Kitabı oxu: «Оракул. Тень прошлого»

ЧАСТЬ 1.

Пролог

 
Вальс теней зазвучал в тишине,
 

 
Прошлое дышит в затылок.
 

 
Я сгорела в ледяном огне,
 

 
Собирая себя из осколков и пыток.
 

Мне снился огонь. Я проснулась от того, что задыхалась.

Потолок. Простыня прилипла к телу, как вторая кожа. Воздух в комнате — густой и горячий, будто его вдохнули до меня сотни раз и не оставили ни глотка свежего. Сердце колотилось где-то у горла. Щёки мокрые. Я не плакала — это просто тело помнило то, что разум уже научился прятать. Всего лишь сон. Но огонь внутри не стихал. Он никогда не стихал.

Кирпичные стены медленно излучали жар. К утру комната превращалась в каменную жаровню. Я могла бы встать, открыть дверь, впустить воздух. Могла бы. Не встала. Назло себе. Это было единственное, что я ещё контролировала.

Бхарат. Город-шрам посреди каменных пустошей Кангахара. Здесь ветер пах пеплом даже в мирные дни, дети рождались с кашлем, а старики умирали молча, не жалуясь. Здесь я прожила семь лет. Я считала их не по календарю — по ударам кирки. Пятнадцать часов в подземном мраке. Угольная пыль въедалась в поры, оседала в лёгких, делала кожу серой и чужой. Но там, в темноте, я была невидима. Никто не искал меня в шахте. Никто не знал, что девушка с обожжёнными щёлочью волосами и руками в шрамах когда-то носила белые платья и смеялась над глупыми шутками отца.

Билл. Я думала о нём каждое утро. Каждое утро, семь лет.

Перед тем как натянуть лохмотья и повязать старый синий платок, я смотрела на полку шкафа. Там лежали вещи Аннет — сложенная белая блуза, гребень с отломанным зубцом, шёлковый платок, который она так и не надела. Я не прикасалась к ним. Не могла. Но и убрать не могла. Аннет умерла на этой самой кровати шесть лет назад. Я спала на ней каждую ночь. Это не было мазохизмом — это было единственным способом помнить.

Солнце поднялось из-за скал. Я вышла наружу и сразу почувствовала его — ветер, горячий и шершавый, как наждак. Он нёс песок, и песок скрипел на зубах. Я почти бежала к шахте. Маршрут лежал через Медовую площадь. Раньше здесь стоял храм Хаяри, теперь — груда оплавленных камней, бурых от запёкшейся крови. Я помнила тот день. Наши солдаты, ещё живые, ещё верящие во что-то, строились перед уходом на границу. А через несколько часов по этим плитам загрохотали сапоги Каменных. Они крушили всё — не с яростью, с методичностью мясника, разделывающего тушу. С того дня в городе затих детский смех, исчезли праздники, люди перестали смотреть друг другу в глаза.

Я спустилась в шахту. Кирка легла в ладонь — тяжёлая, надёжная, единственная вещь, которая никогда мне не врала. Удар. Искры. Крошево угля. И тишина. Та самая давящая, поглощающая тишина подземелья, в которой слышно только собственное дыхание и стук сердца. Здесь я была одна, и это одиночество было честнее любого общества. Люди в шахте не задерживались: одни сбегали, других уносила болезнь — чёрный кашель, от которого лёгкие превращались в угольную пыль, — третьих находили бездыханными в забоях. Никто не спрашивал почему: в Бхарате не принято задавать вопросы. Только я держалась. Пятый год.

Каждый удар отсчитывал день. Семь лет я считала ударами. Семь лет назад в этот самый час я держала его за руку, пока пальцы не стали холодными. Билл. Мой отец. Единственный, кто смеялся над моими глупыми шутками. После него смех ушёл из города, будто он унёс его с собой. В прошлом Билл был наёмником. Он никогда не рассказывал об этом Аннет и Шайлу — своим родным детям. Но мне рассказал. Когда мне исполнилось четырнадцать, он начал учить меня — не для того, чтобы я стала солдатом, а для того, чтобы я выжила. «Ты должна уметь защитить семью, если меня не станет», — говорил он. Я не справилась.

Каменные пришли, когда мне было восемнадцать. Мы стояли на пирсе. Билл купил новую лодку — старую посудину, которую он называл «Синицей», — и смеялся, глядя на неё. А потом к пирсу подошли двое в чёрных плащах. «Домой», — успел крикнуть Билл. Только одно слово. Аннет схватила меня за руку — её пальцы были ледяными. Весь город собрался смотреть, как солдаты вздёрнут на рее «неверных». В тот день повесили жрицу, двух советников, троих купцов. И Билла. Я держала сестру — она кричала, а я не кричала. Я просто стояла и считала. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть тел. Через год Аннет не стало. Она умерла на этой кровати — медленно, от болезни, которая началась как простуда, а закончилась кровавым кашлем и тишиной. Я хоронила её под кипарисом, рядом с пустой могилой Билла — его тело так и не отдали. В Кангахаре мёртвых сжигают, но если бы у меня не было этих могил, я бы не выжила. Они держали. Не давали сорваться.

Близилась годовщина. Я бросила кирку и полезла наверх. Надо было нарвать бархатцев.

Я сидела на земле между двумя насыпями: слева Аннет, справа Билл. Цветы легли на сухую пыль. «Я скучаю по вам», — голос прозвучал чужо, хрипло. Я прикоснулась пальцами к могиле сестры. «Мне всё кажется, будто ты рядом. Иногда, как дурочка, надеваю твои платья и стою перед зеркалом. Ты бы сказала, что платья мне не идут. И что пора заплести косы». Слёзы текли по щекам. Я вытерла их грубым рукавом, поднялась и пошла к таверне, не оборачиваясь. Нельзя оборачиваться.

В таверне пахло кислым пивом, потом и рыбой. Я села у стойки и заказала пойло — дешёвое, горькое, такое, от которого на утро раскалывается голова, но которое даёт несколько часов пустоты. Я сделала глоток. Сзади что-то грохнуло. Громила в углу опрокинул стол и вцепился в глотку тощему мужичонке. «Я тебе говорю, щенок! Даже атракская сучка Фаски была храбрее тебя! Где-то в наших краях вчера сдохла». Атрак. Я где-то уже слышала это название. Тело покрылось мурашками — не от страха, от предчувствия. Так бывает, когда реальность на секунду соприкасается с памятью, и ты ещё не знаешь, что именно вспомнила, но уже чувствуешь холод. Я отвернулась к стойке и заказала ещё. Хмель ударил в голову, мысли стали тяжёлыми и медленными.

Когда я пришла в семью Шетти, мне было двенадцать. Аннет — пятнадцать, она уже тогда была красивой: чёрные волосы, голубые глаза в рамке густых ресниц, тонкая фигура. Одежда с иголочки, каждая волосинка на месте. Она пыталась научить меня тому же. Я сопротивлялась: ненавидела платья, ненавидела порядок, ненавидела, когда мне говорили, как выглядеть. Шайл был мне под стать — в его комнате царил вечный хаос, он мечтал стать рыцарем и вечно возвращался домой в синяках. Какие рыцари в Кангахаре? Здесь были только солдаты, которых кидали из одного пекла в другое. Но вечерами мы собирались у камина: Билл рассказывал истории, Аннет плела косы, Шайл спорил с отцом, а я просто слушала. Эти вечера были единственным, что имело смысл.

Кто-то потрепал меня за плечо. Я обернулась. Шайл. Он тяжело плюхнулся на соседний стул, смахнул со лба каштановые кудри, поправил заляпанный воротник и щёлкнул пальцами, подзывая шинкаря. «Чего это ты не на работе, вечная трудяга?» Я не ответила, просто посмотрела на него. «Я сегодня была у наших». — «Я завтра схожу». Ложь. Я слышала её в его голосе так же ясно, как свист ветра в снастях. Он всегда врал, когда речь заходила о семье. До сих пор не мог смириться, искал отговорки, чтобы не ходить на могилы. Может, боялся, что это сломает его окончательно. Когда я хоронила Аннет, Шайл не пришёл.

«Я завтра уезжаю, — сказал он, отводя взгляд. — Попробую обосноваться на материке». — «Ты даже деньгами не обзавёлся. Решил вплавь пересечь Кибелево море?» — «Мои ребята нашли корабль. Отплываем в Читтагонг завтра на рассвете, а оттуда — в море. Так что это наша последняя встреча». Он помолчал. «Но я напишу тебе, когда встану на ноги. Может, и тебя заберу. Хотя… — горькая усмешка, — ты отсюда, кажется, никогда не уедешь». Я осушила кружку. Я не могла уехать. Здесь лежали мои мёртвые.

Дверь таверны распахнулась. Мальчишка лет шестнадцати ввалился внутрь — лицо искажено ужасом, изо рта течёт кровь. «Они пришли! Война…» Стрела с чёрным оперением торчала из его спины. Он рухнул лицом на пол и больше не двигался. Я смотрела на него и вспоминала: мне восемнадцать, мы с Биллом и Аннет на пирсе, новая лодка, двое в чёрных плащах. «Домой!» — одно слово. Шесть тел на рее. Через год Аннет не стало.

«Ирма! Надо выбираться!» — Шайл тряс меня за плечи. Я оглядела таверну. Выход забаррикадирован. Окно. Я подтянулась и выскользнула наружу. Шайл следом. Город вспыхивал, как сухая трава.

Улицы заполнили Каменные Солдаты. Тяжёлые латные доспехи, шлемы в виде медвежьих морд. Один из них стоял в двадцати футах от нас: его сапог лежал на спине старика, которого он только что зарубил, кровь ещё текла по сточной канаве. Он вытер меч и заметил нас. «Какая милашка», — прохрипел солдат, снимая шлем, и ухмылка расползлась по его лицу. «Отличный трофей». Он шагнул вперёд. Моя рука скользнула в карман. Нож — подарок Билла на шестнадцатилетие. «Ты должна уметь защитить их». Я не справилась тогда. Но сейчас — сейчас я могла.

Солдат занёс меч. Я выхватила нож и метнула. Лезвие вошло в глаз — не в тот, в который я целилась, но исход был тем же. Он рухнул на колени, схватившись за лицо. Кровь хлынула между пальцев, заливая нагрудник. Пытался кричать — из горла вырывалось только бульканье. Завалился на бок. Затих. Я смотрела на него и ждала. Ужаса не было. Раскаяния не было. Только облегчение. Я ждала этого пять лет — с того дня, как поняла, что Аннет тоже не вернуть. Один. Руки тряслись. Я сжала кулаки, но дрожь не уходила.

«Ирма! Бежим!» — Шайл дёрнул меня за руку, рядом просвистела стрела. Я рванула к мёртвому солдату и вырвала нож из его глазницы — тёплая кровь брызнула на пальцы. Затем обратно к брату. «Прости, я чуть в штаны не наложил!» — выкрикнул он. «Обойдётся!» — бросила я, петляя между горящими развалинами. «Откуда ты научилась так метать ножи?» — «Папа учил». Эти слова обожгли горло. Я не произносила их вслух семь лет.

Мы мчались в сторону лачуги Шайла. Позади полыхал целый квартал. Ввалившись внутрь, я перевела дух, пока брат метался по комнатам, сгребая в мешок всё, что могло пригодиться. Я подошла к окну. Огонь перекинулся на соседнюю улицу, и тогда я увидела его. Алая мантия. Капюшон. Костлявая рука сжимала поводок. Рядом — огромная гончая, чёрная, с горящими глазами. Я уже видела его — давным-давно, в глубоком детстве, в ту ночь, когда мой настоящий дом рухнул в одночасье. «Быстро! Помоги!» Мы забаррикадировали дверь, но пёс уже рвал дерево когтями. Рванули к лестнице на чердак, выскочили на крышу и понеслись, перепрыгивая с одной на другую. Шайл действовал за нас обоих — он знал город как свои пять пальцев. Я оборачивалась: погони не было видно, но собачий вой не стихал.

Мы спустились в глухие трущобы. Здесь пока царила неестественная тишина. Шайл подбежал к покосившемуся дому с кривым осьминогом на двери, постучал. «Пароль?» — низкий голос из-за двери. «Трёхглавый Тритон». Замок щёлкнул. Мы ввалились внутрь. Воняло плесенью, табаком и мужским потом. Внутри ждали его подельники. Коренастый хильдин со шрамом на глазу зло уставился на меня: «Девчонка с нами не плывёт». — «Ещё как плывёт», — огрызнулся Шайл. Я молча прошла на кухню и осушила кувшин с водой. Вода была тёплой и пахла ржавчиной.

Хотелось побыть одной, но шаги приблизились. Дин Браун — бледный, тихий, всегда тянулся к нам с Аннет, а не к хулигану Шайлу. Когда-то мы дружили. «Как ты?» — спросил он. «Не очень». — «Не переживай, ты поедешь с нами. Шайл уговорит Кали». Я не могла смотреть на него без боли. Глупо, но я винила его в смерти Аннет. Они всего лишь вместе гуляли в тот день, когда она слегла. Он не заражал её. Он ведь живой. А она нет. «Я вообще не хочу уезжать», — сказала я. «Но почему?» И тут во мне что-то сорвалось. «Потому что здесь вся моя жизнь. Здесь моя семья». — «Мёртвые тебе не помогут», — тихо сказал он. Я знала. Но принять не могла.

Подошли Шайл и остальные. «Отправляемся в Читтагонг, — объявил брат. — Оттуда мы с парнями двигаем в Килберн». — «А что прикажешь делать мне?» — «Мы купим тебе дом в Читтагонге». — «Не нужен мне дом! — голос сорвался. — Я не хочу ещё один дом, который разнесут ублюдки! Почему я не могу поехать с вами?» — «Потому что судно мужское, — грубо встрял Кали. — Женщинам на борту не место». — «Тогда к чёрту вас. К чёрту тебя, Шетти!» Шайл схватил меня за плечо и стиснул в объятиях. «Если бы у нас было время, я бы нашёл другой корабль», — прошептал он. Я выхватила у него сумку с едой, оттолкнула и пошла к двери. На пороге обернулась: «Я найду того, кто всё это сделал. И убью. Даже если это будет стоить мне жизни». Шайл что-то крикнул вслед. Я уже не слышала.

Река. Лодка. Четверо суток без воды, под палящим солнцем. Когда я сошла на берег в Читтагонге, город оглушил меня шумом и запахами — специи, жареные лепёшки, копчёная рыба, дым из пекарен. Женщины в пёстрых сари смеялись у прилавков, мужчины катили телеги, где-то звенел детский смех. Я стояла посреди этого всего — чужая, оборванная, с ножом в кармане и пеплом на губах. Шайла среди спасшихся не было. Я бродила по набережной, спрашивала у всех подряд. Его имени не оказалось ни среди живых, ни в списках погибших. Я сказала себе, что он жив, и велела себе в это верить. Потому что если нет — я не знала, куда деть эту боль. Но ждать я больше не могла.

Через несколько дней я нашла Кали. Он сидел на ящиках у склада, курил вонючую трубку и чистил нож. Заметил меня слишком поздно. «Ты», — сказала я. Он напрягся. «Чего надо?» Я прижала его к стене и вытащила нож — тот самый, ещё хранивший кровь первого убитого солдата. «Ты торговал с ними. Ты знаешь, кто напал на Бхарат. Говори». Он побледнел. «Таверна "Синий якорь", — выдавил он. — Там иногда ночуют их люди. Спрашивай Финна. Скажешь, что от меня». Я убрала нож и ушла, не оглядываясь.

В кармане лежало имя. В голове — точка на карте. Где-то далеко, за морем, сидел тот, кого называли Каменным Королём. Тот, кто разрушил мой дом. Дважды. Я найду его. Я посмотрю ему в глаза. И если останусь жива — никто из них больше не будет спать спокойно.

