «цели», ни понятием «единства», ни понятием «истины» не может быть истолкован общий характер бытия. Ничего этим не достигается и не приобретается, недостаёт всеобъемлющего единства во множестве совершающегося: характер бытия не «истинен», а ложен…»6.
Несмотря на проведённое им подробное исследование причин и форм нигилизма, сам Ницше не успел окончательно его преодолеть, хотя и приближался к этому. Знаменитый русский писатель Лев Николаевич Толстой столкнулся с нигилизмом почти одновременно с Ницше. Сам он назвал «такое состояние души, при котором человек не видит смысла ни в своей, ни во всей жизни мира»7, унынием и боролся с ним много лет. Как ему удалось справиться с этой проблемой? Ответ на этот вопрос и представляет собой данное исследование.
Главной задачей исследования была не критика религиозно-философских взглядов писателя, а точное и последовательное их изложение с учётом влиявших на него внешних обстоятельств. Такого изложения вполне достаточно, чтобы убедительно доказать, что проповедовавшееся им учение ни в какой особой критике не нуждается.
Для облегчения чтения и понимания орфография писателя была исправлена.
* * * * * * * * * * * * *
НИГИЛИЗМ ЦЕЛИ ЛИЧНОЙ ЖИЗНИ
Сам Толстой утверждал: «35 лет я прожил ни христианином, ни магометанином, ни буддистом, а нигилистом в самом прямом и настоящем значении этого слова, т.е. без всякой веры»8. На самом деле это, конечно же, было не так, а свою веру того времени он довольно подробно описал в своей «Исповеди».
Писатель вспоминал: «воспитан я был в православной христианской вере»9, и «ребёнком я верил горячо, сантиментально и необдуманно»10, но потом «искусственное здание вероучения исчезло во мне так же, как и в других, с той только разницей, которая бывает у людей пытливого ума, склонных к философии. Я с 16 лет начал заниматься философией, и тотчас вся умственная постройка богословия разлетелась прахом, как она по существу своему разлетается перед самыми простыми требованиями здравого смысла, так что умственно неверующим я стал очень рано»11.
При этом, хотя юный Лев Николаевич «перестал становиться на молитву и перестал по собственному побуждению ходить в церковь и говеть»12, в нём остались «какая-то религиозная любовь к добру, стремление к нравственному совершенствованию»13 и «всестороннему развитию всего существующего»14: «я тогда, хотя и смутно, но глубоко чувствовал, что главная цель моей жизни это то, чтобы быть хорошим, в смысле евангельском, в смысле самоотречения и любви»15, и «я бы был несчастливейший из людей, ежели бы я не нашёл цели для моей жизни – цели общей и полезной, полезной потому, что бессмертная душа, развившись, естественно перейдёт в существо высшее и соответствующее ей»16.
Таким образом, глубинную основу этого стремления к совершенствованию составляла долгое время не осознаваемая, а потом удивившая Толстого «сходством с христианской религией»17 вера «в единого, непостижимого, доброго Бога, в бессмертие души и в вечное возмездие за дела наши»18, а также в то, «что есть любовь и что жить надо для другого, для того, чтобы быть счастливым вечно»19, так как «цель жизни есть добро»20, и «настоящее счастие <…> состоит в одобрении совести»21. Однажды он даже записал в дневнике «великую громадную мысль <…> – основание новой религии, соответствующей развитию человечества, религии Христа, но очи-щенной от веры и таинственности, религии практической не обещающей будущее блаженство, но дающей блаженство на земле»22.
Дальнейшего развития, однако, эта вера в любовь и добро тогда не получила, и впоследствии писатель признавал: «Я не поверил себе, а поверил всей той внушительной, самоуверенной, торжествующей мудрости людской, которая внушалась мне сознательно и бессознательно всем окружающим»23; и потому «единственная истинная вера моя в то время была вера в совершенствование. Но в чём было совершенствование и какая была цель его, я бы не мог сказать. Я старался совершенствовать себя умственно – я учился всему, чему мог и на что наталкивала меня жизнь; я старался совершенствовать свою волю – составлял себе правила, которым старался следовать; совершенствовал себя физически, всякими упражнениями изощряя силу и ловкость и всякими лишениями приучая себя к выносливости и терпению. И всё это я считал совершенствованием. Началом всего было, разумеется, нравственное совершенствование, но скоро оно подменилось совершенствованием вообще, т.е. желанием быть лучше не перед самим собою или перед богом, а желанием быть лучше перед другими людьми»24 – «быть знатным, учёным, прославленным, богатым, сильным, то есть таким, которого бы не я сам, но люди считали хорошим»25.
