Kitabı oxu: «Око Гора. Хроники хранителя»

Глава

Глава 1. Ключ в жестянке из-под чая

Дождь барабанил по крыше ангара с монотонностью метронома. Анри Дюваль сидел у окна и смотрел, как капли разбиваются о масляные лужи на лётном поле. От некогда гордого «Фармана» остался только фюзеляж — крылья сняли ещё в прошлом месяце. Как и его самого списали с неба в прошлом году: врачи сказали «сердце», командование сказало «спасибо за службу», а жизнь сказала «хватит».

Почту принесли под вечер. Среди счетов за ангар и рекламных листовок лежал плотный конверт с гербовой печатью. Анри повертел его в руках. Адвокатская контора «Бартье и сын», Лион. Обратный адрес ничего ему не говорил. Внутри оказалось короткое письмо и ключ. «Уважаемый господин Дюваль. Ваш дядя, Жак-Эмиль Моро, скончался...» Анри нахмурился. Он никогда не слышал ни о каком дяде Жаке-Эмиле. Мать не упоминала братьев, а отец... отец погиб на Марне в пятнадцатом, когда Анри было семнадцать. «...оставил Вам в наследство свой дом и всё имущество...» Ключ был старый, латунный, с выгравированной на головке лилией — такие делали ещё в прошлом веке. К письму прилагалась карта. Анри разложил её на столе. Это была не дорожная карта и не военная. Пожелтевшая бумага, выцветшие чернила. Где-то в Северной Африке, судя по координатам. От портового города тонкая линия уходила вглубь континента, пересекала горный хребет и обрывалась жирным крестом с подписью: «Oculus Dei» — «Око Бога». Он усмехнулся. Красивое название. Так обычно подписывают легенды. Но внизу карты, в уголке, были строки, написанные мелким, явно дрожащим старческим почерком: «Если ты читаешь это — я уже не вернулся. Не продавай дом. Там ответы, которые я искал тридцать лет. P.S. Ключ — от подвала. Не бойся того, что там найдёшь. Бойся того, что найдёт тебя». Анри перевернул письмо. В конверте лежала ещё и пачка банкнот — приличная сумма, франков пятьдесят. И билет на пароход до Алжира. Отправление через три дня из Марселя. Дождь усилился. Где-то вдалеке прогремел гром. Бывший пилот посмотрел на карту, потом на ключ, потом на свой потрёпанный кожаный чемодан в углу. Ни жены, ни детей, ни работы, ни неба.

— Ну здравствуй, дядя Жак-Эмиль, — сказал он вслух.

И пошёл собирать вещи.

Глава 2. Соль и пепел

Марсель встретил Анри запахом рыбы, мазута и гниющих водорослей — запахом, который, казалось, въелся в сам камень портовых стен. Он сошёл с поезда ранним утром, когда солнце ещё только начинало плавить туман над бухтой. В руке — чемодан, в кармане пальто — ключ с лилией, в нагрудном кармане, у самого сердца — карта. До отплытия оставалось два дня. Он снял комнату в дешёвом пансионе на улице де ля Репюблик — узкая койка, жестяной рукомойник, окно, выходящее на глухую стену соседнего дома. Хозяйка, мадам Трюффо, толстая женщина с усиками над губой, взяла плату вперёд и предупредила, что по ночам из подвала иногда слышен странный шум. Анри не ответил. После двух лет жизни на военных аэродромах, где ночами выли ветра и скрипели растяжки палаток, странным шумом его было не напугать. Оставшееся до посадки время он провёл, изучая карту. Она была старая, это он понял сразу — бумага с характерным желтоватым оттенком, какой бывает у документов, пролежавших полвека в сундуке. Но вот чернила... Он поднёс карту к окну, поймал утренний свет. Линия, уходящая вглубь континента, была нанесена позже. Она шла от Алжира на юго-восток, пересекала Атласские горы и уходила в пустыню, к точке с названием «Oculus Dei». А вот вторая линия, едва заметная, бледно-коричневая, почти стёртая — она начиналась совсем в другом месте, где-то восточнее. И вела к той же точке. Два маршрута. Или два человека, которые искали одно и то же. Анри перевернул карту. На обороте, в самом углу, тем же старческим почерком было приписано: «Второй путь — ложный. Я понял это слишком поздно. Не доверяй проводникам, которые слишком много улыбаются». Он хмыкнул и спрятал карту в нагрудный карман.