Глава 1

Дни в Читтагонге текли как вода — мутная, медленная, без вкуса. Я работала в пекарне у вдовы с набережной: мыла полы, таскала мешки с мукой, спала в подсобке на куче мешковины. Хозяйка не задавала вопросов — в портовом городе беженок не жалеют, их просто используют, пока те могут стоять на ногах. Меня это устраивало.

Каждый вечер я выходила к причалу и всматривалась в лица прибывших. Шайла среди них не было. Я повторяла себе, что он жив, — и почти верила. Но с каждым днём вера требовала всё больше усилий, а сил оставалось всё меньше. Тогда я перестала ждать и начала действовать. Кали сказал правду — «Синий якорь» существовал.

Таверна внутри постоялого двора «У Эрио» брала за вход четыре серебряника — почти всё, что я успела заработать. Но если внутри сидят люди Каменного Короля, оно того стоило. Внутри оказалось неожиданно дорого для портового города: стеклянные стеллажи с выдержанным алкоголем, резные панели, тишина. Посетителей — двое, и те не подняли головы, когда я вошла. Нож Билла привычно оттягивал карман.

Я заказала стакан виски, сделала глоток — ровно столько, чтобы на языке остался вкус, — и отставила. Если наёмники будут думать, что я пьяна, это сыграет мне на руку. Остальное время я просто сидела и ждала, разглядывая вывески и стеллажи. Когда в таверну ввалились трое, я сразу поняла: они. Слишком светлая кожа, молочная, с нездешним отливом — не как у меня, откуда-то из других краёв. Добротное оружие, не прячут, выкладывают на стол, хвастаются клинками. Пьяницами они не выглядели — скорее уставшими после долгого дела.

Я поднялась и, чуть пошатываясь — пусть видят то, что хотят видеть, — направилась к их столу.

— Доброй ночи, господа.

Они удивлённо уставились на меня. Один молча подвинулся, уступая место. Я кивнула мальчишке-чашнику и заказала графин за свой счёт — почти все оставшиеся деньги. Но когда графин опустел наполовину, они стали мягче.

— Вы откуда? Мы с вами похожи, я тоже не местная.

— Из Баярса, — ответил мужчина напротив. В его руке сверкнул кинжал с изумрудной вставкой. Я заставила себя расслабить плечи.

— А я из Дурно. Почти соседи.

Никакого Дурно не существует, но кто из подвыпивших наёмников станет вспоминать географию? Тот, что напротив, первым растянул губы в ухмылке, за ним неуверенно улыбнулись остальные. Легенда сработала.

— Скучаешь по дому, красотка? — пробормотал рыжеватый, тот, что сидел справа. — Моя мать сейчас ох как горюет... А мы тут что? Деньги заработать пытаемся.

— Заткнись, Тобер, — фыркнул третий, самый высокий. — Давай всё ей про себя расскажи.

Тобер нахмурился. Я напряглась — если сейчас вспыхнет драка, мне не увернуться.

— А ты тут что делаешь? — рыжеватый перевёл разговор на меня. — Как тебя звать?

— Ирма.

— И что ты, Ирма, сидишь с нами? Где твоя семья?

— Все мертвы, — отрезала я. — А я доживаю остатки жизни здесь.

Повисла короткая тишина. Высокий отвёл взгляд первым.

Мы проговорили ещё немного. Я рассказала о Бхарате и о нападении Каменных солдат — без лишних подробностей, ровно столько, чтобы выглядеть беженкой, которая ищет сочувствия. Они подтвердили мои догадки: наёмники, такое оружие не носят честные люди. Пока мы беседовали, я мысленно пересчитала все клинки: три на поясах, два на столе.

Тобер выболтал лишнее. Их последним заказом была девушка — изменница короны, она сражалась против их короля и собирала сторонников где-то в окрестностях Бхарата. Её убили чуть больше недели назад. Я сразу вспомнила пьяного громилу в бхаратской таверне — вот, значит, о ком он кричал.

Главный из троицы, тот, что сидел напротив, вытащил из кармана серебряный кулон — раскрытый глаз, заточенный в треугольник, на месте зрачка сверкал изумруд. Я, видимо, слишком пристально на него смотрела, потому что он усмехнулся и протянул кулон через стол.

— Всё равно за него не выручишь много.

— Её звали Дженна Фаски, дочь атракского лорда, — мрачно добавил Тобер, уставившись в стакан. — Она была красивой. Пятерых наших положила, прежде чем её взяли.

— Не сходи с ума, — резко оборвал его высокий. — Та ещё сволочь была. Красивая или нет — какая разница.

Я молча сжала кулон в ладони. Дженна Фаски — та самая «атракская сучка». Женщина, которая поклялась мстить за убитую семью и довела свою клятву до конца. Или почти до конца. Меня не смутило, что наёмники называли её изменницей: если она воевала против их короля, мы были на одной стороне.

Высокий тем временем начал меня разглядывать — сначала украдкой, потом всё откровеннее. Я потратила последние медяки на ещё один графин, поставила его на стол, быстро попрощалась и выскользнула наружу. Кулон остался в кулаке — никто не потребовал его обратно.

На улице пахло солью и гнилыми водорослями. Я разжала пальцы и посмотрела на серебряный глаз. Шайл бы сказал, что я идиотка, раз сижу с тремя вооружёнными наёмниками. Но Шайла здесь не было. Был только я, нож Билла в кармане и серебряный глаз на ладони. И след, который вёл дальше.

В общей комнате для беженок, где спали ещё пять женщин, я долго вертела кулон в пальцах. Изумруд мерцал в свете свечи. Нож Билла лежал под подушкой — я нащупала его кончиками пальцев, прежде чем задуть огонь. Дженна Фаски. Пятерых убила, прежде чем её взяли. Она сражалась. Мстила за брата. Дошла дальше, чем я. И всё равно умерла. Я спрятала кулон под рубаху, металл холодил кожу. Мысли не утихали: кто она была на самом деле? Почему я держу в руках вещь, снятую с мёртвого тела? И главное — её смерть что-то меняет для меня или нет? Ответа не было. Я пролежала без сна, пока за окном не посветлело.

Утром я отправилась к пирсу. Нужно было узнать больше — и я знала, с кого начать. Питт Шармо, сын рыбака, уплыл с отцом в Читтагонг ещё до казни Билла. Мы сидели за одной партой в Нан-Дели — сколько же лет прошло с тех пор, восемь? девять? — и с тех пор не виделись ни разу. Но если кто-то в порту и слышал о Дженне Фаски, то человек, который днями чинит сети и слушает разговоры моряков.

Я нашла его у дальнего причала. Он сидел на перевёрнутых ящиках и чинил порванную сеть — широкоплечий, с выгоревшими на солнце волосами, каких не бывает у местных. Спина прямая, пальцы двигаются машинально, а взгляд устремлён в море. Я не видела его почти девять лет, но эту манеру — смотреть не на работу, а куда-то вдаль — узнала сразу. Питт всегда был где-то не здесь.

Я подошла ближе. Он поднял голову, и на мгновение его лицо напряглось — он не ожидал меня увидеть, потом прищурился, как будто не верил глазам.

— Ирма? Ты здесь?

— А где мне ещё быть.

— Я думал… после Бхарата…

— Не продолжай.

Он кивнул и отложил сеть. Я села рядом. Молчали, глядя на воду. Уголки его глаз прорезали морщины, которых не было раньше, а на тыльной стороне ладони белел старый шрам — я помнила его ещё со школы, он тогда подрался с сыном портового смотрителя. Когда-то мы дружили — настолько, насколько вообще можно дружить в шестнадцать лет. Теперь между нами лежали годы и мёртвые.

— Питт, — сказала я, не поворачивая головы, — ты слышал что-нибудь о Дженне Фаски?

Он нахмурился.

— Откуда ты знаешь это имя?

— Слышала в таверне. Говори, что знаешь.

Питт понизил голос и заговорил не сразу — подбирал слова, как человек, который не хочет сболтнуть лишнего, но и отказать старой знакомой не может.

— Она из Атрака. Её брата казнили Каменные — публично, в назидание. Она собрала отряд, перерезала несколько их постов к югу от Бхарата, месяца два назад. Говорят, сам Каменный Король назначил за неё награду.

— И получил.

— Да. Наёмники выследили её где-то в предгорьях. Пятерых положила, прежде чем её взяли.

Он замолчал. Я ждала.

— Я слышал разговор двух наёмников, они проходили здесь неделю назад. Говорили, она была… — Питт запнулся. — Бесстрашной. И безжалостной. Не щадила никого, кто носил цвета Каменных.

— И мёртвой, — добавила я.

— Да. Мёртвой.

Кулон давил на грудь. Я чувствовала его даже сквозь ткань рубахи.

— Мне пора.

— Ирма. — Питт посмотрел на меня в упор. — А где Шайл? И Аннет?

Я поджала губы и помотала головой. Он понял. Отвёл взгляд первым, уставился на свои сети, и я ушла, не оборачиваясь.

Глава 2

Мне отчаянно захотелось смыть с себя этот день. Притащившись на пустынный берег, я убедилась, что вокруг ни души, быстро разделась и вошла в воду. Ранним утром море было прохладным. Я нырнула с головой — соль щипала глаза, вода ворвалась в нос и горло. Вынырнула, откашлялась и ещё долго вытирала лицо мокрой рубахой на берегу. Зрение прояснилось — и я замерла.

Несколько дней в порту не было новых кораблей, но сейчас у самого дальнего причала стояло крошечное торговое судно, только что бросившее якорь. Я будто нутром почувствовала: нужно бежать. Впопыхах натянула одежду и даже забыла обуться. Горячая мостовая обжигала стопы, но я не останавливалась. Когда уже была рядом с белым храмом, увидела, как с корабля опускается трап. Я прибавила ходу — сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу.

И в тот миг случилось чудо. Настоящее, невымышленное. По трапу, неторопливо спускаясь, шли Дикий, Браун и Шетти. Слёзы хлынули сами, обжигая щёки. Я сделала последний, отчаянный рывок и оказалась прямо перед ними.

— Шайл! — я завизжала.

Брат заметил меня, ринулся вперёд. Я подскочила и прыгнула на него, обнимая руками и ногами. Мы оба плакали. Я чувствовала, как его тело трясётся в такт моему, слышала, как тяжело он дышит. — Ты жива. — Я не могла даже ответить, только плакала и старалась обнять его как можно сильнее. — Ты жива, — вторил он и добавил, пряча лицо у меня на плече: — Я думал, мне придётся тебя хоронить. Я думал... я не пережил бы этого.

Я успокоилась через пару минут ровно настолько, чтобы слезть с него, но не переставать обнимать. К нам подошёл Дин, обнял нас обоих. — Мы думали, ты умерла, — сказал он. Ещё через минуту подошёл Дикий, поприветствовал меня кивком. Я перестала плакать, сводный братец вытер мне слёзы, а потом мы уселись на берегу. Я рассказала им, как добралась из Бхарата, как устроилась работать в пекарню. А они мне — как потеряли почти всех людей, когда солдаты Каменного Короля ворвались в их убежище. Спаслись только они трое — те, кто успел выскочить в окно второго этажа. На эвакуацию они не успели, отдали кучу денег торговцам, чтобы в последний момент забраться на их судно. У меня разрывалось сердце. Сколько ещё в моей голове поместится погибших? Я была благодарна, что не знала имён всех тех ребят.

— Теперь наш план меняется, — сказал Шайл. — Мы вчетвером валим отсюда куда подальше. Часть денег у нас осталась.

— И куда мы отправимся?

— Да куда угодно, Ирси.

Он редко звал меня так — только в те моменты, когда сам уже не верил своим словам и отчаянно пытался убедить в них меня. Я, пожалуй, поверила бы этому напору, если бы не его глаза: в них читалась такая усталая боль, что всякая ложь меркла перед ней. Его улыбка потухла. Что-то внутри надломилось безвозвратно.

— Можно на Солнечные Острова, — оживлённо предложил Дин. — Или к Новым Землям. А ещё...

— А можно просто помолчать, Дин, — резко оборвал его Дикий.

Браун моментально смолк. Дикий отвернулся, уставившись на воду. Шайл в ответ на мой вопросительный взгляд лишь бессмысленно пожал плечами.

Вечером я вышла на набережную — нужно было зайти в пекарню и предупредить хозяйку о скором отъезде. Пока мой брат и его друзья разбрелись по комнатам постоялого двора, я отправилась прощаться. Хозяйка пекарни вздохнула, пожелала удачи, и я на прощанье купила у неё сдобных булок. Шла по пустынной набережной, жевала булку, мысленно прощаясь с огнями у причала, с запахом смолы и тины. Отъезд не казался чем-то значительным — я не успела пустить здесь корни, а значит, и душа не будет ныть по-настоящему.

Меня не было чуть больше часа, и я была уверена, что застану всех спящими. Поэтому знакомая тёмная фигура у лавки с тканями заставила меня вздрогнуть. Дикий стоял, прислонившись к прилавку. Я сделала глубокий вдох и направилась к нему.

— Что ты делаешь?

— А ты? — он повернулся ко мне.

— Я шла к себе.

Дикий молча принял от продавца небольшой предмет в бумажной обёртке, пару секунд вертел его в руке, словно взвешивая, и вдруг решительно сунул мне в руки. Я замерла от неожиданности. — Держи, — буркнул он так, будто делал одолжение самому себе. — Считай, подарок. За то, что живая. — Я опешила от его слов. Мы молча поднялись в комнаты третьего этажа, которые брат оплатил для нас всех. Я, не глядя ни на кого, юркнула в каморку с жестяным тазом, служившую ванной, и дрожащими пальцами развернула свёрток. В грубой бумаге лежало нежно-голубое платье из тончайшего шёлка — на таких хрупких бретелях, что, казалось, они порвутся от одного взгляда. Я даже вылила на себя ведро воды, смывая пыль, прежде чем надеть его.

Я давно забыла, что я женщина. Но шёлк — холодный и необычайно мягкий — прикоснувшись к коже, напомнил мне об этом с такой болезненной остротой, что в глазах потемнело. Платье легло идеально: подчеркнув то, что нужно, и милосердно скрыв следы худобы и лишений.

Я вышла. Дикий сидел на подоконнике, его тёмный, неотрывный взгляд встретил меня у самой двери. Я замерла, потом неслышно кивнула — «спасибо». Это был самый искренний жест благодарности за многие месяцы. В ответ он резко сорвался с места, швырнул окурок в ночь за окном и, не сказав ни слова, выскочил в коридор. В его уходе было то же самое отчаяние, что гнало меня когда-то прочь. Бегство от самого себя. Моё сердце ёкнуло.

Я бросилась следом. Пустой коридор поглотил звук его шагов, но в самом его конце, у поворота, мелькнула тень. Я свернула направо и остановилась перед единственной закрытой дверью — той комнатой, что он, должно быть, выбрал для себя. Сделав глубокий вдох, я вошла. Комната была крошечной и безликой: одно спальное место, шкафчик, окно. Дикий стоял спиной ко мне, его плечи были напряжены. Услышав скрип двери, он резко обернулся — в его глазах стояло что-то, чего я не видела раньше. Отчаяние. Борьба. Он шагнул ко мне. Дверь за моей спиной захлопнулась — порыв ветра или сквозняк.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, уже не понимая, спрашиваю ли я его или саму себя.

Он не ответил. Вместо слов его ладони — шершавые и горячие — легли на мои обнажённые плечи. Пауза, растянувшаяся на удар сердца. Потом его пальцы скользнули к подбородку, приподняли его, и его губы нашли мои. Это был не вопрос — утверждение. Поцелуй, в котором смешались горечь и жажда. Я закрыла глаза, вжавшись в темноту, и постаралась изгнать из себя всю накопившуюся боль. Может, этот огонь, что исходил от него, сможет её выжечь? Я позволила себе ответить. Его поцелуй стал глубже, отчаяннее. Пальцы скользнули по бретелькам платья — но не сдёрнули их, просто замерли, сжимая ткань, будто он боролся с собой.