С сожалением и раскаянием вспоминал потом Лев Николаевич о своей молодости: «первые 10 лет моей молодой жизни прошли в этом стремлении к совершенствованию»26, «но со временем стремление стало тухнуть, тухнуть и совсем потухло. Даже и этого стремления не осталось; оно заменилось другим, и я остался без всякого руководства в жизни. <…> Без ужаса, омерзения и боли сердечной не могу вспомнить об этих годах. Не было пороков, которым бы я не предавался в эти года, не было преступления, которого бы я не совершил. Ложь, воровство, любодеяние всех родов, пьянство, насилие, убийство, я всё совершал, а желал одного добра <…> И я делал одно дурное, любя хорошее»27.
Приехав в Санкт-Петербург после Крымской войны в ноябре 1855 г.28, Толстой «сошёлся с писателями»29 и увлёкся их деятельностью и образом мысли: «я не успел оглянуться, как сословный взгляд на жизнь людей, с которыми я сошёлся, усвоился мною и заменил почти мои прежние стремления к совершенствованию. <…> Взгляд на жизнь этих людей, моих сотоварищей по писанию, состоял в том, что жизнь вообще идёт развиваясь и что в этом развитии главное участие принимаем мы, люди мысли»30, потому что «всё, что существует, то разумно. Всё же, что существует, всё развивается. Развивается же всё посредством просвещения. Просвещение же измеряется распространением книг, газет. А нам платят деньги и нас уважают за то, что мы пишем книги и газеты, и потому мы – самые полезные и хорошие люди»31. В результате вера в личное совершенствование у писателя окончательно превратилась в веру в совершенствование всеобщее: «Вера эта в значение поэзии и в развитие жизни была вера, и я был одним из жрецов её. Быть жрецом её было очень выгодно и приятно. И я довольно долго жил в этой вере, не сомневаясь в её истинности»32.
В 1857 г. Лев Николаевич поехал за границу33, почти полгода прожил там в разных европейских странах и вспоминал потом: «Жизнь в Европе и сближение моё с передовыми и учёными европейскими людьми утвердило меня ещё больше в той вере совершенствования вообще, которой я жил, потому что ту же самую веру я нашёл и у них. Вера эта приняла во мне ту обычную форму, которую она имеет у большинства образованных людей нашего времени. Вера эта выражалась словом «прогресс»»34. Прогресс этот в целом и свою роль в нём он представлял себе так: «всё развивается, дифференцируется, идёт к усложнению и усовершенствованию, и есть законы, руководящие этим ходом»35; «Всё человечество живёт и развивается на основании духовных начал, идеалов, руководящих его. Эти идеалы выражаются в религиях, в науках, искусствах, формах государственности. Идеалы эти все становятся выше и выше, и человечество идёт к высшему благу. Я – часть человечества, и потому призвание моё состоит в том, чтобы содействовать сознанию и осуществлению идеалов человечества»36. Вернувшись из-за границы, Толстой «продолжал жить, исповедуя только веру в прогресс»37: ««Всё развивается, и я развиваюсь; а зачем это я развиваюсь вместе со всеми, это видно будет». Так бы я тогда должен был формулировать свою веру».38
Всё же постепенно у писателя стали появляться сомнения в этой вере: «первым поводом к сомнению было то, что я стал замечать, что жрецы этой веры не все были согласны между собою»39, и «что почти все жрецы этой веры, писатели, были люди безнравственные и, в большинстве, люди плохие, ничтожные по характерам»40; и вот однажды «ночью мучало меня вдруг пришедшее сомненье во всём. И теперь хотя оно не мучит меня, оно сидит во мне. Зачем? и что я такое? Не раз уж мне казалось, что я решаю эти вопросы; но нет, я их не закрепил жизнью»41; наконец, «в бытность мою в Париже, вид смертной казни обличил мне шаткость моего суеверия прогресса. Когда я увидал, как голова отделилась от тела, и то, и другое врозь застучало в ящике, я понял – не умом, а всем существом, – что никакие теории разумности существующего и прогресса не могут оправдать этого поступка»42, при том же «я был в гадком нервическом расположении, и это зрелище мне сделало такое впечатление, от которого я долго не опомнюсь»43.