«Ласточка» — так назывался пароход, на котором ему предстояло плыть. Старое корыто водоизмещением тонн в триста, с облупившейся белой краской и трубой, из которой даже сейчас, в порту, лениво сочился чёрный дым. Капитан, сухой как палка человек с выдубленным солнцем лицом, мельком глянул на билет и кивнул на трап.

— Каюта номер четыре. По правому борту. Не советую открывать иллюминатор во время качки.

— Спасибо, — сказал Анри.

— И ещё, — капитан задержал на нём взгляд. — Вы ведь бывший военный?

— Бывший пилот. А что?

— Ничего. Просто пассажиры на этом рейсе... разные. Держите деньги и документы при себе.

Анри кивнул и поднялся на борт.

Палуба была почти пуста. Ветер с моря трепал вымпелы на мачтах, где-то в трюме перекатывался груз. Пахло солью и угольной гарью. Он нашёл свою каюту крошечную, с узкой койкой, привинченным к полу столом и мутным иллюминатором размером с тарелку. Бросил чемодан в угол, сел на койку и прислушался. Сердце. Врачи сказали: «аритмия, никаких перегрузок». А что такое пилот без перегрузок? Птица с одним крылом. Он достал из кармана ключ. Латунь, старая гравировка. Ключ от подвала. Какого подвала? Где? В доме, который он даже не видел. Дом в Лионе, адрес в письме. Может, стоило сначала съездить туда? Но билет был до Алжира, и дата отправки завтра. Дядя Жак-Эмиль явно хотел, чтобы он плыл. И как можно скорее. В дверь постучали. Анри сунул ключ в карман, подошёл и открыл. На пороге стояла девушка. Лет двадцати пяти, светлые волосы убраны под тёмный платок, серые глаза, простое дорожное платье, которое, однако, сидело на ней с той небрежной элегантностью, какая выдаёт человека, привыкшего к хорошему покрою. Простите за беспокойство, — сказала она. Голос был низкий, с лёгкой хрипотцой. — Вы не видели человека в коричневом пальто? Высокий, с портфелем. Он заходил в каюту напротив. Не видел. Я только поднялся. Она кивнула, но не ушла. Вместо этого окинула взглядом его каюту, задержалась на чемодане, на поношенном, но когда-то дорогом пальто, на лице, которое даже сейчас, в тридцать два, хранило следы былой мальчишеской открытости — хотя уже тронутое морщинами у глаз и складкой у губ, которая появляется, когда человек слишком часто молчит.

— Вы в Алжир? — спросила она.

— Да.

— По делу?

Анри помедлил.— По наследству.

— Вот как, — она чуть улыбнулась, но улыбка не затронула глаз. — Я тоже. Что ж, попутчики — это почти родственники. По крайней мере, на ближайшие два дня. Меня зовут Элен.

— Анри.

Она коротко кивнула и ушла в каюту напротив. Дверь закрылась. Анри услышал, как щёлкнул замок. Странная девушка, подумал он. И этот человек в коричневом пальто... Он выглянул в коридор. Пусто. Только масляная лампа качается в такт волнам. Ночью «Ласточка» вышла из порта. Анри стоял на корме и смотрел, как огни Марселя тают в тумане. Солёный ветер бил в лицо, заставляя щуриться. Где-то внизу, в машинном отделении, мерно стучал двигатель — этот звук он помнил с войны. Только там стучали авиационные моторы, а здесь — судовая паровая машина. Ритм тот же. Сердце железа и пара. Он думал о карте. О дяде, которого не знал. О «не доверяй проводникам, которые слишком много улыбаются». О том, что сказал капитан: «пассажиры разные». И об Элен, которая искала человека в коричневом пальто. Сзади послышались шаги. Он обернулся. По палубе, прихрамывая, шёл пожилой араб в длинном бурнусе. В руке — чётки, которые он перебирал сухими, тёмными пальцами. Холодно для южного человека, — сказал он по-французски с едва заметным акцентом.