А потом он отстранился. Резко, как от удара током. Отвернулся к окну, вцепившись в подоконник обеими руками. Я слышала его сбитое дыхание. — Не могу, — выдохнул он. — Прости. Не могу. — Я стояла, не двигаясь. Платье всё ещё холодило плечи.

— Почему? — спросила я тихо.

Он долго молчал. Потом голос, глухой и надтреснутый, прозвучал из темноты: — У меня была жена. — Никто не знал. Он не говорил никому — ни Шайлу, ни Дину, ни остальным. Не хотел, чтобы жалели. Не хотел, чтобы видели трещину. — Её звали Элира. Она умерла три года назад. Тиф. — Он говорил отрывисто, будто каждое слово давалось с кровью. — Я не смог её спасти. Я вообще мало что смог. И с тех пор... — Я ждала. — С тех пор я не прикасался ни к одной женщине. Думал, что и не смогу. А тут... ты.

Он обернулся. Его глаза в лунном свете были не чёрными, а тёмно-карими, почти человеческими. В них стояла такая мука, что у меня перехватило дыхание. — Ты напомнила мне, — сказал он. — Не лицом. Не телом. А вот этим. — Он коснулся пальцами своей груди. — Тем, как ты выживаешь. Как держишься. Как смотришь. Элира тоже так смотрела — будто ей нечего терять.

Я молчала. Мне нечего было сказать. Я не знала его жены, не знала, какой она была, и не могла сравнивать. Но я понимала: он только что обнажил передо мной то, чего не показывал никому. — Я не могу, — повторил он тише. — Не сейчас. Может, никогда. Не потому, что ты недостаточно... — он осёкся. — Просто я всё ещё люблю её. И пока это так, я не имею права.

Я подошла ближе — не вплотную, на шаг. Остановилась. — Я не просила тебя разлюбить её, Каэль. — Его имя сорвалось с губ впервые, и он вздрогнул, услышав его. — Я вообще ничего не просила, — добавила я. — Кроме поцелуя. И ты его дал. Этого достаточно.

Он смотрел на меня долго. Потом уголок его губ дрогнул — не улыбка, тень улыбки. — Ты странная, Ирма Соррети. — Знаю.

Я развернулась и вышла. В коридоре прислонилась спиной к стене и выдохнула. Сердце колотилось, но на душе было странно спокойно — ни обиды, ни стыда, только благодарность за правду. Я вернулась в общую комнату, сняла шёлк и аккуратно сложила его на краю кровати. Нож Билла лежал под подушкой. Я нащупала его кончиками пальцев.

«Однажды, — подумала я, засыпая, — я буду смотреть на кровь тех, кого ненавижу. И это будет не моя боль».

Я вспомнила того солдата в Бхарате. Нож в глазу. Трясущиеся руки. Счёт — один. А теперь у меня был ещё один счёт — не мести, а благодарности. За имя. За поцелуй. За правду. И я не знала пока, какой из них окажется важнее.

Глава 3

С той ночи, когда я стояла перед Каэлем в шёлковом платье, а он рассказал мне о жене, между нами воцарилось тяжёлое, звонкое молчание. Мы не ссорились — просто перестали находить слова. Шайл и Дин ничего не заметили: их друг и в лучшие дни не был болтуном, а я вполне неплохо держалась.

Несколько дней мы просидели в душной комнате постоялого двора, ломая голову над маршрутом. Денег у ребят, как выяснилось, было куда больше, чем я могла представить, — не богатство, но достаточный запас, чтобы не ютиться в трюме. Так родился план: купить небольшую посудину, своим ходом добраться до ближайшей союзной державы, а там видно будет. Брат быстро нашёл подходящее судно и сторговался. Отплытие назначили через два дня.

Всё это время я не могла оторвать глаз от платья. Нежно-голубой шёлк теперь оттенялся простым медным кулоном на цепочке — подарком от наёмников, который идеально лёг в ложбинку между ключиц. В день сделки я надела именно этот наряд, заплетя волосы в тугую, практичную косу. Шайл, вечно чем-то озабоченный, подгонял меня, пока мы не ступили на скрипучие доски пирса.

Наш корабль ждал нас. Вернее, посудина — старая, обшарпанная, с потёртой краской на бортах, но, как заверял продавец, крепкая. Дикий обошёл её кругом, хлопнул ладонью по корпусу и коротко бросил:

— Назовём её «Соль».

Он принял штурвал, и уже через час берег начал медленно отодвигаться, превращаясь в тонкую коричневую полоску. Курс лежал к независимой державе Суратан — туда, где не было ни Каменных, ни их союзников.

К вечеру, когда солнце растеклось по горизонту кроваво-золотым мёдом, я устроилась у борта. Рядом присел Шайл. На корме, у штурвала, стояли Каэль и Дин, но я смотрела не на них — не могла наглядеться на брата. Ветер трепал его тёмные волосы, в позе читалась непривычная, гордая ответственность. Краем глаза я всё же ловила другой силуэт — высокий, собранный, отстранённый. Между нами проскочила искра, яркая и ослепительная, но, кажется, потухла так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя лишь пепел недосказанности и этот тягостный морской воздух, пахнущий солью, смолой и свободой.

— Помнишь, как отец чинил свою развалюху, которую называл «Синицей»? — спросил брат.

— Он тогда всё время ворчал, что ты ему не помогаешь.

— Ага. Потому что вы с Аннет крутились вокруг него. Вот и ворчал.

— Я тогда просто хотела быть с вами ближе.

Шайл тяжело вздохнул. У меня тоже в груди всё сжалось.

— Прости. Постоянно подвожу тебя. Мы должны жить, — проговорил он, глядя в небо. — Но как это возможно, когда всё вокруг рушится?

— Мы есть друг у друга, — сказала я, но слова прозвучали неубедительно даже в моих ушах — простая констатация факта против целого мира хаоса.

Шайл повернулся ко мне, и в его глазах, обычно таких насмешливых, светилась редкая нежность.

— Я рад, что ты пришла в нашу семью, Ирма. Ты для меня родная.

— Ты моя семья, Шайл. Я люблю тебя.

— Как думаешь, — он на секунду прикрыл глаза, — у нас ещё будет дом? Ведь король Стоунгарда всё никак не остановится, ему, видимо, нужны все земли, которые вообще существуют.

— Ты же знаешь, брат, ему не нужны земли. Он ищет магические следы.

— Знаю. Но всё никак не понимаю, зачем ему магия. Если с её помощью он хочет завоевать мир, он и так неплохо справляется. Не вижу смысла.

— Я пока тоже не вижу.

На этом слова иссякли. Ветер свистел в снастях всё громче, но сквозь его вой я всё ещё различала низкие голоса Каэля и Дина у штурвала. Боковым зрением я заметила, как взгляд брата мечется от них ко мне и обратно — он что-то взвешивал.

— Что у вас с Диким?

Вопрос ударил как пощёчина. Я вздрогнула, будто меня поймали на лжи, горло пересохло, и я сглотнула с таким усилием, словно передо мной стоял вовсе не брат, а отец.

— Он подарил мне платье, — выпалила я первое, что пришло в голову.

Его взгляд стал твёрже, проницательнее.

— Я вижу, что между вами что-то было, Ирма. Я всё замечаю. Что между вами?

Вопрос повис в воздухе, острый и неумолимый. Я снова сглотнула, чувствуя, как жар стучит в висках. Минуту длилось мучительное молчание, пока я боролась сама с собой, — и проиграла.

— Он поцеловал меня. И я ответила.

Этого было достаточно. Лицо Шайла исказилось чем-то диким и первобытным — яростью преданного защитника. Он сорвался с места. Я вскрикнула, но было поздно: брат уже стоял рядом с Каэлем.

— Ты урод! — рык Шайла заглушил ветер.

Раздался звук глухого удара, и два тела рухнули на палубу. Каэль, застигнутый врасплох, не успел принять стойку. Шайл, вцепившись в него, занёс кулак для второго удара.

— Шайл, нет! — закричала я, бросаясь к ним.

Дин пытался оттащить брата, хватая его за плечи.

— Только подойди к ней ещё раз, усёк? — ревел Шайл. — Ты к ней даже близко не подойдёшь больше!

Драка была короткой. Каэль одним мощным движением скинул с себя Шайла и, прежде чем тот успел подняться, нанёс чёткий удар в челюсть. Раздался неприятный костяной щелчок. Брат осел на палубу — больше от шока, чем от боли. В воздухе повисла тяжёлая, давящая тишина, нарушаемая только свистом ветра и тяжёлым дыханием мужчин.

— Ты в порядке? — тихо спросила я у брата и получила в ответ быстрый кивок.

Через несколько минут всё стихло. Дин, побледневший, помог Шайлу подняться и, поддерживая его под локоть, повёл в каюту.

Каэль остался у штурвала. Он стоял ко мне спиной, плечи напряжены под тонкой тканью рубашки, сильные руки с белыми костяшками на сжатых кулаках впились в дерево руля. Закат пылал позади него, ветер яростно трепал чёрные косы, но сам он не двигался — казалось, целиком ушёл в себя, в какую-то внутреннюю борьбу, исход которой был ему самому неясен. Он избегал моих глаз, но я ловила на себе его быстрый, острый взгляд, полный немого вопроса и такого же немого упрёка самому себе. Я смотрела на него, затаив дыхание, ожидая — но чего я ждала? Слова? Взгляда? Чтобы извинился за ту ночь? Я хотела какого-то знака, что мост между нами ещё не рухнул окончательно. Но он не обернулся, не сделал ни единого движения в мою сторону.

Солнце полностью утонуло в море, сменившись холодным сиянием звёзд и тонким серпом луны. Наконец Дикий пошевелился. Не обернувшись, он глухо бросил мне:

— Иди спать.

Голос был хриплым, усталым.

— А ты? — сорвалось у меня.

— Кто-то должен вести корабль. И караулить, — добавил он так тихо, что слова едва долетели.

Я молчала. Вдруг он, всё ещё глядя в темноту, спросил:

— Шайл часто тебя подводил?

Вопрос был неожиданным.

— Он пытался, — ответила я честно, вспоминая детство. — Всегда пытался быть тем, кем должен.

Каэль медленно кивнул, будто что-то подтверждая для себя.

— Я знаю этот вид. Вид человека, который боится не за себя, а за другого. Это делает его опасным. И глупым.

В его словах была только усталая констатация факта, будто он и сам когда-то прошёл через это.

— Он извинится, — пробормотала я, больше надеясь, чем веря.

— Не надо, — резко оборвал Каэль и наконец-то повернул голову. — Извинения ничего не меняют. Меняют только поступки. Скажи ему, чтобы в следующий раз бил точнее или вовсе не лез.

Он снова отвернулся к морю, поставив точку в разговоре. Но в этой короткой беседе что-то сдвинулось — гнев уступил место тяжёлому, общему пониманию: мы все здесь раненые звери, и наши личные драмы ничтожны перед лицом бескрайнего, равнодушного моря. Я уже собиралась уходить, когда его голос остановил меня, на этот раз совсем тихий:

— Платье на тебе сидело хорошо.

И прежде чем я успела что-то ответить, он сделал шаг вперёд, в полосу лунного света, и замер, вглядываясь в горизонт. Его поза изменилась, стала собранной, как у охотничьей собаки, уловившей неясный запах дичи.

— Что там? — спросила я.

Он не ответил — просто долго и пристально смотрел в одну точку во тьме, где сливались воедино море и ночное небо.

— Каэль, — вдруг решилась я, — между нами всё кончено?

Я уже знала ответ, просто хотела получить от него хоть какое-то объяснение.

— Да, — сухо ответил он. — Всё так. Но дело не в тебе.

— И в чём же дело?

— Во мне. Я не могу быть с тобой, когда все мои мысли занимает другая женщина.

Я знала, о ком он говорил. Элира. И от этого было только больнее. Всё кончилось, не успев начаться.

«Соль» уже пятый день резала серые волны, унося нас прочь от старой жизни. Мы почти перестали разговаривать — общались лишь кивками и короткими фразами, напряжение витало в воздухе. И вот на пятые сутки, когда утренний туман начал рассеиваться, на самом краю горизонта показался силуэт. Сперва я увидела маленькое пятно, но оно росло с пугающей скоростью — большой трёхмачтовый корабль, высокие борта и сложный рангоут которого говорили о скорости и, возможно, о силе. Он шёл точным курсом, и в бескрайней пустоте моря не оставалось сомнений: его курс пересекался с нашим.

— Галеон, — сказал Дин. — Вроде торговый? Повезло, может, вина дадут.

Я поднялась, заслоняя глаза от солнца. Корабль быстро приближался.

— Подними белый флаг, Дин, — скомандовал вышедший из каюты Дикий.

Наша посудина дрейфовала, когда через полчаса галеон почти поравнялся с нами. Ветер усилился, море забурлило, и тут над фок-мачтой галеона поднялся флаг в ответ — чёрный, с белой медвежьей мордой.

— Нет! — закричала я. — Это Стоунгард!

Герб на флаге принадлежал Стоунгарду — столице Каменных Земель. На борту вражеского корабля блеснули луки: матросов сменили люди в кольчугах, которые уже заряжали стрелы. Дин бросился к мачте, Дикий сменил брата, который подбежал ко мне.

— Их не должно быть здесь, — прорычал Каэль. — Эти воды считались безопасными.

Мы развернулись, чтобы броситься в бегство, но галеон шёл прямо на нас, ударил в бочину и протаранил практически половину. Шайл едва удержал меня, когда нас отбросило от удара. Я могла только смотреть, как Каменные солдаты настигают нас. Пятеро прыгнули на борт с мечами. К нам подлетел Каэль, схватил меня за плечо:

— Быстро в трюм!

Я бросила взгляд на брата — он согласно кивнул. Дикий помог мне открыть люк, и я спрыгнула вниз. Отсиживаться я не собиралась: хотела найти оружие и выбраться обратно, помочь. Рыскала по ящикам в поисках чего угодно, что могло помочь отбиться, нашла столовый нож, взялась за остриё зубами, руками обхватила боковины люка и кое-как вылезла наружу, где уже началась бойня.

Практически сразу на меня бросился каменный. Я чудом отстранилась от его удара, но он делал выпад за выпадом и в итоге зацепил меня — лезвие меча рассекло плечо. Эта боль придала мне решимости. Я взяла нож крепче в руку и начала ответное наступление. У меня не было шансов в ближнем бою — нужно было отвести его как можно дальше от борта. Я делала шаг за шагом, размахивая перед собой ножом, а затем, когда достигла нужного расстояния, развернулась, добежала до борта за несколько секунд, воспользовавшись его непониманием, и метнула нож. В этот раз я не подвела Билла — попала в глаз каменному уроду. Тот с визгом рухнул вниз.

Я пыталась оценить ситуацию вокруг: двое врагов окружили брата у фок-мачты, Дикий отбивался от троих мечом, а в руках у Дина было всего лишь весло, и он пытался сдержать наступление с галеона. Я вернулась к тому, кого только что ранила, толкнула его ногой — он кричал и даже не соображал, что происходит. Рывком выдернула меч из ослабевших пальцев и ринулась к Дину.

— Дин, я иду!

Я была уже почти у цели, но мир взорвался в огне и свисте. Рядом с головой прожужжало что-то раскалённое, и в деревянную стену каюты с глухим звуком вонзилась стрела с тлеющим наконечником. Запах гари и смолы ударил в ноздри. Я в ужасе подняла глаза на палубу галеона — раздался нестройный хлопок тетив, и в следующее мгновение небо над нами заполонил дождь из огненных стрел.