Так же подействовала на Льва Николаевича и смерть его старшего брата Николая в 1860 г.44: «Умный, добрый, серьёзный человек, он заболел молодым, страдал более года и мучительно умер, не понимая, зачем он жил, и ещё менее понимая, зачем он умирает. Никакие теории ничего не могли ответить на эти вопросы ни мне, ни ему во время его медленного и мучительного умирания»45. В итоге писатель осознал, что «прогресс в некоторых явлениях своих совершался неправильно»46, хотя и продолжал ещё свою деятельность «во имя прогресса»47, «чтоб исполнить свою похоть – учить»48, «не зная чему»49.
К осени 1862 г. Толстой уже окончательно разочаровался в идее всеобщего прогресса и в статье «Прогресс и определение образования» прямо заявил: «я не держусь религии прогресса, а кроме веры, ничто не доказывает необходимости прогресса»50; «я как и все люди, свободные от суеверия прогресса, вижу только, что человечество живёт, что воспоминания прошедшего так же увеличиваются, как и исчезают; что труды прошедшего часто служат основой для новых трудов настоящего, часто служат преградой для них; что благосостояние людей то увеличивается в одном месте, в одном слое и в одном смысле, то уменьшается; что как бы мне ни желательно было, я не могу найти никакого общего закона в жизни человечества; а что подвести историю под идею прогресса точно так же легко, как подвести её под идею регресса, или под какую хотите историческую фантазию»51. «Человечество живёт одновременно столь многоразличными сторонами своего бытия, что определить степень его благосостояния в известную эпоху и определить её человеку – невозможно. <…> И человек, который бесстрастно будет относиться ко всем сторонам жизни человечества, всегда найдёт, что прогресс одной стороны всегда выкупается регрессом другой стороны человеческой жизни»52.
Причину распространения веры в прогресс среди образованных европейцев Лев Николаевич увидел в их личной выгоде от происходящего. «Только одна небольшая часть общества верит в прогресс, проповедует его и старается доказать его благость. Другая, бóльшая часть общества, противодействует прогрессу и не верит в благость его»53. «Верующие в прогресс искренно веруют потому, что вера их выгодна для них, и потому-то с озлоблением и ожесточением проповедуют свою веру. <…> Верующие в прогресс суть: Правительство, образованное дворянство, образованное купечество и чиновничество – классы не занятые, по выражению Бокля. Неверующие в прогресс и враги его: мастеровые, фабричные, крестьяне-земледельцы и промышленники, люди занятые прямой физической работой – классы занятые»54.
Поэтому писатель не согласился с всеобщей полезностью технического прогресса: «Мы говорим о прогрессе электрических телеграфов. Очевидно, что выгода и приложение телеграфа только для высшего, так называемого образованного класса»55; при этом «не надобно думать и убеждать других, что то, что выгодно для меня, есть величайшее благо и для всего мира. Надобно, во 1-х, доказать это, или по крайней мере подождать, чтобы все люди признали благом то, что для нас выгодно. В так называемом же порабощении пространства и времени посредством электричества, мы этого никак не видим»56. Не увидел он и нравственной пользы от технического прогресса: «смягчение нравов общества ещё нужно доказать <…> Я не нахожу, например, чтобы отношения фабриканта к работнику были человечнее отношения помещика к крепостному»57. С религиозной же точки зрения он позже и вовсе признал веру в прогресс идолопоклонством: «Вера в прогресс есть неверие или непонимание великого Бога и верование в маленького. – Они формулируют прогресс так, чтобы движение всего, т.е. сущность жизни, направлялась к целям, им желательным – или понятным. Нет законов, кроме тех, которые ведут к нам приятному и понятному. Нет Бога, кроме нашего желания. – Идолопоклонство одно и то же. Всегда было и будет»58.
В итоге Толстой пришёл к выводу о бесполезности и даже вредности прогресса европейской цивилизации: «во 1-х, признать прогресс, ведущим к благосостоянию, можно только тогда, когда весь народ, подлежащий действию прогресса, будет признавать это действие хорошим и полезным, <…> и во 2-х тогда, когда будет доказано, что прогресс ведёт к совершенствованию всех сторон человеческой жизни, или, что взятые вместе последствия его влияния, преобладают добрыми и полезными над дурными и вредными»59; «Мы лично, например, считаем движение вперёд цивилизации одним из величайших насильственных зол, которому подлежит известная часть человечества, и самое движение это не считаем неизбежным. <…> Прогресс же благосостояния, по нашим убеждениям, не только не вытекает из прогресса цивилизации, но большей частью противоположен ей».60
Этой же осенью 1862 г. Лев Николаевич женился61, благодаря чему на несколько лет забыл о своём разочаровании в жизненных целях: «Новые условия счастливой семейной жизни совершенно уже отвлекли меня от всякого искания общего смысла жизни. Вся жизнь моя сосредоточилась за это время в семье, в жене, в детях и потому в заботах об увеличении средств жизни. Стремление к усовершенствованию, подменённое уже прежде стремлением к усовершенствованию вообще, к прогрессу, теперь подменилось уже прямо стремлением к тому, чтобы мне с семьёй было как можно лучше»62.