— Я привык, — ответил Анри. — В небе всегда холодно.

Старик остановился рядом, тоже посмотрел на море.

— Вы летали? На войне?

— Да.

— Страшно?

Анри задумался. Ему редко задавали этот вопрос. Чаще спрашивали: «сколько сбили?» или «правда ли, что немцы лучше летают?».

— Страшно не в небе, — сказал он наконец. — Страшно, когда возвращаться некуда.

Старик кивнул, будто понял больше, чем было сказано. Помолчал. Потом вдруг спросил:

— Вы ведь не в Алжир едете, верно? Алжир — только начало.

Анри повернулся к нему.

— Почему вы так решили?

— У вас глаза человека, который ищет. Алжир — город торговцев и чиновников. Там нечего искать, кроме денег. А деньги не дают такого взгляда,

— старик улыбнулся, и Анри заметил, что улыбка у него широкая, белозубая. Слишком широкая. — Будьте осторожны, господин пилот. За морем начинается земля, где смотрят иначе. И не все, кого вы встретите, — те, кем кажутся. Он повернулся и ушёл, постукивая чётками, прежде чем Анри успел спросить его имя. Ветер усилился. «Ласточка» легла на курс к Африке. Анри постоял ещё немного, чувствуя, как в груди, в том самом месте, где врачи слушали его сбивчивое сердце, что-то оживает. Не надежда. Скорее — предчувствие. Смутное, как старая карта, но достаточно сильное, чтобы он знал: он плывёт не к наследству. Он плывёт к чему-то, что дядя Жак-Эмиль искал тридцать лет. И что нашло его самого.

Глава 3. Белый город, чёрные тени

Алжир возник из утренней дымки внезапно — сначала просто белое пятно на горизонте, потом россыпь кубиков-домов, карабкающихся по склону холма, потом портовые краны, мачты, купола мечетей и острые иглы католических соборов. Анри стоял на палубе, вцепившись в поручень. После двух дней качки земля казалась чем-то нереальным. В горле першило от соли и угольной пыли. Глаза, уставшие от бесконечной синевы, жадно впитывали белизну города.

— Никогда не видели Алжира?

Рядом возникла Элен. Сегодня она была без платка, и ветер трепал её светлые волосы, выбивая пряди из небрежного пучка. На плече висела небольшая дорожная сумка. Та самая, с которой она поднималась на борт.

— Никогда, — признался Анри. — Я вообще дальше Марселя не бывал. Если не считать войны, но там... другое. Война везде другое, — сказала она тихо. И, помолчав, добавила: — Я родилась здесь. Вернее, не здесь — в Константине, восточнее. Но Алжир знаю. Если вам нужен совет, где остановиться или где найти проводника, — спрашивайте. Анри хотел ответить, но в этот момент пароход дал гудок — долгий, низкий, вибрирующий где-то в животе. «Ласточка» подходила к причалу.

— Почему вы ищете человека в коричневом пальто? — спросил он вдруг.

Элен посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом — так смотрят на карту, размышляя, можно ли по ней идти. Потому что он украл у меня то, что принадлежало моему отцу, — сказала она наконец. — И я хочу вернуть это обратно. Она развернулась и пошла к трапу, не дожидаясь ответа. Порт встретил Анри какофонией звуков и запахов. Грузчики в выцветших рубахах таскали тюки с хлопком, лоточники орали на смеси французского и арабского, предлагая финики, лепёшки, амулеты от сглаза и живых кур. Пахло специями, горячим маслом, немытыми телами и морем — но морем другим, не средиземноморским. Более солёным, что ли. Более древним. Он сошёл по трапу, чувствуя, как под ногами качается невидимая палуба — тело ещё помнило море. Чемодан оттягивал руку. Во внутреннем кармане лежали карта, ключ и оставшиеся деньги — около сорока франков. Внешний карман он предусмотрительно оставил пустым, памятуя слова капитана о «разных пассажирах». На причале его окликнули. Господин Дюваль! Мужчина лет сорока пяти, одетый в европейский костюм, но с феской на голове— типичный чиновник колониальной администрации. Круглое лицо, аккуратные усики, в руке — планшетка с бумагами.