Инстинкт швырнул меня на грязные доски палубы. Свист, вой, треск ломаемого дерева, крики — всё смешалось в оглушительный адский хор. Я подняла голову — мир стал красным и чёрным. Мы горели. Языки пламени лизали мачту, перебегали по канатам, пожирая нашу посудину заживо.

Сквозь дым я увидела Дина. Он отчаянно отбивался, отступая, его весло выписывало в воздухе дуги, но противников было слишком много. Кто-то из каменных мощным толчком отшвырнул его — он на миг потерял равновесие. Из дыма вышел второй солдат, длинный клинок блеснул и плавно вошёл в тело Брауна. Дин не закричал — просто обмяк. Весло с глухим стуком выпало из его рук. Он так и не научился обращаться с холодным оружием.

Что-то заставило меня перевести взгляд влево. И я увидела Каэля. Он стоял на коленях посреди хаоса, как последний оплот, — его могучая спина, в которую я недавно вглядывалась, теперь была утыкана чёрными древками, будто гребень чудовищного ежа. Он смотрел на меня. Изо рта по подбородку стекала тёмная струйка, но глаза глядели с такой ясной, пронзительной силой, что я застыла. Я прочла по губам то единственное слово, которое перечеркнуло всё: «Беги». И тогда он рухнул вперёд. Мой собственный крик разорвал мне горло изнутри.

— Встать! Вставай же, беспомощная дура!

Я попыталась отползти, схватить валявшийся рядом меч, но плечо вспыхнуло ослепительной, пожирающей болью. Я глянула на него — тряпка рубахи была пропитана тёмным, почти чёрным пятном, а по краям раны уже расползалась мерзкая, густая слизь цвета болотной тины. Билл рассказывал о таком: они смазывают клинки болотной гнилью, противоядия нет. Их проклятые клинки были отравлены.

Мой взгляд метался между чёрными фигурами, которые уже заполонили корабль. Именно в этот миг, когда нужно было встать, бороться, мстить или просто умереть рядом с близкими, моё тело предало меня. Тёмно-зелёная волна подкатилась к вискам, мир поплыл, звуки стали приглушёнными, как из-под толстой воды. Последнее, что я увидела перед тем, как тьма начала поглощать всё, — искажённое яростью лицо одного из каменных, наклонившегося надо мной.

— Ирма, беги! — услышала я голос.

Передо мной появился брат, но я почти ничего не видела. Зато слышала, как солдат рядом со мной рухнул. Зато чувствовала, как Шетти тащит меня, слышала, как он кричит, как стрелы пронзают его тело, — но он продолжал тащить. А потом я полностью потеряла зрение и даже не смогла посмотреть ему в глаза.

— Живи, сестра. Ради всех нас.

Шайл меня отпустил. Я уже была где-то в невесомости — всего секунду летела вниз, а потом меня поглотила вода. От неожиданности я сделала вдох, и лёгкие заполнились. Внутри всё горело, я дёргалась, пыталась выплыть, но яд заставил меня отключиться.

Глава 4

Холод обрушился на меня как точный, беспощадный удар в грудину. Воздух, которого я так жаждала, не принёс облегчения — застрял комом в горле, и тело выгнулось в немом крике, выталкивая из лёгких солёную воду судорожными, рваными спазмами. Сквозь шум в ушах пробился голос:

— Дыши медленно.

Кашель выкручивал меня, выжимая последние силы. На губах — едкий вкус соли, смешанный с чем-то тёплым и металлическим. Я коснулась губ дрожащими пальцами и сквозь мутную пелену различила на коже смазанный тёмный отпечаток крови. Слух и зрение возвращались обрывками.

Картина, сложившаяся передо мной, казалась чужой: двое мужчин склонились надо мной, а за их спинами стояли ещё с десяток фигур, застывших в молчаливом наблюдении. Инстинкт натянул струны внутри, заставил искать в их лицах угрозу. Очнулась я на палубе, но всё вокруг кричало, что это не «Соль»: доски подо мной были иными, и запах чужим — не смола и уголь, а что-то пряное, почти сладкое. Мой взгляд, цепляясь за детали, пополз вверх, к мачте, где полоскался на ветру флаг. Белое полотнище, а на нём — рыжая лисья морда. Герб незнакомый, чужой.

Я сейчас вообще ничего не могла.

Молодой мужчина протянул руку к моему плечу — туда, где должна была зиять рана. Я дёрнулась, спасаясь от прикосновения, и лишь тогда осознала: боль ушла. Кожа под порванной тканью была целой, лишь чуть горячей на ощупь. Ни крови, ни зелени яда. Исцеление — столь быстрое и полное — испугало меня сильнее, чем сама рана.

Я рванулась к борту, впиваясь пальцами в дерево, и застыла. Вдали, окутанная дымом и багровым отблеском пожара на воде, медленно погружалась громада галеона. А рядом, словно надгробный памятник, из волн торчал обугленный скелет нашей мачты.

— Нет! — это не было словом. Стон, вырвавшийся из самого нутра.

На краю палубы болтался шкотовый трос. Я подбежала и вцепилась в него — пальцы впились в пеньку так, что побелели суставы. Канат дрогнул и натянулся. До воды — рукой подать. Один прыжок — и я там.

— Отпусти.

Голос прозвучал у меня за спиной. Я вжалась в канат, сжала его ещё сильнее, пытаясь сродниться с этой верёвкой. Но сильные руки обхватили меня за талию с неумолимой, абсолютной силой. Моё тело, всё ещё слабое, отозвалось вспышкой протестующей боли. Пальцы разжались, соскользнув по шершавой пеньке, — на ладонях остались жгучие полосы. Меня оторвали от борта.

— Что ты творишь? — в голосе мужчины слышались не только недоумение, но и усталая досада, будто он спас меня от пропасти, в которую я так отчаянно рвалась.

Я дёрнулась и развернулась к нему. Рыжие волосы, потемневшие от воды, прилипли к вискам. Белая рубашка с золотой вышивкой по вороту — тоже мокрая, на груди та же эмблема, что и на флаге. Лисья морда. Я напряглась. Мне было совершенно плевать, кто передо мной, даже если это он вытащил меня из воды.

Рядом стоял второй — выше и шире в плечах, с золотистыми волосами. На нём, как влитая, сидела капитанская форма: кожаная кираса поверх белой рубашки, перехваченная ремнями с золотыми пряжками, на груди блестел орден. На боку висел меч, и даже в полумраке я различила гравировку на рукояти — «Уэльс». Оба молчали, наблюдая, не брошусь ли я снова в воду.

— Там мой корабль, — прокричала я, и голос сорвался на хрип.

Рыжий сделал короткий, осторожный шаг, выставив перед собой открытые ладони. Мой взгляд скользнул к рукояти меча у его пояса. Рассчитать рывок, выхватить… Но тело не было готово к скорости. Да и зачем? Убить свою единственную ниточку к спасению? Логика прорезала пелену горя.

— Знаю, — его голос был спокойным. — Мы вытащили тебя из воды и сожгли этот чёртов галеон. Но твоим помочь уже не успели. Наш лекарь сделал что мог для тебя, но остальные… — он не закончил.

Его слова сняли последнюю тонкую плёнку, что держала меня в вертикальном мире. Ноги подкосились, и я рухнула на мокрые доски. Воздух наконец вырвался наружу долгим, раздирающим горло воем. Билл. Аннет. И теперь Шайл. Каэль. Дин. Я вжала ладони в лицо, пытаясь спрятаться от реальности.

Я не видела, как кто-то подошёл, — лишь почувствовала, как он опустился передо мной на корточки. Его тень перекрыла слепящий свет от пожара. Затем — осторожное прикосновение, но не к коже, а к цепочке на шее. Пальцы аккуратно подцепили цепочку и вытянули из-под ткани медальон.

— Ты же Дженна Фаски?

Слёзы текли по щекам, и сквозь эту мутную пелену я вгляделась в лицо мужчины. Раскосые карие глаза изучали меня с невероятным любопытством. Он слегка улыбнулся, приподнял широкие брови, ожидая. У меня во рту пересохло, голос потерялся где-то глубоко внутри, рядом с тем холодным комом горя. Я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно нахлынувшую путаницу. Дженна Фаски?

Я сжала кулон в кулаке. Металл впился в ладонь. Дженна Фаски мертва. Но её имя — это ключ. И я поверну его в замке, даже если он прожжёт мне пальцы. Я могла сказать правду — и меня выбросят за борт, или продадут Каменным, или просто оставят умирать. Или я могла взять это имя. Украсть его.

В памяти всплыл образ наёмника, сунувшего мне в ладонь холодный металл, и всё встало на свои места. Я открыла глаза и кивнула.

— Я Дженна, — выдавила я. — Фаски.

Взгляд рыжего стал пристальным, оценивающим. Он отпустил медальон, и тот упал мне на грудь — холодной тяжестью лёг на сердце.

— Добро пожаловать на борт «Солнца короны», леди Дженна. Похоже, нам есть о чём поговорить. Я — Честер Кингсли, принц Мирзаата. Это я послал вам этот медальон.

Мирзаат. Я бросила короткий взгляд на флаг с лисьей мордой — так вот чей это герб. В голове всплыли обрывки воспоминаний: Билл склоняется над потрёпанной картой, его грубый палец ведёт по линиям. «Здесь, на юго-востоке, лежит Мирзаат, — говорил он, и в голосе звучала несвойственная ему мечтательность. — Земля пахнет цветами, солнце золотое, не обжигает. Они не воюют — у них хватает ума торговать». Яркая картинка вспыхнула и погасла, сменившись реальностью: этот принц из отцовской сказки смотрел на меня, ожидая, что я сыграю роль невесты, которой никогда не была.

Кингсли выпрямился, его глаза изучали меня с безошибочной уверенностью человека, который нашёл потерянную драгоценность.

— В своих письмах вы писали, что выйдете за меня, только если мой подарок покорит ваше сердце. — Он кивнул на медальон. — Вижу, понравилось.

Его слова повисли в воздухе — абсурдные и оглушительные. «Письма». «Подарок». «Выйдете за меня». Каждая фраза была ключом от двери в чужую, вымышленную жизнь, в которой не было ни огня, ни крови родных на моих руках.

В тот миг, стоя на палубе под взглядом принца и его людей, я ощутила, как хрустнула тонкая скорлупа внутри. Прежняя Ирма исчезла — её смыло теми же волнами, что поглотили брата и друзей. Ничего не осталось, чтобы сдерживать бурю, поднимавшуюся из самой глубины.

Ненависть не пришла — она проснулась. Просочилась сквозь трещины в душе, как чёрная, густая смола, заполняя каждую пустоту, оставленную потерей. Она текла по жилам леденящим холодом, выжигая на своём пути всё тёплое, наивное и уязвимое. Я чувствовала, как внутри гаснет свет — гасли последние искры надежды, поглощаемые непроглядной тьмой. Каменный король, мой гнев — это твой дар. Ты убил во мне всё светлое и живое.

Я открыла глаза. Мир не изменился, но моё видение его — да. Всё обрело чёткие, жёсткие границы, и в центре этого нового мира стоял Честер Кингсли, нечаянно бросивший мне спасательный канат в виде чужого имени.

Я сделала едва заметный поклон головы. Голос, прозвучавший из моих губ, был чужим — почтительным и пустым.

— Простите, мой принц. Я вас не узнала. Шок и горе затмили мой разум.

Тёмная волна отхлынула, оставив после себя не пустоту, а нечто плотное и тяжёлое, осевшее внутри, как едкая смола в лёгких, — становилась частью каждого вздоха. Я выпрямилась и сделала шаг вперёд, чтобы следовать за принцем и капитаном, стараясь не замечать любопытных, оценивающих взглядов матросов.

— А кто был на том корабле с вами? — спросил Кингсли, не оборачиваясь. Тон — непринуждённый, будто он спрашивал о погоде. Вопрос ударил в самое подреберье, где пряталась невыплаканная боль.

— Никто, — процедила я.

— Я слышал, вы долгое время провели в Нан-Дели, — встрял капитан.

Его пронзительный взгляд скользнул по моему профилю, выискивая трещины в истории. Он проверяет. Нан-Дели — не Бхарат. Значит, они знают не всё. Я молчала — каждое слово сейчас было опасным. Мне не хотелось ни говорить, ни выдумывать на ходу, ни плести паутину, в которой я сама же запутаюсь. Всё, чего мне хотелось в этот миг, — это много лет тишины и одиночества, чтобы выплакать всё до дна. А потом найти способ добраться до Каменного Короля и перерезать ему глотку его же собственным отравленным кинжалом.

— Ксавьер Уэльс, — представил Честер, слегка кивнув в сторону мужчины. — Мой доверенный человек и капитан королевской гвардии.

Я встретила взгляд капитана. В его глазах не было доверия — лишь холодная, аналитическая оценка, как у инженера, рассматривающего ненадёжный механизм.

— Вы правы, капитан Уэльс, — сказала я, заставляя себя вспомнить обрывки историй, услышанных от наёмников. — Я собирала людей. Хотела отомстить за брата. Но когда я прибыла в Бхарат, там уже начиналось наступление.

Пусть думают, что мой брат — это сын лорда Фаски, а не Шайл. Пусть думают, что моя ненависть к Каменному Королю — дело чести, личная кровная месть.

Капитан слегка прищурился.

— Не знаю, как вам удалось выжить, леди Дженна. Видимо, Бог на вашей стороне. Или вам просто невероятно везёт.

Он отступил в сторону, указывая на узкую, неприметную дверь в стене надстройки.

— Что ж, ваша каюта.

Дверь была приоткрыта, за ней виднелись теснота и полумрак. Я переступила порог. За мной мягко щёлкнул замок.

Каюта оказалась подозрительно просторной для корабля — даже для такого, как «Солнце короны». Огромная кровать, отдельная комната с деревянной дверью. Стоило окликнуть мальчишку-юнгу, и тот принёс несколько вёдер горячей воды, наполнил купель. Я опустилась в неё. Вода обожгла кожу. Мне хотелось гореть, потому что Шайл был мёртв. Как и все, кого я когда-то любила.

Я сидела в воде, пока она не остыла совсем. Слёзы смешивались с водой. Я дала себе десять минут. Десять минут, чтобы оплакать брата. А потом Ирма Соррети умрёт. А леди Дженна начнёт своё восхождение из пепла.

Глава 5

Холод обрушился на меня как точный, беспощадный удар в грудину. Воздух, которого я так жаждала, не принёс облегчения — застрял комом в горле, и тело выгнулось в немом крике, выталкивая из лёгких солёную воду судорожными, рваными спазмами. Сквозь шум в ушах пробился голос:

— Дыши медленно.

Кашель выкручивал меня, выжимая последние силы. На губах — едкий вкус соли, смешанный с чем-то тёплым и металлическим. Я коснулась губ дрожащими пальцами и сквозь мутную пелену различила на коже смазанный тёмный отпечаток крови. Слух и зрение возвращались обрывками.

Картина, сложившаяся передо мной, казалась чужой: двое мужчин склонились надо мной, а за их спинами стояли ещё с десяток фигур, застывших в молчаливом наблюдении. Инстинкт натянул струны внутри, заставил искать в их лицах угрозу. Очнулась я на палубе, но всё вокруг кричало, что это не «Соль»: доски подо мной были иными, и запах чужим — не смола и уголь, а что-то пряное, почти сладкое. Мой взгляд, цепляясь за детали, пополз вверх, к мачте, где полоскался на ветру флаг. Белое полотнище, а на нём — рыжая лисья морда. Герб незнакомый, чужой.

Я сейчас вообще ничего не могла.