Однако нигилизм, «этот самый жуткий из всех гостей»63, снова со всей силой обрушился на Толстого в сентябре 1869 г. в Арзамасе64. Своей жене он кратко сообщил о пережитом: «Третьего дня в ночь я ночевал в Арзамасе, и со мной было что-то необыкновенное. Было 2 часа ночи, я устал страшно, хотелось спать и ничего не болело. Но вдруг на меня нашла тоска, страх, ужас такие, каких я никогда не испытывал. <…> подобного мучительного чувства я никогда не испытывал, и никому не дай Бог испытать. Я вскочил, велел закладывать. Пока закладывали, я заснул, и проснулся здоровым»65.
Более ярко, подробно и эмоционально он описал это событие в автобиографичном сочинении «Записки сумашедшего»: ««Зачем я еду? Куда я еду?» пришло мне вдруг в голову. Не то чтобы не нравилась мысль купить дёшево имение, но вдруг представилось, что мне не нужно ни за чем в эту даль ехать, что умру тут в чужом месте. И мне стало жутко»66; «От чего, куда я убегаю? – Я убегаю от чего-то страшного и не могу убежать. Я всегда с собою, и я-то и мучителен себе. <…> Я хочу заснуть, забыться и не могу. Не могу уйти от себя. <…> Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачало всё. Мне так же, ещё больше страшно было. «Да что это за глупость, – сказал я себе. – Чего я тоскую, чего боюсь». – Меня, – неслышно отвечал голос смерти. – Я тут. Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придёт, она вот она, а её не должно быть. <…> Всё существо моё чувствовало потребность, право на жизнь и вместе с тем совершающуюся смерть. И это внутреннее раздирание было ужасно. <…> Ничего нет в жизни, а есть смерть, а её не должно быть. Я попробовал думать о том, что занимало меня: о покупке, об жене – ничего не только весёлого не было, но всё это стало ничто. Всё заслонял ужас за свою погибающую жизнь. <…> Жутко, страшно, кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни страшно. Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать. <…> Рвётся что-то, а не разрывается. Мучительно, и мучительно сухо и злобно, ни капли доброты я в себе не чувствовал, а только ровную, спокойную злобу на себя и на то, что меня сделало. Что меня сделало? Бог, говорят, Бог. <…> я чувствовал, что что-то новое осело мне на душу и отравило всю прежнюю жизнь. <…> в душе был страшный осадок: точно случилось со мной какое-то несчастие, и я только мог на время забывать его; но оно было там на дне души и владело мной»67.
После пережитого приступа паники отношение к жизни у Льва Николаевича резко изменилось: «страх этой тоски висел надо мной с тех пор всегда. Я должен был не останавливаясь и, главное, в привычных условиях жить, <…> чтобы не попасть опять во власть этой ужасной, появившейся в первый раз в Арзамасе тоски. <…> Я жил прежде начатым, продолжал катиться по проложенным прежде рельсам прежней силой, но нового ничего уже не предпринимал. И в прежде начатом было уже у меня меньше участия. Мне всё было скучно»68.
Второй приступ страха смерти, произошедший в Москве зимой 1870 г.69, ещё больше повлиял на писателя: «Я провёл ужасную ночь, хуже Арзамасской <…> Всю ночь я страдал невыносимо, опять мучительно разрывалась душа с телом. – Я живу, жил, я должен жить, и вдруг смерть, уничтожение всего. Зачем же жизнь? Умереть? Убить себя сейчас же? Боюсь. Дожидаться смерти, когда придёт? Боюсь ещё хуже. Жить, стало быть? Зачем? Чтоб умереть. Я не выходил из этого круга. <…> Бог сделал это. Зачем? <…> Затем, чтобы жить в будущей жизни, отвечал я себе. Так зачем же эта неясность, это мученье? Не могу верить в будущую жизнь. Я верил, когда не всей душой спрашивал, а теперь не могу, не могу. <…> Эта московская ночь изменила ещё больше мою жизнь, начавшую изменяться с Арзамаса. Я ещё меньше стал заниматься делами и на меня находила апатия»70. Он даже жаловался своим друзьям: «Моё здоровье всё скверно. Никогда в жизни не испытывал такой тоски. Жить не хочется»71, а «болен, сам не знаю чем»72 – «упадок сил, и ничего не нужно и не хочется, кроме спокойствия, которого нет»73.