Я — Мишель Бенар, поверенный вашего покойного дяди. Мэтр Бартье телеграфировал из Лиона, что вы прибудете. Прошу прощения, что не встретил прямо к трапу — задержали в портовой конторе, проклятая бюрократия... Он говорил быстро, слегка задыхаясь, вытирая лоб платком. Анри отметил, что платок был дорогой, с вышитыми инициалами — явно не из местных.

— Пойдёмте, пойдёмте. Я взял на себя смелость заказать вам номер в «Отель д’Орьян» — это в верхнем городе, недалеко от дома вашего дяди. Идти пешком минут двадцать, но я нанял экипаж. Сюда, сюда. Он почти потащил Анри за собой, не переставая говорить. Бенар рассказывал о погоде, о трудностях навигации, о ценах на хлопок, о том, как тяжело работать в колониях — и в этом потоке слов было что-то неестественное, будто он боялся паузы. Боялся вопроса, который Анри ещё не задал. Экипаж ждал у выхода из порта. Старая коляска с потёртыми сиденьями и кучером-арабом, который даже не обернулся, когда они сели.

В «Отель д’Орьян», Мустафа, — бросил Бенар и тут же задёрнул шторку на окне. — От пыли, — пояснил он, заметив взгляд Анри. Они покатили вверх по узким улочкам. Анри всё же отодвинул шторку и смотрел, как мимо проплывает город — белые стены, увитые бугенвиллей, тёмные провалы дверей, женщины с закрытыми лицами, мальчишки, бегущие за экипажем с криками «месье, месье, дайте су!». Солнце, ещё не достигшее зенита, заливало всё резким, почти осязаемым светом. Светом, который не просто освещал — он проникал под кожу, в кости, выжигал тени.— Что именно произошло с моим дядей? — спросил Анри, не отрываясь от окна. Бенар кашлянул. Понимаете... это деликатный вопрос. Мэтр Бартье велел мне передать вам документы лично в руки. Но не здесь. В отеле. За завтраком. Или, может быть, за ужином. Вы ведь проголодались с дороги? Я хочу увидеть дом.

Дом? — Бенар нервно дёрнул усик. — Да, конечно. Конечно. Но сначала отдохните. Дом... дом в порядке. Почти в порядке. Там... прислуга. Старый садовник. Он присматривает. Анри повернулся к поверенному и посмотрел на него в упор. Месье Бенар, мой дядя писал о подвале. О том, что ключ — от подвала. И чтобы я не боялся того, что там найду. Что вы об этом знаете? Бенар побледнел. Заметно побледнел — даже в полумраке экипажа это было видно. Я... я ничего не знаю о подвале. Честное слово. Жак-Эмиль был... эксцентричным человеком. Очень эксцентричным. Он редко выходил из дома последние годы. Говорил, что работает над «великим открытием». Но что именно — никому не рассказывал. Даже мне. А я, простите, был его ближайшим помощником в деловых вопросах. И что же случилось? Как он умер? Экипаж остановился. Бенар с явным облегчением толкнул дверцу. Приехали! «Отель д’Орьян». Лучший вид на бухту, уверяю вас. Оставьте вещи, примите ванну, а вечером я зайду — и мы всё обсудим. Всё, что знаю. Честное слово. Он почти выпрыгнул из коляски, даже не дожидаясь, пока кучер откроет дверцу. Анри вышел следом, вдохнул горячий воздух и огляделся. Отель был небольшим, но явно дорогим — с мозаичным полом в холле, с пальмами в кадках, с медленно вращающимся потолочным вентилятором. Портье, молодой араб с блестящими от помады волосами, улыбнулся слишком широко и протянул ключ от номера. Номер семь, месье. Второй этаж. Окна во внутренний двор. Багаж доставят. В номере пахло лавандой и старой мебелью. Широкая кровать под белым пологом, плетёное кресло, стол с графином воды. Анри поставил чемодан, подошёл к окну и выглянул во внутренний двор — колодец из белых стен, внизу крошечный фонтан, пальма, пятно тени. Он закрыл глаза и прислушался. Сердце билось ровно. Почти ровно. В голове крутились обрывки — «великое открытие», «не бойся», «не доверяй», «человек в коричневом пальто». Слишком много загадок для одного дня. Он открыл чемодан, достал карту и снова разложил на столе. «Oculus Dei». Око Бога. Точка, к которой вели два пути — истинный и ложный. И где-то между ними лежало то, что искал его дядя тридцать лет. В дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Анри сунул карту под подушку и подошёл к двери. Кто там? Посыльный от месье Бенара. Он просил передать вам кое-что. Анри открыл. В коридоре стоял мальчишка лет двенадцати, босой, в грязной рубахе до колен. Протянул сложенный листок бумаги. Месье Бенар просил передать, что зайдёт не вечером, а завтра утром. У него срочные дела. Анри взял записку, дал мальчишке монету и закрыл дверь. Развернул бумагу. Там было написано всего три слова: «Не верьте Бенару». Почерк был женский.