Молодой мужчина протянул руку к моему плечу — туда, где должна была зиять рана. Я дёрнулась, спасаясь от прикосновения, и лишь тогда осознала: боль ушла. Кожа под порванной тканью была целой, лишь чуть горячей на ощупь. Ни крови, ни зелени яда. Исцеление — столь быстрое и полное — испугало меня сильнее, чем сама рана.

Я рванулась к борту, впиваясь пальцами в дерево, и застыла. Вдали, окутанная дымом и багровым отблеском пожара на воде, медленно погружалась громада галеона. А рядом, словно надгробный памятник, из волн торчал обугленный скелет нашей мачты.

— Нет! — это не было словом. Стон, вырвавшийся из самого нутра.

На краю палубы болтался шкотовый трос. Я подбежала и вцепилась в него — пальцы впились в пеньку так, что побелели суставы. Канат дрогнул и натянулся. До воды — рукой подать. Один прыжок — и я там.

— Отпусти.

Голос прозвучал у меня за спиной. Я вжалась в канат, сжала его ещё сильнее, пытаясь сродниться с этой верёвкой. Но сильные руки обхватили меня за талию с неумолимой, абсолютной силой. Моё тело, всё ещё слабое, отозвалось вспышкой протестующей боли. Пальцы разжались, соскользнув по шершавой пеньке, — на ладонях остались жгучие полосы. Меня оторвали от борта.

— Что ты творишь? — в голосе мужчины слышались не только недоумение, но и усталая досада, будто он спас меня от пропасти, в которую я так отчаянно рвалась.

Я дёрнулась и развернулась к нему. Рыжие волосы, потемневшие от воды, прилипли к вискам. Белая рубашка с золотой вышивкой по вороту — тоже мокрая, на груди та же эмблема, что и на флаге. Лисья морда. Я напряглась. Мне было совершенно плевать, кто передо мной, даже если это он вытащил меня из воды.

Рядом стоял второй — выше и шире в плечах, с золотистыми волосами. На нём, как влитая, сидела капитанская форма: кожаная кираса поверх белой рубашки, перехваченная ремнями с золотыми пряжками, на груди блестел орден. На боку висел меч, и даже в полумраке я различила гравировку на рукояти — «Уэльс». Оба молчали, наблюдая, не брошусь ли я снова в воду.

— Там мой корабль, — прокричала я, и голос сорвался на хрип.

Рыжий сделал короткий, осторожный шаг, выставив перед собой открытые ладони. Мой взгляд скользнул к рукояти меча у его пояса. Рассчитать рывок, выхватить… Но тело не было готово к скорости. Да и зачем? Убить свою единственную ниточку к спасению? Логика прорезала пелену горя.

— Знаю, — его голос был спокойным. — Мы вытащили тебя из воды и сожгли этот чёртов галеон. Но твоим помочь уже не успели. Наш лекарь сделал что мог для тебя, но остальные… — он не закончил.

Его слова сняли последнюю тонкую плёнку, что держала меня в вертикальном мире. Ноги подкосились, и я рухнула на мокрые доски. Воздух наконец вырвался наружу долгим, раздирающим горло воем. Билл. Аннет. И теперь Шайл. Каэль. Дин. Я вжала ладони в лицо, пытаясь спрятаться от реальности.

Я не видела, как кто-то подошёл, — лишь почувствовала, как он опустился передо мной на корточки. Его тень перекрыла слепящий свет от пожара. Затем — осторожное прикосновение, но не к коже, а к цепочке на шее. Пальцы аккуратно подцепили цепочку и вытянули из-под ткани медальон.

— Ты же Дженна Фаски?

Слёзы текли по щекам, и сквозь эту мутную пелену я вгляделась в лицо мужчины. Раскосые карие глаза изучали меня с невероятным любопытством. Он слегка улыбнулся, приподнял широкие брови, ожидая. У меня во рту пересохло, голос потерялся где-то глубоко внутри, рядом с тем холодным комом горя. Я закрыла глаза, пытаясь загнать обратно нахлынувшую путаницу. Дженна Фаски?

Я сжала кулон в кулаке. Металл впился в ладонь. Дженна Фаски мертва. Но её имя — это ключ. И я поверну его в замке, даже если он прожжёт мне пальцы. Я могла сказать правду — и меня выбросят за борт, или продадут Каменным, или просто оставят умирать. Или я могла взять это имя. Украсть его.

В памяти всплыл образ наёмника, сунувшего мне в ладонь холодный металл, и всё встало на свои места. Я открыла глаза и кивнула.

— Я Дженна, — выдавила я. — Фаски.

Взгляд рыжего стал пристальным, оценивающим. Он отпустил медальон, и тот упал мне на грудь — холодной тяжестью лёг на сердце.

— Добро пожаловать на борт «Солнца короны», леди Дженна. Похоже, нам есть о чём поговорить. Я — Честер Кингсли, принц Мирзаата. Это я послал вам этот медальон.

Мирзаат. Я бросила короткий взгляд на флаг с лисьей мордой — так вот чей это герб. В голове всплыли обрывки воспоминаний: Билл склоняется над потрёпанной картой, его грубый палец ведёт по линиям. «Здесь, на юго-востоке, лежит Мирзаат, — говорил он, и в голосе звучала несвойственная ему мечтательность. — Земля пахнет цветами, солнце золотое, не обжигает. Они не воюют — у них хватает ума торговать». Яркая картинка вспыхнула и погасла, сменившись реальностью: этот принц из отцовской сказки смотрел на меня, ожидая, что я сыграю роль невесты, которой никогда не была.

Кингсли выпрямился, его глаза изучали меня с безошибочной уверенностью человека, который нашёл потерянную драгоценность.

— В своих письмах вы писали, что выйдете за меня, только если мой подарок покорит ваше сердце. — Он кивнул на медальон. — Вижу, понравилось.

Его слова повисли в воздухе — абсурдные и оглушительные. «Письма». «Подарок». «Выйдете за меня». Каждая фраза была ключом от двери в чужую, вымышленную жизнь, в которой не было ни огня, ни крови родных на моих руках.

В тот миг, стоя на палубе под взглядом принца и его людей, я ощутила, как хрустнула тонкая скорлупа внутри. Прежняя Ирма исчезла — её смыло теми же волнами, что поглотили брата и друзей. Ничего не осталось, чтобы сдерживать бурю, поднимавшуюся из самой глубины.

Ненависть не пришла — она проснулась. Просочилась сквозь трещины в душе, как чёрная, густая смола, заполняя каждую пустоту, оставленную потерей. Она текла по жилам леденящим холодом, выжигая на своём пути всё тёплое, наивное и уязвимое. Я чувствовала, как внутри гаснет свет — гасли последние искры надежды, поглощаемые непроглядной тьмой. Каменный король, мой гнев — это твой дар. Ты убил во мне всё светлое и живое.

Я открыла глаза. Мир не изменился, но моё видение его — да. Всё обрело чёткие, жёсткие границы, и в центре этого нового мира стоял Честер Кингсли, нечаянно бросивший мне спасательный канат в виде чужого имени.

Я сделала едва заметный поклон головы. Голос, прозвучавший из моих губ, был чужим — почтительным и пустым.

— Простите, мой принц. Я вас не узнала. Шок и горе затмили мой разум.

Тёмная волна отхлынула, оставив после себя не пустоту, а нечто плотное и тяжёлое, осевшее внутри, как едкая смола в лёгких, — становилась частью каждого вздоха. Я выпрямилась и сделала шаг вперёд, чтобы следовать за принцем и капитаном, стараясь не замечать любопытных, оценивающих взглядов матросов.

— А кто был на том корабле с вами? — спросил Кингсли, не оборачиваясь. Тон — непринуждённый, будто он спрашивал о погоде. Вопрос ударил в самое подреберье, где пряталась невыплаканная боль.

— Никто, — процедила я.

— Я слышал, вы долгое время провели в Нан-Дели, — встрял капитан.

Его пронзительный взгляд скользнул по моему профилю, выискивая трещины в истории. Он проверяет. Нан-Дели — не Бхарат. Значит, они знают не всё. Я молчала — каждое слово сейчас было опасным. Мне не хотелось ни говорить, ни выдумывать на ходу, ни плести паутину, в которой я сама же запутаюсь. Всё, чего мне хотелось в этот миг, — это много лет тишины и одиночества, чтобы выплакать всё до дна. А потом найти способ добраться до Каменного Короля и перерезать ему глотку его же собственным отравленным кинжалом.

— Ксавьер Уэльс, — представил Честер, слегка кивнув в сторону мужчины. — Мой доверенный человек и капитан королевской гвардии.

Я встретила взгляд капитана. В его глазах не было доверия — лишь холодная, аналитическая оценка, как у инженера, рассматривающего ненадёжный механизм.

— Вы правы, капитан Уэльс, — сказала я, заставляя себя вспомнить обрывки историй, услышанных от наёмников. — Я собирала людей. Хотела отомстить за брата. Но когда я прибыла в Бхарат, там уже начиналось наступление.

Пусть думают, что мой брат — это сын лорда Фаски, а не Шайл. Пусть думают, что моя ненависть к Каменному Королю — дело чести, личная кровная месть.

Капитан слегка прищурился.

— Не знаю, как вам удалось выжить, леди Дженна. Видимо, Бог на вашей стороне. Или вам просто невероятно везёт.

Он отступил в сторону, указывая на узкую, неприметную дверь в стене надстройки.

— Что ж, ваша каюта.

Дверь была приоткрыта, за ней виднелись теснота и полумрак. Я переступила порог. За мной мягко щёлкнул замок.

Каюта оказалась подозрительно просторной для корабля — даже для такого, как «Солнце короны». Огромная кровать, отдельная комната с деревянной дверью. Стоило окликнуть мальчишку-юнгу, и тот принёс несколько вёдер горячей воды, наполнил купель. Я опустилась в неё. Вода обожгла кожу. Мне хотелось гореть, потому что Шайл был мёртв. Как и все, кого я когда-то любила.

Я сидела в воде, пока она не остыла совсем. Слёзы смешивались с водой. Я дала себе десять минут. Десять минут, чтобы оплакать брата. А потом Ирма Соррети умрёт. А леди Дженна начнёт своё восхождение из пепла.

Глава 6

Вода быстро остыла, но я не могла пошевелиться. Лишь слёзы беззвучно лились по щекам, растворяясь в остывающей купели.

Мой план был прост: выжать из этого принца все тайны, все слабые места, любые сведения о враге. Стать его незаменимым советником и союзницей. А когда никто не будет ожидать — нанести удар. Не рыжему принцу, а через него. Если бы я не допустила, чтобы каменный солдат меня ранил, всё было бы иначе. Шайл был бы жив. Каэль и Дин были бы живы — они не стали бы рыбьим кормом.

Я отрезала эти мысли, как гнилую ткань. «Если бы» — топливо для слабых, оно ничего не меняет, лишь разъедает изнутри. А мне нужна была вся моя ярость. Всего один день назад брат был жив — я только-только обрела его и снова потеряла. Теперь навсегда.

Жизнь не просто жестока. Она кузнец. Она испытывает тебя на прочность, отнимая тех, кем ты дорожил, чтобы выковать из тебя либо щит, либо меч. Раньше мне снился Шайл, его возможная жена, а рядом бегали их дети, называя меня тётей. Это были сны, после которых просыпаешься с улыбкой. Теперь же я молилась лишь об одном: чтобы всё происходящее оказалось самым страшным сном. Шайл был последним. Значит, мне больше нечего терять.

Я вылезла из воды, закуталась в простыню и подошла к зеркалу. Посмотрела в глаза своему отражению.

— Я найду Каменного Короля, — сказала я тихо. — И убью его. Не ради чести. Не ради справедливости. Ради того, чтобы он почувствовал то же, что и я. Пусть сдохнет, зная, что его сыновья тоже умрут. Его жена. Его собаки. Всё, что он любит. А потом я умру. Или нет. Мне всё равно.

Я проснулась от резкого, скрежещущего звука — на лебёдке поднимали якорь. Оказалось, я уснула, сидя в купели. Теперь ледяная вода колыхалась вокруг меня в такт движению корабля. Потянувшись к маленькому, затуманенному зеркалу, я увидела в нём незнакомку. В последние месяцы у меня не было ни времени, ни желания разглядывать себя, и теперь отражение ударило, как пощёчина. Из зеркала смотрела тень — живой скелет, обтянутый бледной кожей: острые скулы, выпирающие ключицы, впадины под глазами, в которых горели два уголька. На плече, там, где должна была зиять рана, красовался лишь бледный, едва заметный шрам, словно кто-то стёр память о боли. Такое странное исцеление — видимо, очень дорогое. Зачем? Чтобы я была презентабельна? Чтобы принц получил свою «невесту» в целости и сохранности? Это исцеление было знаком того, что я уже стала частью игры.

Я обхватила голову руками, уткнулась лицом в колени. Воздух с трудом пробивался сквозь ком в горле.

— Взять себя в руки. Теперь ты должна.

Я больше не могла позволять себе выглядеть как жертва. Хотя бы на людях я должна была выглядеть как благородная, пострадавшая, но не сломленная Дженна. Даже если внутри была лишь пустота, холод и планы мести. На стуле лежала чистая, простая одежда. Я надела её — ткань была мягкой, дорогой, и от этого становилось ещё противнее. Каждый стежок напоминал о долге, который я теперь должна была отыграть. Подойдя к двери, я прислушалась: за дверью был лишь скрип дерева да шаги матросов на палубе.

Ровно через час в дверь постучали — три отрывистых, чётких удара, не оставляющих сомнений, что это приказ.

— Его Величество принц желает вас видеть, — донёсся из-за двери голос Ксавьера Уэльса.

Когда я открыла, капитан предстал передо мной в ином свете. Вежливость, мелькнувшая на палубе, испарилась, сменившись деловой, почти военной строгостью. Сжатая челюсть и хмурые, внимательные брови делали его лицо непроницаемым и холодным. Я сделала шаг назад, легким жестом обведя рукой свою простую, влажную после купания сорочку.

— Разве я могу предстать перед принцем в таком виде, капитан? — спросила я, намеренно выдержав в голосе лёгкий укор. Пусть думает, что я забочусь о светских условностях.

Уэльс на мгновение замер, будто пересчитывая в уме потерянное время, затем резко кивнул.

— Простите. Ария!

На пороге, словно возникая из воздуха, появилась девушка лет семнадцати в простом, но чистом платье вишнёвого цвета с высоким белым воротником. Её взгляд был опущен, поза — покорной, в движениях сквозила собранность.

— Одень леди Дженну, как полагается. И побыстрее, прошу.

Ария оказалась виртуозом. Её пальцы были быстрыми и уверенными, без лишней суеты, будто она облачала в доспехи, а не в платье. Через несколько минут на мне был надет корсет, чётко очерчивающий силуэт. Служанка ловко собрала мои спутанные волосы, оставив несколько мягких прядей обрамлять лицо, а остальные убрала в элегантный, но простой узел. Девушка не сказала ни слова, кроме необходимых «поднимите руки» или «повернитесь».

А потом она подняла глаза и посмотрела на меня — не робко, а внимательно. Так смотрят, когда оценивают: опасна или нет.

— Вы не похожи на портрет, госпожа, — сказала она тихо.

У меня внутри всё оборвалось.

— Какой портрет?

— У принца есть ваш миниатюрный портрет. Вы там… более упитанная. И волосы темнее.

Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри похолодело.

— Война, Ария. Голод. Бегство. Всё это меняет человека.

Она помолчала. Потом кивнула и опустила глаза. Но я запомнила этот взгляд — она проверяла меня.

— Готово, госпожа, — тихо сообщила она, отступая на шаг.