На протяжении примерно пяти лет поразивший Толстого нигилизм продолжал усиливаться: «на меня стали находить минуты сначала недоумения, остановки жизни, как будто я не знал, как мне жить, что мне делать, и я терялся и впадал в уныние. <…> Потом эти минуты недоумения стали повторяться чаще и чаще и всё в той же самой форме. Эти остановки жизни выражались всегда одинаковыми вопросами: Зачем? Ну, а потом? Сначала мне казалось, что это так – бесцельные, неуместные вопросы. <…> Вопросы казались такими глупыми, простыми, детскими вопросами. Но только что я тронул их и попытался разрешить, я тотчас же убедился, во-первых, в том, что это не детские и глупые вопросы, а самые важные и глубокие вопросы в жизни, и, во-вторых, в том, что я не могу и не могу, сколько бы я ни думал, разрешить их. <…> Пока я не знаю – зачем, я не могу ничего делать. <…> Жизнь моя остановилась. <…> жизни не было, потому что не было таких желаний, удовлетворение которых я находил бы разумным. <…> Даже узнать истину я не мог желать, потому что я догадывался, в чём она состояла. Истина была то, что жизнь есть бессмыслица. Я как будто жил-жил, шёл-шёл и пришёл к пропасти и ясно увидал, что впереди ничего нет, кроме погибели. И остановиться нельзя, и назад нельзя, и закрыть глаза нельзя, чтобы не видать, что ничего нет впереди, кроме обмана жизни и счастья и настоящих страданий и настоящей смерти – полного уничтожения»74; «Я не мог придать никакого разумного смысла ни одному поступку, ни всей моей жизни. Меня только удивляло то, как мог я не понимать этого в самом начале. Всё это так давно всем известно. Не нынче – завтра придут болезни, смерть (и приходили уже) на любимых людей, на меня, и ничего не останется, кроме смрада и червей. Дела мои, какие бы они ни были, все забудутся – раньше, позднее, да и меня не будет. Так из чего же хлопотать? Как может человек не видеть этого и жить – вот что удивительно!»75.
Разочаровался писатель и в ценности семейной жизни: ««Семья»… – говорил я себе; – но семья – жена, дети; они тоже люди. Они находятся в тех же самых условиях, в каких и я: они или должны жить во лжи, или видеть ужасную истину. Зачем же им жить? Зачем мне любить их, беречь, растить и блюсти их? Для того же отчаяния, которое во мне, или для тупоумия! Любя их, я не могу скрывать от них истины, – всякий шаг в познании ведёт их к этой истине. А истина – смерть»76.
Пытаясь найти ответ на терзавший его вопрос о цели жизни, Лев Николаевич заново пересмотрел свои прежние представления о всеобщем развитии и окончательно убедился в их ложности: «мне ясно стало, что законов бесконечного развития не может быть; ясно стало, что сказать: в бесконечном пространстве и времени всё развивается, совершенствуется, усложняется, дифференцируется, – это значит ничего не сказать. Всё это – слова без значения, ибо в бесконечном нет ни сложного, ни простого, ни переда, ни зада, ни лучше, ни хуже»77; «неправильность одна и та же: развитие, совершенствование в бесконечном не может иметь ни цели, ни направления и по отношению к моему вопросу ничего не отвечает»78.