Глава 4. Чужие окна

Записка жгла пальцы. Анри перечитал три слова трижды, потом поднёс бумагу к свету — водяных знаков нет, обычная почтовая бумага, такие продают в любой портовой лавке. Почерк женский, ровный, без наклона. Буквы чёткие, спокойные. Так пишет человек, который не боится и не спешит. Элен? Больше некому. Но откуда она знает Бенара? И почему решила предупредить? Он сунул записку в карман, подошёл к окну и отдёрнул штору. Солнце уже цеплялось за белые крыши верхнего города, длинные тени ползли по мостовой, воздух из раскалённого становился просто горячим. Где-то запел муэдзин — протяжно, гортанно, и этот звук, непривычный европейскому уху, наполнил комнату чем-то древним и тревожным. Нужно было действовать. Ждать до завтра, когда Бенар соизволит явиться, Анри не собирался. Он умылся ледяной водой из графина, переоделся в свежую рубашку, проверил, на месте ли ключ, и вышел из номера. Портье всё так же улыбался — слишком широко, слишком белозубо. Месье желает поужинать? Ресторан отеля открыт до полуночи, у нас прекрасный кускус и... Где дом месье Моро? Жака-Эмиля Моро. Улыбка портье дрогнула на долю секунды — Анри заметил, привычка пилота подмечать детали не исчезла. Месье Моро? — переспросил портье. — Простите, я не знаю такого имени. Знаете. Вы дёрнули левым глазом, когда я его произнёс. Портье перестал улыбаться. Посмотрел на Анри — уже по-другому, оценивающе, как смотрят на противника перед схваткой. Улица Жасминов, семнадцать, — сказал он тихо. — Верхний город, за собором. Но я бы не советовал... Спасибо.