Я посмотрела в зеркало. Отражение всё ещё было худым, но теперь это была не жалкая худоба, а строгость, почти аристократическая. Лицо обрело форму, взгляд подчёркнут прядями волос. Маска была готова. Но глаза выдавали всё — красные, опухшие от слёз, которые я выплакала в тишине купели. Пусть видят. Пусть думают, что это слёзы по Атраку.

— Спасибо тебе, Ария, — сказала я искренне, улавливая в её взгляде на мгновение что-то похожее на удивление.

В её умелых руках был первый урок того, как должна выглядеть моя новая маска. Теперь предстояло научиться носить её.

Путь на верхнюю палубу превратился в унизительное испытание. Тяжёлый шёлк платья шуршал и цеплялся за каждую неровность ступеней. Мне приходилось высоко поднимать подол, волоча его за собой, как каторжную цепь. Каждый шаг отзывался напряжением в ещё не окрепших ногах. Я ненавидела эту вычурную тряпку, этот корсет, сжимавший рёбра, этот нелепый театр. А рыжий щёголь ещё и осмелился вызвать меня, словно дворовую собачку, свистнув через своего капитана. Гнев, острый и ясный, на миг прогнал оцепенение — он был спасительной соломинкой, за которую можно ухватиться. Ненависть к принцу, к его удобному миру, к его глупой уверенности — это хоть что-то реальное в моём кошмаре. Это то, что могло заставить меня подняться по этой чёртовой лестнице и посмотреть ему в лицо, не развалившись на части.

Закат заливал палубу густым, медовым светом, превращая морскую гладь в расплавленную медь. Я поймала на себе несколько быстрых, оценивающих взглядов. В ответ выпрямила спину, подняла подбородок, заставив тяжёлое платье стать моими доспехами, а не обузой. Капитан Уэльс провёл меня к полубаку. В незнакомце я безошибочно узнала адмирала: чёрная треуголка с золотой звездой, строгая шинель, на которой светились ордена, широкие плечи, морщины на взрослом лице и аккуратно стриженная русая борода. Рядом с ним стоял Честер в нарядном красном мундире, который сидел на нём с неловкостью. Рыжие волосы, аккуратно заложенные за уши, лицо в веснушках — на фоне сурового адмирала он казался не принцем, а переодетым пажом.

Ксавьер поднялся на пару ступеней и подал мне руку, чтобы помочь взойти. Жест был безупречно вежливым, но в прикосновении не было ни капли тепла.

— Ваше величество, — кивнул он принцу.

— Леди Дженна. Дочь лорда Хэлта Фаски из Атрака, — представил меня Честер, будто демонстрируя редкий трофей.

У адмирала в глазах вспыхнул мгновенный интерес. Он сделал полшага вперёд.

— Леди Дженна. Рад вас видеть на борту «Солнца короны». Капитан Уэльс доложил о вашей ситуации. Приношу соболезнования. Теперь вы под защитой короны Мирзаата. Надеюсь, не пострадали?

Я заставила губы дрогнуть в подобии благодарной улыбки.

— Не знаю, как мне удалось уцелеть. Я бежала вместе с другими женщинами из города. Мы провели много дней в страхе и голоде.

Внутри всё сжалось в тугой, болезненный узел. Каждое слово было иглой, которую я вонзала в саму себя.

— Атрак уже несколько месяцев в осаде, — сказал адмирал, и его взгляд стал острым. — Скажите, леди Дженна, кто сейчас командует обороной? Ваш отец был храбрым воином. Он ещё держится?

Я замерла. Я не знала, жив ли он. Я ничего не знала.

— Отец… — я сглотнула, чувствуя, как пересохло в горле. — Он был ранен в первые дни. Я не видела его перед отъездом. Мне сказали… — я опустила глаза, — что он жив. Но я не уверена.

Адмирал нахмурился.

— Жив? И вы оставили его?

Я подняла голову. Слёзы выступили на глазах.

— Меня вывезли силой. Мои люди сказали, что я должна выжить, чтобы… — голос дрогнул, — чтобы продолжить дело. Я не хотела уезжать. Я хотела умереть рядом с ним.

Это была правда. Только не про лорда Фаски. Про Билла.

Адмирал помолчал. Его лицо смягчилось.

— Простите, леди Дженна. Я не хотел бередить рану.

— Всё в порядке. Вы не знали.

Но в его глазах осталось что-то — недоверие или сомнение. Я не могла разобрать. Он запомнил, что я уклонилась.

— Когда мы прибудем в Мирзаат, я отправлю ворона в Атрак, — вмешался Честер. — Мы узнаем о вашем отце.

У меня внутри всё оборвалось.

— Не надо, — сказала я слишком быстро.

Честер удивлённо поднял брови.

— Я… — я запнулась. — Я боюсь узнать. Боюсь, что он… что я осталась совсем одна. Пожалуйста. Дайте мне время.

Честер кивнул, и в его глазах засветилось сочувствие. Адмирал же смотрел на меня с холодным любопытством. Он ничего не сказал, но я чувствовала: он запомнил, что я уклонилась от прямого ответа.

— Тогда, может, просто отправим пригласительные? — оживился Честер. — Ваши люди смогут гостить в моём замке, сколько пожелают!

Идиот. Добродушный, опасный идиот. Он хочет написать письмо в город, в котором уже наверняка знают, что Дженна мертва.

Я медленно покачала головой, позволяя в голосе проступить настоящей, неподдельной горечи — благо, её было с избытком.

— Мой принц, из Атрака сейчас не выйти никому, — я сделала паузу, встретившись взглядом с адмиралом. — Каменный Король ведёт двойную игру. Только Бог знает, как ему удаётся сражаться на разных концах света одновременно. Как же я скучаю по дому.

Адмирал хмуро кивнул, его лицо озарилось пониманием, куда более глубоким, чем у принца.

— Он давно продал душу дьяволу, — прорычал он низким, похожим на скрежет камня голосом. — Мои соболезнования, леди Дженна. Стало быть, ваши люди… — Он не договорил, но взгляд сказал всё за него: вероятно, уже мертвы.

Под этим взглядом мне пришлось сделать самое трудное: опустить глаза, изображая скорбь по людям, которых я никогда не знала, в то время как горе по настоящим близким рвалось наружу диким, немым криком. Я легонько кивнула. Интрига запущена: они верят в осаду, они видят мою ненависть к Каменному Королю. Первый шаг сделан.

Принц, казалось, не заметил этой мрачной подоплёки. Он отпустил адмирала, а сам сделал шаг в мою сторону — лицо озарила ободряющая улыбка.

— Я представлю вас моим гостям, вы не против? С утра о вас столько молвы, голоса не стихают. Все давно ждали, что мы с вами предстанем вдвоём.

Гости. На военном корабле. Он превращает трагедию в светский раут.

— Конечно, — я выдавила улыбку, чувствуя, как она ложится на лицо ледяной маской. — Покажемся им.

Честер ввёл меня в свой мир с обезоруживающей, почти наивной простотой. Он представлял меня друзьям короны: капитанам, советникам, герцогам и знатным дамам, — вёл легкомысленные беседы о погоде, винах и придворных сплетнях Мирзаата. А я стояла рядом, улыбаясь напряжёнными губами, и чувствовала, как внутри рассыпаюсь на тысячи осколков, каждый из которых был обломком памяти.

До вечера я не могла смотреть ни на кого — боялась, что улыбнусь или разрыдаюсь. Но когда тьма укрыла палубу, я выскользнула из каюты. Воздух обжёг лёгкие. Я прижалась к ящикам, чтобы не шататься, — и тут услышала голоса.

— Княжество Золотых Песков перешло на его сторону, — это адмирал. — Теперь у него порты на юге. Если мы не ударим первыми, он перекроет пролив.

— Отец не позволит нам начать войну до сбора урожая, — голос Честера был напряжённым. — Люди не простят голода.

— Тогда мы потеряем союзников. Ваш брат Гарольд настаивает на немедленных действиях.

— Гарольд всегда настаивает. Ему не сидеть в осаде. Ему не терять людей.

Я замерла. Каменный Король переманивает на свою сторону княжества. У Мирзаата нет времени. И у меня нет времени. Я тихо отошла от ящиков, сделав вид, что просто гуляла.

Глава 7

Этот принц почему-то решил осыпать меня подарками: Ария стала моей личной служанкой, каюта наполнилась сундуками, из которых на меня давили шёлк, бархат и холодный блеск драгоценностей. Каждая его забота была кирпичиком в стене, отделяющей меня от настоящей жизни.

Несколько дней я не вставала с постели. Горе обрушилось полной, тяжёлой волной, сметая все попытки мыслить и действовать. Ария тихо приходила, приносила подносы с изысканными блюдами: запечённой рыбой, фруктами, лёгкими бульонами. Вид еды вызывал спазм в горле. Я лежала, уставившись в потолок, и слёзы текли беззвучно по щекам, пока не иссякал их источник. Затем наступали часы полного оцепенения, прерываемые лишь приступами мучительной тошноты.

Было невыносимо не только горе. Было невыносимо само это предательство — позволять увозить себя всё дальше от дома, от каждого камня, помнящего шаги брата, от воздуха, в котором ещё остался призрак его смеха. Никакие яства и украшения не могли заткнуть зияющую дыру на месте моей прежней жизни. Они были как заплаты на гниющей ткани.

Когда слёзы высыхали, а тело отказывалось даже стонать, наступало забытьё. Сон не приносил покоя, но он приносил иллюзию близости. Во сне дом был не воспоминанием — он был реальностью. Я ощущала скрип половиц под ногами, слышала голоса, и боль на время отступала, обманутая сладкой ложью. Но просыпаться было очень больно.

Прошло несколько дней. Я снова смотрела в зеркало. Отражение было чуть менее призрачным, но огромные синие тени под глазами кричали о бессонных ночах. Их пришлось замаскировать густыми белилами. Сегодня мне нужно было выйти из каюты, узнать принца, войти в его доверие, а главное — стать ему нужной. Для этого требовались силы, и я заставляла тело подчиняться: съесть завтрак, умыться. Потом взяла с полки первую попавшуюся книгу в кожаном переплёте — какую-то скучную хронику о морских путях — и уткнулась в неё, чтобы слова на странице вытеснили из головы другие, более мучительные картины. И чтобы было о чём завести разговор, если спросят.

Когда солнце начало тонуть в море, окрашивая каюту в багровые тона, в дверь постучали.

— Госпожа, я принесла ужин, — донёсся тихий голос Арии.

— Заходи. Ты сегодня ужинала?

Девушка, застывшая на пороге с подносом, отрицательно помотала головой. Я указала на стул.

— Садись. Поешь. Не могу же я есть одна.

Она села, робко отламывая кусок хлеба. Когда я положила ей на тарелку свой кусок запечённой курицы, её глаза на мгновение вспыхнули таким искренним удивлением и благодарностью, что у меня в горле защемило.

— Почему ты так дрожишь? — спросила я.

Она подняла на меня глаза, но я смотрела только на её трясущуюся руку, сжимающую ложку.

— Раньше я служила господину Фильбрену. Он не позволял мне есть при нём и бил, если увидит.

Я сглотнула ком, который быстро образовался в горле.

— Ты больше никогда не будешь подвержена подобному.

Она благодарно кивнула. Когда встала, чтобы уйти, я обняла её. Ария сначала напряглась — будто ждала удара, — потом медленно расслабилась и уткнулась мне в плечо, тихо всхлипнула.

— Всё хорошо, — сказала я. — Теперь всё будет иначе.

— Ария, — осторожно начала я, глядя, как она аккуратно вытирает пальцы, — ты можешь найти мне платье без корсета?

Она смущённо опустила взгляд.

— Наши дамы такие не носят, госпожа. Это не принято. На приёме все заметят.

— Тогда не затягивай сильно. Мне тяжело дышать в них. — Я обвела рукой открытый сундук, где лежали наряды. — Возьми вон то, цвета пыльной розы. Я собираюсь выйти в свет.

Ария действительно была волшебницей. Она затянула корсет ровно настолько, чтобы придать форму, но не сковывать дыхания, оставив мне пространство для манёвра и для воздуха. Пышная юбка из тяжёлого шёлка мягко зашуршала, когда я опустилась в кресло.

— А теперь, — попросила я, встречая её взгляд в зеркале, — сделай мне кудри. Не слишком сложные. Но такие, чтобы принц заметил, что я старалась.

Первый шаг к тому, чтобы стать не просто гостьей, а частью его картины мира. Ария кивнула, и в её глазах мелькнуло нечто похожее на понимание. Она брала прядь за прядью, пальцы двигались уверенно.

— Вы красивая, госпожа, — тихо сказала она. — Когда поправитесь, все будут смотреть только на вас. Но ваши волосы… такие серые. Надо бы покрасить.

— Мне нужно, чтобы смотрел только один, Ария, — так же тихо ответила я, глядя в отражение своих пустых глаз.

Вечернее небо сегодня было шедевром: оттенки индиго, пурпура и золота. Запах моря, смешанный с лёгким бризом, опьянял, обещая свободу. В новом платье, с локонами, ниспадающими на плечи, я чувствовала себя не просто увереннее — я чувствовала себя оружием, наконец извлечённым из ножен.

Верхняя палуба кишела жизнью. Офицеры, приглашённые гости, несколько дам — все смеялись, разговаривали, создавая иллюзию мирного путешествия. Где-то звучала живая, задумчивая мелодия скрипки, пара кружилась в неспешном танце. Мои глаза скользили по толпе, выискивая знакомую светловолосую голову. Ксавьер Уэльс. С него следовало начать — он был ключом к реальному положению дел, а не к придворным сказкам. Но его нигде не было видно.

Раздражённая, я уже потянулась к бокалу с вином, стоявшему на ближайшем столе, как пространство передо мной изменилось. Словно материализовавшись из самого закатного света, возникла рыжая, невысокая фигура.

— Позвольте мне, — голос Честера прозвучал прямо у моего плеча.

Он ловко взял два бокала и протянул один мне. Его движения были чуть неуклюжими — видимо, от волнения.

— Выпьем за нашу встречу. Вернее, за новую встречу. — Он улыбнулся, и в уголках его глаз собрались лучики морщинок.

Бокалы звякнули с весёлым, пустым звуком. Мы оба сделали по глотку. Вино было сладким, даже приторным. Взгляд принца, тёплый и настойчивый, изучал моё лицо, выискивая следы болезни, о которой он наверняка уже расспросил Арию.

— Вино из наших виноградников. Ах да, вы так долго не покидали каюту. Почему?

— Меня подкосила морская болезнь. Казалось, сам воздух меня предаёт.

Он понимающе закивал, как будто это было самое романтичное недомогание на свете, и предложил руку. Я положила пальцы на его локоть, ощущая под тонкой шерстью мундира твёрдую мышцу. Он провёл меня к борту, отгородив от остальных своим телом. Я чувствовала его взгляд на своём профиле — оценивающий, восхищённый, слепой. Сама же я уставилась вдаль, разглядывая линию горизонта.

— Словами не передать, как я любила море раньше. Таинственное, необъятное и такое одинокое, — сказала я, и это была одна из немногих за вечер правдивых фраз.

«Солнце короны» рассекало чёрно-синюю толщу, и волны с глухим стоном разбивались о борт, рассыпаясь дрожащей пеной. Там, на самом краю горизонта, море походило на жидкий, холодный янтарь.

Не выдержав пристального молчания, я позволила себе обернуться к принцу и увидела в его глазах то, чего хотела больше всего: чистую, инфантильную влюблённость.

— Вы мне нравитесь, леди Дженна, — выпалил принц, и губы его задрожали.

Голос Честера сорвался на юношеский фальцет. В этот момент он был не наследником престола, а просто мальчишкой, который сделал смелый поступок и замер в ожидании реакции. В его доверчивых глазах таилось что-то тёплое, почти обожание, готовность положить к моим ногам весь мир. Именно этого я и хотела.