Этот усиливающийся безысходный нигилизм, и только он, почти довёл Толстого до самоубийства: «Жизнь мне опостылела – какая-то непреодолимая сила влекла меня к тому, чтобы как-нибудь избавиться от неё. <…> Мысль о самоубийстве пришла мне так же естественно, как прежде приходили мысли об улучшении жизни. Мысль эта была так соблазнительна, что я должен был употреблять против себя хитрости, чтобы не привести её слишком поспешно в исполнение. <…> И вот тогда я, счастливый человек, вынес из своей комнаты шнурок, где я каждый вечер бывал один, раздеваясь, чтобы не повеситься на перекладине между шкапами, и перестал ходить с ружьём на охоту, чтобы не соблазниться слишком лёгким способом избавления себя от жизни. <…> И это сделалось со мной в то время, когда со всех сторон было у меня то, что считается совершенным счастьем: это было тогда, когда мне не было пятидесяти лет. У меня была добрая, любящая и любимая жена, хорошие дети, большое имение, которое без труда с моей стороны росло и увеличивалось. Я был уважаем близкими и знакомыми, больше чем когда-нибудь прежде, был восхваляем чужими и мог считать, что я имею известность, без особенного самообольщения. При этом я не только не был телесно или духовно нездоров, но, напротив, пользовался силой и духовной, и телесной, какую я редко встречал в своих сверстниках: телесно я мог работать на покосах, не отставая от мужиков; умственно я мог работать по восьми – десяти часов подряд, не испытывая от такого напряжения никаких последствий. И в таком положении я пришёл к тому, что не мог жить и, боясь смерти, должен был употреблять хитрости против себя, чтобы не лишить себя жизни»79.
* * * * * * * * * * * * *
ПРАВОСЛАВНЫЙ НИГИЛИЗМ
Оказавшись на грани самоубийства, Толстой обратился за помощью к философии. В образе Левина в романе «Анна Каренина» он описал, как «убедившись, что в материалистах он не найдёт ответа, он перечитал и вновь прочёл и Платона, и Спинозу, и Канта, и Шеллинга, и Гегеля, и Шопенгауэра, тех философов, которые не материалистически объясняли жизнь»80. «Следуя данному определению неясных слов, как дух, воля, свобода, субстанция, нарочно вдаваясь в ту ловушку слов, которую ставили ему философы или он сам себе, он начинал как будто что-то понимать. Но стоило забыть искусственный ход мысли и из жизни вернуться к тому, что удовлетворяло, когда он думал, следуя данной нити, – и вдруг вся эта искусственная постройка заваливалась, как карточный дом, и ясно было, что постройка была сделана из тех же перестановленных слов, независимо от чего-то более важного в жизни, чем разум. Одно время, читая Шопенгауэра, он подставил на место его воли – любовь, и эта новая философия дня на два, пока он не отстранился от неё, утешала его; но она точно так же завалилась, когда он потом из жизни взглянул на неё»81.
В результате этих поисков разочарование писателя в жизни только усилилось: «я искал объяснения на мои вопросы во всех тех знаниях, которые приобрели люди»82, «и не только не нашёл, но убедился, что все те, которые так же, как и я, искали в знании, точно так же ничего не нашли»83, «но ясно признали, что то самое, что приводило меня в отчаяние – бессмыслица жизни, – есть единственное несомненное знание, доступное человеку»84; «мир есть что-то бесконечное и непонятное. Жизнь человеческая есть непостижимая часть этот непостижимого «всего»»85; «Так что блуждание моё в знаниях не только не вывело меня из моего отчаяния, но только усилило его. Одно знание не отвечало на вопросы жизни, другое же знание ответило, прямо подтверждая моё отчаяние и указывая, что то, к чему я пришёл, не есть плод моего заблуждения, болезненного состояния ума, – напротив, оно подтвердило мне то, что я думал верно и сошёлся с выводами сильнейших умов человечества. Обманывать себя нечего. Всё – суета. Счастлив, кто не родился, смерть лучше жизни; надо избавиться от неё»86.
Тогда Лев Николаевич начал сомневаться в правильности понимания им самого вопроса о смысле жизни: «если я не убил себя, то причиной тому было смутное сознание несправедливости моих мыслей. <…> Я, мой разум – признали, что жизнь неразумна. <…> Жизнь есть всё. Разум есть плод жизни, и разум этот отрицает самую жизнь. Я чувствовал, что тут что-то неладно»87; «Что ж, я один с Шопенгауэром так умён, что понял бессмысленность и зло жизни? <…> И мне приходило в голову: а чтò как я чего-нибудь ещё не знаю?»88; и «сознание того, что моя жизнь не может быть шутка, то сознание, из которого Декарт пришёл к доказательству существования бога, выразил убеждением в том, что не мог бог подшутить над нами, это сознание воспротивилось во мне, как оно воспротивится и во всяком человеке в признании бессмысленности жизни разумного существа. Сознание это заставило меня усомниться в том, что я разумно понимал смысл жизни»89.