Анри вышел, не дослушав. За спиной звякнул колокольчик двери. Улица Жасминов оказалась крутой и узкой — лестница, а не улица. Белые стены домов сжимались с обеих сторон, ступени, стёртые тысячами ног, уводили вверх, туда, где на фоне темнеющего неба высился силуэт католического собора чужеродный, но уже прижившийся, как и многое в этой колониальной земле. Пахло жасмином — густо, приторно, почти до головокружения. Где-то журчала вода в невидимом фонтане. Женщина в тёмном платке прошла мимо, опустив глаза, скрылась в проёме двери, даже не скрипнувшей. Дом номер семнадцать стоял в конце улицы — приземистый, двухэтажный, с плоской крышей и глухими окнами, закрытыми деревянными ставнями. Сад перед домом давно не знал садовника: бугенвиллея разрослась так, что почти скрыла входную дверь, трава пробивалась между плитами дорожки, пальма у ворот накренилась, будто устала стоять. Анри толкнул калитку. Она поддалась с ржавым стоном. Во дворе было тихо — той особенной, густой тишиной, какая бывает в заброшенных местах. Он прошёл по дорожке к двери, поднялся на крыльцо. Дверь была заперта. Большой, старый замок — не под ключ с лилией, другой, грубее. Но рядом, справа от двери, виднелась ещё одна дверь, поменьше, почти незаметная, вросшая в стену так, будто её специально прятали. Спуск в подвал. Анри вынул ключ. Латунь блеснула в сумерках. Рука не дрожала — он отметил это с удивлением. Сердце билось ровно. Ключ вошёл в скважину мягко, без скрипа. Повернулся на пол-оборота. Замок щёлкнул, дверь подалась внутрь. Из темноты пахнуло холодом и сыростью — запахом земли, старого камня и ещё чего-то, едва уловимого, похожего на запах горелого миндаля. Анри помедлил, достал из кармана спичечный коробок, который всегда носил с собой (привычка, оставшаяся с войны, когда нужно было прикуривать в открытой кабине), зажёг спичку и шагнул внутрь. Ступени уходили вниз, в темноту. Спичка осветила каменные стены, покрытые каплями влаги, паутину в углах, низкий сводчатый потолок. Он спустился на десять ступеней, потом на пятнадцать — подвал оказался глубже, чем можно было ожидать. Спичка догорела, обожгла пальцы. Он зажёг вторую.Подвал был большим —гораздо больше, чем дом сверху. Целая анфилада помещений, уходящая куда-то под улицу, под соседние дома. Вдоль стен стояли стеллажи с книгами, бумагами, какими-то ящиками. Стол посередине, заваленный картами и свитками. Лампа с потухшим фитилём. И повсюду — карандашные пометки, схемы, рисунки. На стенах, на полу, даже на потолке. Анри подошёл к столу, поднёс спичку. На верхнем листе бумаги — карта Сахары, гораздо подробнее той, что лежала у него в кармане. Те же координаты, та же точка «Oculus Dei». Но здесь был прорисован маршрут — извилистая линия, помеченная датами. Последняя дата — 23 марта 1921 года. Три недели назад. И ниже, размашистым почерком: «Они следят. Они знают, что я близко. Сегодня видел человека в коричневом пальто у порта. Он смотрел на мой дом. Я должен уходить. Времени нет. Анри, если ты читаешь это — ключ откроет не только подвал. Он откроет Глаз. Найди меня. Или найди то, что я искал. Это важнее, чем я». Спичка погасла. Анри остался в полной темноте, с бешено колотящимся сердцем и холодом, который вдруг пробрал до костей — потому что дядя знал его имя. Знал, что он приедет. Сзади скрипнула дверь. Он резко обернулся, хватаясь за карман, где не было оружия. На фоне серого прямоугольника входа стоял силуэт — высокий, в пальто, плечи широкие. Не бойтесь, господин Дюваль, — голос был низкий, хрипловатый, с лёгким восточным акцентом. — Я друг. Точнее, я был другом вашего дяди. Меня зовут Тарек. И вам лучше выйти оттуда, пока нас обоих не убили. Анри сунул записку дяди в карман — туда же, где лежала записка от Элен, и медленно поднялся по ступеням. Наверху, в сумерках умирающего дня, стоял человек с обветренным лицом бедуина, в европейском костюме, но с традиционным кинжалом за поясом. Глаза — чёрные, глубокие, бездонные. За нами следят, — сказал Тарек. — Идите за мной. Только быстро. И не оглядывайтесь. Где-то вдалеке, на соседней улице, послышались шаги — тяжёлые, размеренные. Шаги человека, который не спешит, потому что знает, что добыча не уйдёт.

Глава 5. Имя пустыни

Тарек двигался быстро и бесшумно — удивительно бесшумно для человека его комплекции. Он скользил по узким улочкам верхнего города, нырял в проходные дворы, поднимался по лестницам, сбегал вниз, и Анри едва поспевал за ним, чувствуя, как влажная от пота рубашка прилипает к спине. Вечерний Алжир жил своей жизнью: где-то смеялись, где-то играла музыка, пахло жареным мясом и кальянным дымом, — но Тарек уводил его прочь от людей, в лабиринт тишины и теней. Они остановились только через полчаса, в крошечном внутреннем дворике, куда выходили глухие стены трёх домов. Посередине журчал фонтанчик, над ним нависал старый инжир, а небо, уже совсем тёмное, протыкали первые звёзды — крупные, яркие, незнакомые европейскому глазу. Здесь можно говорить, — сказал Тарек, опускаясь на каменную скамью у фонтана. — Это дом моей сестры. Она глухая. И глухонемая. А её муж — ночной сторож в порту. Никто не услышит. Анри сел напротив, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, но не сбивалось — спасибо врачам, всё-таки что-то они сделали правильно. Кто вы? — спросил он. — И кто за нами следит? Тарек помолчал, глядя на воду в фонтане. Потом достал из-за пояса кинжал, положил на скамью рядом с собой — не угрожая, а, скорее, как старую привычную вещь, которой место всегда под рукой. Я был проводником вашего дяди. Три экспедиции. Первая — двенадцать лет назад, последняя — три недели назад. Он спас мне жизнь, когда я был мальчишкой, а он — молодым офицером. Это долгая история, господин Дюваль, и я расскажу её, если захотите. Но сейчас важнее другое: ваш дядя жив. Анри замер.