— Вы так добры ко мне, — сказала я, и мне пришлось напрячь каждую мышцу лица, чтобы оно не исказилось гримасой.

Его пальцы коснулись моего обнажённого плеча — того самого, где был шрам. Я вздрогнула. Но не от прикосновения. От яростного импульса оттолкнуть его, ударить, смыть его след. Это была дрожь сдавленной злобы, которую он принял за смущение.

— Я знаю вас так мало, но вы успели свести меня с ума. Плечо ещё болит?

— Уже не болит, — прошептала я, глядя куда-то в область его позолоченного воротника.

Он продолжал смотреть на меня, ища в моих глазах хоть искру взаимности. Я снова отвернулась к морю. Солнце погасло окончательно.

План, который был лишь смутным намерением, начал работать с пугающей, неумолимой скоростью. Теперь нужно было решиться на безумие или отступить. Но дороги назад не было — её съело это самое чёрное море вместе с костями моего брата. Собрав волю в кулак, я повернулась к Честеру с самой невинной, почти детской улыбкой, какую только могла изобразить. Улыбкой, которой не было у меня с двенадцати лет.

— Ваше величество, вы же не против, если мы попробуем узнать друг друга получше? Без формальностей.

Он расцвёл. Его улыбка стала широкой, белоснежной, а глаза заблестели от счастья, смыв всю тревогу. Принц взял мою руку и поднёс к губам — поцелуй на костяшках пальцев оставил влажный след.

— Я открою вам всю свою душу. У вас такие необычные глаза — вроде карие, а вокруг зрачка золотые крапинки.

— Это семейное, — мягко поправила я, улыбаясь. — Говорят, такой же оттенок был у моей прабабушки. Я почти её не помню.

Честер кружил меня в танцах несколько часов. Музыка, смех, звон бокалов — всё это было фальшивым фоном для моей работы. Если бы я была хоть немного глупее, то не заметила бы ядовитых, завистливых взглядов двух придворных дамочек, что увязались в плавание в надежде на внимание принца. Пару раз я, словно невзначай, касалась его спины, позволяя руке задержаться на мгновение дольше положенного. Этого хватило. Их накрашенные рты искривились, и вскоре они ретировались, оставив поле чистым.

А врушка Ирма, с улыбкой до боли в щеках, продолжала кружиться. Каждый её шаг был шагом по канату над пропастью, и падение означало не просто разоблачение, а смерть. Но другого пути не было. Только вперёд, в объятия этого восторженного мальчика, за которым маячили тени настоящей власти.

Глава 8

«Солнце короны» бороздило воды уже две недели. За это время не было ни одного вечера, когда Честер не находил бы предлог побыть рядом. Мы читали книги, любовались закатами, танцевали и ужинали. А рядом, как хвост, ходил Ксавьер Уэльс. Его молчаливый, угрюмый вид был единственным честным отражением моих истинных чувств в этом театре — он был моей совестью, которую я пыталась задушить.

К концу второй недели на горизонте, подобно миражу, возникла суша. Я узнала эти пологие, залитые солнцем берега из детских книжек — Солнечные острова. Так яростно захотелось ощутить под ногами твёрдую землю, горячий песок, убежать и спрятаться. Но корабль, не сбавляя хода, пронёсся мимо. Ты уже достаточно набегалась.

Я стояла на шкафуте, глядя в безоблачную, предательски спокойную синеву, когда с полубака донёсся приглушённый, но яростный рокот. Честер, Ксавьер и адмирал о чём-то спорили. Я сделала вид, что рассматриваю облака, а сама придвинулась ближе, за мачту.

— Гарольд требует немедленного удара по южным фортам, — голос адмирала был жёстким. — Если мы промедлим, Каменный Король перекроет поставки рыбы. Люди начнут голодать уже к зиме.

— Гарольд не понимает, — огрызнулся Честер. — У нас нет флота для двух фронтов.

— Тогда убедите отца. Или сделайте это без его благословения.

— Без благословения? — голос принца сорвался. — Вы предлагаете мне бунт?

— Я предлагаю вам думать, ваше высочество. Не все враги носят доспехи.

Ксавьер молчал. Я представила его лицо — каменное, непроницаемое.

— Капитан Уэльс, — адмирал повысил голос. — Ваше мнение?

— Моё мнение не изменилось, — ответил Ксавьер холодно. — Мы не готовы.

— Тогда готовьтесь. У нас нет времени.

Шаги застучали по палубе. Я отступила в тень. Напряжение между ними росло — это была уже не дискуссия, а буря. Честер, с лицом, искажённым гневом, резко взмахнул рукой. Раздался звонкий, унизительный звук пощёчины. Ксавьер отшатнулся — от неожиданности, от предательства. Его тело на мгновение окаменело, кулаки сжались так, что костяшки побелели, по лицу пробежала судорога чистой, животной ярости. Я видела, как в его глазах вспыхнуло убийство. Но он сдержался — не опустил глаза, но и не ответил ударом. Вместо этого резко развернулся, сбежал по палубе, пронёсся мимо меня, и его короткий, обжигающий взгляд, полный чего-то между презрением и предупреждением, скользнул по мне, прежде чем он исчез в проходе.

Ко мне подошёл Честер. Дышал тяжело, словно после бега, глаза были яркими, почти сумасшедшими.

— Не стоило вам видеть меня в таком гневе, — выдавил он на выдохе, и в голосе слышалась не столько вина, сколько смутная гордость от содеянного.

Его челюсть была напряжена, брови нахмурены. Детские, мягкие черты словно испарились — передо мной стоял мужчина, впервые показавший свою волю. И впервые я увидела в нём не марионетку, а потенциального правителя. Опасного, потому что управляемого эмоциями.

— Вам идёт власть, ваше величество, — промурлыкала я.

Меня затошнило — от самой себя, от сладости этих слов, которые я бросала на растопку его эго. Но эффект был достигнут: Честер смягчился. Маленькая ямочка на его щеке дрогнула, сдерживая довольную улыбку. Он выдохнул и наконец улыбнулся по-настоящему, с облегчением.

— Что-то случилось? — спросила я невзначай.

— Два старых друга разошлись во мнении. Пойдёмте, я расскажу вам одну историю. Хочу услышать мнение со стороны. — Он начал нервно хихикать. — Вы ведь будете на моей стороне?

Мы прошли к корме, где нас не мог достать ничей слух. Честер облокотился о планшир, закрыл глаза, собираясь с мыслями. Когда он заговорил, голос его был тихим, обращённым в прошлое, которое, казалось, мучило его больше, чем настоящий скандал.

— Когда я был ребёнком, отец отправил меня в гвардейскую школу на окраине Мирзаата. Мой брат-наследник с пелёнок ходил в походы с отцом, а учили его в дворцовых покоях лучшие умы континента. А меня сдали, как лишний багаж. Я учился вместе с детьми рыбаков, солдат, пастухов. И там был один мальчишка. Нельзя было назвать его крупным, но на мечах его не мог победить никто. В первый же день моим спарринг-партнёром назначили его.

Честер горько усмехнулся, прочертив пальцем по влажному дереву борта.

— Я проиграл ему с треском. И проигрывал снова и снова, год за годом. И тогда до меня дошло: моя кровь, мой титул — ничего не стоят в этом месте. Я даже попросил учителя молчать о том, что я принц. И вот после очередного унизительного поражения я набросился на того парня с кулаками. Я ударил первым. А он ведь мог убить меня одним ударом — уже тогда он был выше меня на голову, и каждый мускул на его руках был причиной для зависти. Но он поддался, позволил мне избивать себя, пока у меня не кончились силы. И всё это он сделал, чтобы преподать мне простую, жестокую истину: сила без милосердия — это просто зверство.

Принц открыл глаза. В них стояла взрослая, неподдельная боль и стыд.

— После той драки я понял, что был не прав, попросил прощения. Каждый день после занятий он оставался со мной, учил меня тому, что знал сам. А я отдавал ему половину своего обеда. И вот сегодня… я ударил его снова. Мы давно выросли, а я всё позволяю себе бить того, кто был мне братом больше, чем кровный. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде была мольба о прощении, которого он не мог ждать от Ксавьера. — Вы ведь поняли, о ком я?

Ответ был очевиден.

— О капитане Уэльсе, — тихо сказала я, не опуская глаз.

И в этот момент я поняла не только историю их дружбы. Несмотря на бархат и золото, несмотря на титул принца, его детство было пропитано тем же ядом одиночества и отвержения, что и моё. Отец, очевидно, не любил его. И это чувство было мне знакомо лучше, чем кому-либо. Речь шла не о Билле, а о том призраке в моей памяти — о том настоящем отце, которого я не видела много лет и который давно был мёртв. Я знала, каково это: вечно кипеть тихой злобой, пытаться угодить недостижимому идеалу, унижаться в собственных глазах в надежде на крупицу внимания, которая никогда не придёт.

Его слабое место — это Ксавьер. Если я хочу заставить Честера действовать, мне нужно понять, как управлять ими обоими. Ксавьер не доверяет мне. Но Честер доверяет. Значит, я буду работать через него.

Я резко вскинула руки, жестом отбрасывая эту ядовитую тяжесть, пытаясь вернуться в роль.

— Ваше высочество, вы не виноваты. Не знаю, чем вас разозлил капитан, но, если вам дорога эта дружба… сделайте первый шаг. Иногда сильные люди — это те, кто умеют извиниться первыми. Это показывает величие души.

Честер пожал плечами, словно сбрасывая с себя груз гнева и обиды. В его позе появилась детская неуверенность.

— Ксавьер — мой лучший друг. Единственный. Пожалуй, ты права. Я должен извиниться. Он ненавидит, когда я веду себя как… как мой отец.

Я одобрительно кивнула, но внутри меня затаился глупый, неосторожный вопрос, рождённый внезапным порывом странного, нежелательного сочувствия.

— Почему ваш брат не был с вами в той школе?

— Гарольд, — произнёс Честер, и имя прозвучало у него на языке горько, как неспелый плод. — Первый сын. Наследник. Вот и весь ответ. Он солнце в королевстве моего отца. А я лишь его обуза, не более. И к сожалению… — он замолчал на несколько секунд, — королева, наша мать, умерла, рожая меня. Вот и две огромные, веские причины для отцовского пренебрежения.

В его голосе не было жалости к себе — лишь усталая констатация факта. Приговор, вынесенный ему при рождении и зачитывавшийся каждый день взглядом короля. Король винит сына в смерти жены.

— Но это же несправедливо! — сорвалось у меня с губ, и в этих словах прозвучал отголосок моей собственной, давней детской обиды. Крик маленькой, преданной девочки.

— Я знаю, — просто сказал он. И в его взгляде, встретившемся с моим на миг, промелькнуло что-то хрупкое и признательное — благодарность за то, что кто-то наконец сказал это вслух. — Простите. Мне нужно идти.

Честер развернулся и быстро зашагал прочь, не желая дать мне увидеть, как слёзы успели навернуться на его ресницы. Но я всё равно увидела.

Он ушёл, оставив меня на корме с неожиданной, тяжёлой глыбой на душе. Я только что манипулировала его болью, чтобы укрепить своё положение, но эта ложь коснулась чего-то настоящего, живого и кровоточащего во мне самой. Послевкусие было горьким, странно печальным и отвратительно знакомым. Я вспомнила, как в двенадцать лет плакала не только по матери, но и по отцу — по тому отцу, каким он мог бы быть. Теперь я видела это же эхо в Честере.

Я с силой сжала перила, пока дерево не впилось в ладони. Нет. Его боль — это его оружие, которое он мне вручил. Моя боль — это моё топливо. Их нельзя смешивать. Никогда.

Глава 9

На утро двадцать третьего дня плавания меня вырвал из сна оглушительный крик:

— Швартуемся! Земля!

Я накинула лёгкую рубашку и выскочила на палубу. Вокруг царила лихорадочная деятельность: впередсмотрящий указывал рукой, матросы, висящие на вантах, как обезьяны, и те, что сновали по палубе, метались, готовя канаты и трапы. Я пробралась к корме — и дыхание перехватило. Материк был так близко, что, казалось, можно коснуться его рукой. Белая, ослепительная полоса песка, а за ней — сплошная, дышащая влажным жаром стена тропического леса. Мирзаат. Не карта, не сказка Билла, а реальность.

Рядом, у борта, появились принц и капитан Уэльс. Они снова были вместе, обсуждая что-то с деловым видом, и в их позах не осталось и следа вчерашнего конфликта. Подходить и вплетаться в их беседу сегодня не было ни малейшего желания. Я предпочла раствориться в роли наблюдателя, пока корабль с глухим стуком и скрипом притирался к могучему пирсу из тёмного дерева.

Вскоре я покинула палубу. Меня вместе с двумя придворными дамами усадили в карету где-то в центре процессии, которая за несколько дней до нас прибыла из замка.

— И как же атракская принцесса согласилась ехать в одной карете с нами, простыми придворными? — ядовито хихикнула одна из них, играя веером.

— Видно, корабельные каюты надоели, захотелось настоящей роскоши, — подхватила вторая.

Я медленно повернула к ним голову. Взгляд мой был пустым и холодным.

— Выбирать не приходится. Но вы мне льстите — я не принцесса. Мой отец лорд, а не король.

Смешки оборвались.

Путь к замку лежал через джунгли. Они были не просто зелёными — они были яркими, влажными и плотными. Солнце пробивалось сквозь лиственный свод золотистыми лучами, в которых танцевала пыль. Столько жизни, столько неукротимой зелени я не видела никогда: листья размером с колесо телеги свисали до земли, мощные лианы, толстые как канаты, душили стволы невиданных деревьев, а в их непроглядной высоте, у самых макушек, стоял несмолкаемый гул и перекличка незримых птиц. И вдруг чаща расступилась.

Впереди, на высоком утёсе, словно вырастая из самой скалы, засияли на солнце десятки конусных крыш, покрытых глазурованной красной черепицей. Дорога, извиваясь серпантином, повела колонну вверх, и с каждой петлёй Мирзаат открывался всё шире. Новые Земли являли свою столицу — город, утопающий в зелени акаций с огромными раскидистыми кронами, дававшими желанную тень. Мы проехали по массивному каменному мосту, перекинутому через глубокое ущелье, и въехали в город через арочные ворота с опущенной решёткой. Я увидела тесные улочки и приземистые домики из серого, отполированного временем камня. А над всем этим, венчая утёс, парил замок — не единое строение, а целый лабиринт корпусов, галерей и двух высоких сторожевых башен. На шпиле центральной плескался алый флаг с лисьей мордой.

Колонна двигалась по главной улице, и её заполонил невообразимый гул. Люди теснились по краям: женщины бросали под копыта лошадей и на крышу кареты охапки ароматных цветов, мужчины снимали шапки и низко кланялись. А впереди, в самом центре этого безумия, ехал Честер верхом на великолепном белом жеребце, в парадном мундире. Он смеялся и подбрасывал в воздух пригоршни золотых монет. Десятки детей с визгом носились вокруг его лошади, ловя блестящие кружочки на лету или роясь в пыли. Он купался в их обожании, в этой народной любви, которая была для меня чуждой и непостижимой. За что они так любят его?

Я откинулась на спинку сиденья, отгородившись от восторженных криков. Благо через десять минут процессия замерла у высоких распахнутых дубовых дверей замка. Я уже едва сдерживала дрожь в руках от яростного желания вломить этим двум дамам в карете, чьи насмешливые взгляды всё ещё жгли меня. Но это было непозволительной роскошью.