— Как — жив? Мэтр Бартье написал...

— Мэтр Бартье написал то, что ему велели написать, — перебил Тарек. — Жак-Эмиль инсценировал свою смерть, чтобы выиграть время. Но времени почти не осталось. Люди, которые следят за его домом, — они не поверили. Они ищут его. И они знают, что вы приехали.

— Кто — они?

Тарек поднял голову и посмотрел Анри прямо в глаза.

— Вы слышали про «Братство Песочных Часов»?

Анри покачал головой. Название звучало как дешёвый роман в мягкой обложке.

— И неудивительно, — усмехнулся Тарек. — Они не афишируют себя. Но они существуют. Очень старые люди, очень богатые. Французы, англичане, немцы, турки — неважно. Они верят, что в сердце Сахары спрятано знание, которое даст власть над временем. Не в переносном смысле, господин Дюваль. В прямом. И ваш дядя нашёл то, что они искали веками.

— Око Бога, — прошептал Анри.

— Да. Только это не легенда. Это место. И у него есть хранители.

Тарек взял кинжал, провёл лезвием по камню скамьи — сухой звук, похожий на шипение змеи. Три недели назад мы вернулись из экспедиции. Жак-Эмиль был сам не свой. Он сказал, что больше не может рисковать моей жизнью и что дальше пойдёт один. Дал мне денег, попросил присматривать за домом и исчез. Через неделю поползли слухи, что он умер в пустыне. А потом пришли люди в европейских костюмах и с местными наёмниками. Они перевернули дом вверх дном, но не нашли того, что искали. Потому что главное он унёс с собой.

— Что — главное?

— Не знаю. Он никогда не показывал мне всего. Говорил: «Тарек, чем меньше ты знаешь, тем дольше живёшь». Но я знаю, куда он пошёл. И знаю, что ему нужен пилот.

Анри моргнул.

— Пилот?

— Там, куда он направляется, нет дорог. Только песок, скалы и ветер. Но с воздуха... С воздуха можно увидеть то, что не видно с земли. Он говорил о вас. Говорил: «У меня есть племянник, он летал на войне. Если я не вернусь, он найдёт меня». Он верил, что вы приедете. И вы приехали. В тишине дворика журчала вода. Анри смотрел на свои руки — руки пилота, которые уже год не касались штурвала. Они не дрожали. Они помнили небо.

— Где взять аэроплан? — спросил он.

Тарек улыбнулся впервые за вечер — скупо, уголками губ.— Я знаю человека. Вернее, знал. Бывший военный лётчик, как и вы. Списанный по ранению. Держит авиа мастерскую в Блиде, это в полусотне километров отсюда. Машина старая, «Фарман» или что-то вроде того, но на ходу. Если заплатить — даст.

Деньги у вас есть?

— Немного. Хватит.

— Тогда вылетаем завтра. Чем раньше, тем лучше. Люди в коричневых пальто не ждут. Анри встал. Тело гудело от усталости, но внутри разгорался огонь — тот самый, который он чувствовал когда-то, сидя в открытой кабине, глядя на убегающую вдаль линию горизонта. Он думал, что этот огонь погас навсегда. Ошибся.

— Где вы остановились? — спросил Тарек.

— «Отель д’Орьян».

— Плохое место. Портье доносит Бенару, а Бенар — людям из Братства. Не возвращайтесь туда. Вещи я заберу сам, скажите только, в каком номере.

— Номер семь. Чемодан под кроватью. Карта... карта у меня. Тарек кивнул. Тогда идите за мной. Переночуете здесь, у сестры. А на рассвете — в Блиду.

Ночь пахла жасмином, инжиром и тревогой. Анри лежал на жёстком тюфяке в маленькой комнате без окон, слушал, как за стеной тихо переговариваются Тарек и его сестра — женщина, которая не слышала ни слова, но всё понимала без звуков. Он думал о дяде, которого никогда не видел, но который знал его имя. О карте, которая привела его сюда. О человеке в коричневом пальто, который украл что-то у Элен. Об Элен, которая предупредила его о Бенаре. О Бенаре, который врал. О портье, который доносил. Нити сплетались в узел, и центр этого узла лежал где-то в сердце пустыни, под точкой, отмеченной на карте как «Око Бога». Он закрыл глаза и увидел небо. Бесконечное, синее, пронзённое солнцем. И аэроплан, который летит над песками туда, где нет дорог. Завтра. Завтра он снова поднимется в воздух.

Глава 6. Крылья, помнящие войну

Рассвет застал Анри на ногах. Он почти не спал — забылся тяжёлой дрёмой под утро, но едва первый луч солнца просочился сквозь щели в ставнях, как он уже был на ногах. Тело ныло после вчерашнего бегства по лестницам Алжира, во рту пересохло, но внутри звенела та особая, знакомая по военным годам струна — смесь тревоги и предвкушения. Так бывало всегда перед вылетом. Тарек ждал его во дворе. Он успел переодеться в более практичную одежду — широкие шаровары, сапоги из мягкой кожи, лёгкий бурнус поверх европейской рубашки. У ног его стоял потёртый кожаный саквояж и чемодан Анри, который он каким-то чудом забрал из отеля. Портье спал, — коротко пояснил Тарек, перехватив взгляд Анри. — Ключ от номера лежал на стойке. Ваш приятель Бенар, похоже, не ожидал, что кто-то посмеет войти среди ночи.

— Он мне не приятель, — сказал Анри.

— Вот и хорошо. Потому что он работает на людей, которые убили бы вас не задумываясь.

Они вышли через неприметную калитку в другой конец двора, миновали несколько проулков и оказались у старого гаража, где их ждал автомобиль — видавший виды «Рено» с откидным верхом и фарами, похожими на глаза удивлённой рыбы. За рулём сидел молодой араб с лицом, изрытым оспинами, и руками, чёрными от машинного масла.

— Это Карим, племянник, — сказал Тарек. — Довезёт до Блиды за три часа, если разъезды не подведут. Карим молча кивнул и завёл мотор. Автомобиль чихнул, кашлянул сизым дымом и, дребезжа всем корпусом, покатил по утренним улицам. Алжир просыпался. Открывались лавки, грузчики таскали корзины с рыбой, муэдзин с минарета выводил утреннюю молитву — и его голос, протяжный и чистый, плыл над белыми крышами, как благословение. Анри смотрел на город, который ещё вчера был чужим, а сегодня уже казался частью его судьбы, и думал о том, что война отучила его удивляться. Но здесь, в Африке, удивление возвращалось — острое, почти детское, от которого щиплет в носу и хочется вдохнуть поглубже. Город кончился внезапно — просто оборвался, уступив место холмам, покрытым виноградниками и оливковыми рощами. Дорога пошла в гору. Воздух стал суше, запахи — резче: тимьян, разогретая солнцем земля, эвкалипт. Карим вёл машину молча, иногда бросая короткие фразы по-арабски Тареку, который сидел рядом с ним. Анри на заднем сиденье трясся вместе с чемоданом и думал. Аэроплан. «Фарман» или что-то вроде того, сказал Тарек. Анри летал на «Фармане» в пятнадцатом, ещё до того, как пересел на «Ньюпор». Тяжёлая машина, неуклюжая, с толкающим винтом позади кабины. Но надёжная, как молоток. Если здешний механик держал её в порядке — долетит. А если нет... что ж, пустыня не хуже любого другого места для последнего полёта. От этой мысли он усмехнулся, и Тарек, обернувшись, вопросительно поднял бровь. Ничего, — сказал Анри. — Просто вспомнил, как пахнет касторовое масло в авиамоторе. Оно пахнет... свободой. Тарек ничего не ответил, но в его чёрных глазах что-то мелькнуло — понимание, смешанное с уважением.