Я вдохнула глубоко, втягивая запах старого камня, воска и чужих цветов. Проходя по широкому, прохладному коридору, я вглядывалась в детали, пытаясь найти в них хоть какую-то опору. Стены и сводчатые потолки были покрыты резьбой — в основном геометрические узоры и виноградные лозы, но кое-где выступали лисьи морды. Главным украшением коридоров были доспехи, заточенные в отдельные стеклянные кубы, похожие на гигантские сияющие аквариумы. Они стояли в нишах, и свет факелов играл на отполированной до зеркального блеска стали, создавая иллюзию, будто внутри застывшего металла до сих пор бьётся жизнь. На каменных постаментах были выгравированы имена: «Сэр Эдгард Кингсли, павший у Чёрных Скал», «Лорд Ричард Кингсли, защитник Южных Рубежей» — и ещё много других имён предков Честера, которые я пообещала себе запомнить позже.

Коридор вывел в просторный холл. Здесь с двух противоположных стен взирали гигантские портреты: на одном — прекрасная женщина с печальными глазами, у её коленей прижались двое мальчиков-погодков; на другом — седовласый, статный мужчина в горностаевом плаще. Потолок пронзали многоярусные хрустальные люстры — они ловили редкие солнечные лучи, пробивающиеся сквозь высокие окна, и рассыпали их тысячами радужных зайчиков по холодному мраморному полу.

Внезапная, гнетущая тишина после шума улиц оглушила. Столько раз я покидала дом, но в этот раз всё было иначе. Это было не бегством, а погружением. Чувство тревоги, острое и неотступное, как зубная боль, не покидало ни на секунду. Я не могла заставить себя строить планы — мысли, едва зародившись, ударялись о призму страха и неопределённости и рассыпались, как те самые солнечные зайчики на полу. Столько импровизировать, столько лгать — такого опыта у меня не было. А Честер… кто знает, какие вопросы он задаст завтра? Кто знает, какую историю мне придётся сочинить послезавтра?

Я заставила себя сделать глубокий вдох. Я ведь и правда потеряла дом. И правда ненавижу того, кто его отнял. Леди Дженна — это я, просто с другим именем. В горле встал ком. Мне бы хотелось, чтобы рядом была Аннет. Она бы ткнула меня в бок, напомнила бы, кто я на самом деле, не дала бы раствориться в этой лжи. Но сестры больше нет. Брата нет. Отца тоже нет. Осталась только эта роскошная, пустая скорлупа — и я внутри неё. Я одна. Совершенно одна.

И в этой леденящей пустоте рождалась странная, горькая свобода. Я имела право делать всё, что вздумается, — всё, что потребуется для выживания и мести. И теперь, в этом замке, полном призраков прошлого и врагов в настоящем, уже никто и ничто не могло мне помешать. Никто, кроме самой себя и призрачного взгляда тех пустых доспехов, что сторожили покой чужих предков.

Честер, как и обещал, позаботился. Мои новые покои располагались на втором этаже, в так называемых «женских апартаментах», где обитали графини, герцогини и дочери лордов, привезённые ко двору в надежде на удачный брак или политическое влияние. Ария осталась моей служанкой, но видеть, как эта девушка трудится с утра до ночи, было невыносимо. Особенно когда я, притворяющаяся изнеженной дамой, сидела без дела, наблюдая за её суетой. Эта праздность была хуже любой работы: она напоминала о пропасти между тем, кем я была, и тем, кем притворяюсь. И о том, что каждая минута бездействия может разрушить мой план.

— Ария, прогуляемся? — предложила я, отрываясь от созерцания узора на обоях.

Девочка от неожиданности вздрогнула, и серебряный поднос с чайным сервизом выскользнул у неё из рук. Фарфоровая тарелка с жалобным звоном разбилась о каменный пол. Ария ахнула и бросилась на колени, торопливо сгребая осколки. Её плечи затряслись, а на ресницы навернулись крупные, тяжёлые слёзы.

— Оставь это мне, — мягко сказала я, опускаясь рядом с ней на пол. — Я справлюсь.

Я протянула ладони — и в этот миг осознала свою ошибку. Руки выдавали всё. Они были грубыми, шершавыми, с ободранными подушечками пальцев и ладонями, покрытыми плотными, жёлтыми мозолями. Ничего общего с бледными, изящными руками леди Дженны. Хорошо, что на корабле я носила перчатки. Но ведь Дженна была не просто дочерью лорда — она была воином. Держала в руках оружие. Я слышала, как наёмник сказал, что эта храбрая женщина убила пятерых, прежде чем её лишили жизни. Сердце заколотилось где-то в горле. Я ждала вопросов, обвинений. К счастью, Ария лишь удивлённо моргнула.

Я быстро собрала острые осколки и сложила их на поднос, стараясь делать это с видом хладнокровной хозяйки, хотя пальцы дрожали. Ария всё ещё не переставала тихо всхлипывать. Её плач, тонкий и жалобный, разрывал тишину комнаты, и на душе у меня скребли кошки. Вся эта ложь, всё это притворство отозвалось в животе противным, тяжёлым комом.

— Ария, всё в порядке, — прошептала я, но мой голос дрогнул. — Не плачь, пожалуйста.

Я обхватила эту маленькую и хрупкую девушку, крепко прижала к себе. Она пахла мылом и свежим бельём.

— Простите, госпожа! Я такая бестолковая! — хныкала она, уткнувшись мне в плечо.

Я всё ещё крепко обнимала её, закрыла глаза и почувствовала, как по моим собственным щекам скатываются горячие слёзы. Так же, давным-давно, меня саму обнимала мама, утешая после очередной ссоры с братом или ушибленных в порыве игр коленок. Мы стояли так, пока волны горя не отступили и мы не пришли в себя — обе с красными носами и мокрыми лицами.

Переодев меня в лёгкое платье из простого муслина, мы вышли в коридор. Ария шла следом, в почтительном отдалении, как верный щенок. После нескольких моих замечаний она наконец смирилась и зашагала рядом, хотя и бросала на меня растерянные взгляды, когда я невольно выругалась под нос, споткнувшись о складку ковра.

Мы прошли через ряды кустовых роз, благоухающих тяжёлым пьянящим ароматом, под низкую каменную арку, увитую глицинией, и вышли в сад. Вдоль аккуратных дорожек из белого гравия неспешно прогуливались дамы — они были похожи на экзотических птиц в своих нелепых платьях с гигантскими фижмами, с причёсками, взбитыми и напудренными до состояния архитектурных сооружений, напоминавших перевёрнутые цветочные горшки. У их ног суетились крошечные, тщательно завитые собачки, вызывающие взрывы восторженного хохота.

Я не удержалась и скорчила гримасу, передразнивая одну особенно чопорную даму, вышагивающую с важным видом. И рассмеялась вслух — сорвавшимся, совсем не дамским смехом. Несколько голов повернулись в нашу сторону. Я юркнула под густую сень, потащив за руку ошеломлённую Арию, — и нас не заметили. Мы притаились среди влажных, пахучих веток, и Ария, глядя на моё перекошенное от смеха лицо, тоже рассмеялась — звонко и по-детски беззаботно.

Когда дамы, пожав плечами, удалились, мы выбрались обратно на дорожку. На моём платье остались зелёные пятна, а в душе — странное, лёгкое чувство, которого я не знала с тех пор, как отплыла от берегов своей прежней жизни.

— Ты когда-нибудь замечала, чем они вообще тут занимаются? — поинтересовалась я, кивнув в сторону удаляющихся дам.

Ария опустила глаза, но уголки её губ задрожали, сдерживая улыбку.

— Я… я подслушала их разговор несколько месяцев назад. Всё думала, зачем они собираются в саду на рассвете, в такую рань. Оказывается, господин Ксавьер Уэльс и Его Величество принц иногда в это время возвращаются с утренней пробежки. — Она перешла на шёпот, прикрыв рот ладонью. — Так вот, дамы обсуждали… как выглядят их тела. Одна графиня поклялась, что видела их без рубашек, когда они купались в лесном озере, но остальные ей не поверили, назвали фантазёркой.

Я не могла сдержать новый приступ смеха. Конечно. В этом золотом птичнике, лишённом настоящих дел, единственным объектом для страсти и сплетен становились два самых завидных мужчины. Сердца этих дам рвались к принцу, но сердце самого принца, кажется, было уже занято.

— Ария, — спросила я, когда смех утих, — тут есть где позаниматься? Я имею в виду чем-то полезным. Например, стрельбой из лука.

Девчушка округлила глаза, будто я предложила пойти плясать голой на площади.

— Для леди таких занятий нет. Им строго-настрого запрещено брать в руки оружие. Но… — она понизила голос ещё больше, — я слышала, господин Ксавьер по вечерам занимается с новобранцами борьбой в старом манеже за северной стеной. Туда можно прийти посмотреть, если осторожно. А по воскресным дням на нижней площади проходят турниры на мечах.

Ну конечно. Очень выгодно держать женщин в стороне — пусть их не интересует ничего, кроме глупой болтовни. Пусть и думать не смеют ни о чём таком.

Мы недолго погуляли и вернулись в душные покои. Ария тихонько устроилась в кресле у окна и взяла вышивальные пяльцы, посмотрев на меня вопросительно — как бы спрашивая разрешения. Этот маленький, покорный жест вызвал во мне такую волну ярости, что я чуть не вскрикнула. Я презирала эту систему, где дети становились безгласными тенями, рабами прихотей надушенных бездельников. Я презирала этот замок с его позолотой и лицемерием, эту комнату — красивую клетку, и всех этих наряженных кукол вокруг, чья жизнь состояла из сплетен, завивки волос и охоты на выгодную партию.

Ксавьер — его слабое место пока скрыто. Но я найду его. Всегда есть что-то: страх, гордость, тайна. И когда я узнаю, я смогу нажать.

Видимо, эта немая злость, не нашедшая выхода, и сморила меня окончательно. Я повалилась на кровать в том же платье, и тяжёлый, безрадостный сон накрыл меня ещё до того, как солнце скрылось за зубцами башен.

Глава 10

Визгливый голос брата бился о толстые дубовые доски:

— Открой эту дверь, девочка! Сейчас же!

Она подперла ручку массивной тумбой. Удары кулаков по двери сливались в сплошной, яростный барабанный бой. Крошка прислонилась спиной к холодному дереву и медленно сползла на пол, поджав колени. Ладони, прижатые к ушам, не могли заглушить этот шум. Громче криков был только бешеный, отчаянный стук её собственного сердца, отдававшийся в висках.

— Открой, или я позову отца!

Слово «отец» пронзило её, как удар молнии, — чёткий сигнал бедствия, отменяющий все укрытия. Девочка, рыдая, кое-как поднялась на ноги. Дрожащими, крохотными руками она оттащила тумбу, оставив на вощёном полу две царапины. Сделав два оборота тяжёлым ключом, она открыла дверь.

В проёме, запыхавшийся и сияющий злобным торжеством, стоял её брат. Его лицо украшала самая едкая, самая довольная ухмылка на свете.

— Сестрёнка, ты что, забыла? Мои вещи трогать нельзя.

Он схватил её за горло. Хватка была цепкой и жестокой. Маленькая девочка обхватила его руку своими двумя ладошками, пытаясь оторвать, но это было бесполезно. Воздух перестал поступать, комната поплыла перед глазами.

— Клаус, пожалуйста… — взмолилась она. Звук был лишь хриплым выдохом.

Клаус на миг отпустил хватку. Девочка судорожно вдохнула и в тот же миг получила пощёчину. Она не удержалась на ногах и рухнула на пол, ударившись плечом о холодный камень.

— Ещё раз возьмёшь мои вещи — и я тебя убью. Поняла?

Брат плюнул на пол, развернулся и ушёл, громко хлопнув дверью. Малышка свернулась на полу калачиком и зарыдала, давясь горькими, бессильными слезами. Разбитая губа саднила и пульсировала. Подняв руку, она рукавом платья вытерла кровь — белая ткань мгновенно окрасилась в грязно-розовый цвет.

В комнату вбежала служанка по имени Марта. Не говоря ни слова, с каменным лицом, она вытерла с пола кровь, придвинула тумбу к стене и так же быстро исчезла, как пришла. В этих стенах девочке никто не мог помочь — все боялись гнева её отца и предпочитали помалкивать.

Эту пощёчину она получила за деревянный меч. Он был в его комнате, но она не могла удержаться. Она любила взять в руки изящную рукоять, почувствовать под пальцами шероховатость дерева, а потом, обхватив её обеими руками, рассекать воздух. В эти мгновения девочка чувствовала в себе необыкновенную силу, которая могла бы сокрушить любого.

Служанка вернулась с другим платьем. Молча переодела крошку, а испачканное тут же бросила в камин, где ткань с шипением свернулась в чёрный комок. Рану на губе промыли жгучей настойкой, от которой свело скулы. Потом служанка взяла девочку за руку и повела из комнаты.

К отцу.

Отец сидел в своём огромном кожаном кресле у камина. Его сильные пальцы нервно барабанили по резным подлокотникам. Позади него, упираясь рукой в спинку кресла, стоял Клаус — он скорчил злобную гримасу, а затем медленно, с наслаждением провёл указательным пальцем по своему горлу: тебе конец.

— Что ты взяла из вещей брата?

— Игрушечный меч, — она всхлипнула. — Я всего лишь хотела поиграть. Я вернула его на место.

— Немедленно извинись перед братом.

И вдруг, сквозь этот ком ужаса и отчаяния, в ней что-то вспыхнуло. Что-то маленькое, но очень сильное и правильное.

— Я не буду извиняться! — выкрикнула она. — Клаус оторвал головы всем моим куклам! Он сжёг мой рисунок! Но я не ябедничала, как он! Никогда!

Отец нахмурился. Его губы сжались в тугую нить так, что за густой чёрной бородой их практически не было видно. И он не посмотрел на Клауса, который издевательски делал жесты кулаками. Он смотрел на дочь, которая снова понурила голову.

— Гамсан! — рявкнул отец, не отрывая леденящего взгляда от дочери. — Подай мне плеть.

Отец медленно провёл пальцами по тугой кожаной косе плети, словно проверяя остриё ножа. Затем его холодные и неумолимые глаза вернулись к ней.

Первый удар со свистом рассек воздух и обжёг её тонкую руку выше локтя. Второй удар пришёлся чуть ниже. Девочка взвизгнула, закрыла лицо руками и перевернулась на живот, подставляя под удар спину. Отец, размахнувшись, опустил плеть. Раздался резкий звук рвущейся ткани, и вслед за ним — новый, дикий визг боли. Плеть не просто ударила, она рассекла кожу на её спине. Крик был настолько пронзительным, что даже Клаус перестал гримасничать и замер.

— Марта, — холодно бросил отец, бросая окровавленную плеть на пол. — Запри девчонку в её комнате. Промой раны. И не выпускай до завтрашнего ужина. Никакой еды сегодня.

В комнате с неё молча сняли разорванное платье. Прикосновение мокрой тряпки к открытой ране заставило её снова вскрикнуть. Потом нанесли какую-то липкую, жгучую мазь. Щёлкнул замок.

Оставшись в гнетущей тишине, девочка стиснула зубы, чтобы не завыть. Она неуклюже, с трудом поднялась с кровати, подошла к двери и дёрнула за ручку. Заперто.

Она отодвинула белый кружевной балдахин и вышла на небольшой каменный балкончик. Двор внизу был пуст. Её взгляд скользнул по опустевшему саду и устремился к линии горизонта, где небо сливалось с дальними холмами. Там, в своих мечтах, она покидала эти стены.

— Когда я вырасту, я точно отсюда сбегу, — дала себе обещание девочка.

Не думая о боли, движимая лишь отчаянным желанием найти хоть каплю утешения, она перелезла через холодные каменные перила балкона. Руки, несмотря на свежие раны, нашли выступ. Она прыгнула. На мгновение повисла в воздухе, а затем ухватилась за перила соседнего балкона, что принадлежал комнате матери. Подтянув ноги, девочка перекатилась через ограждение и оказалась на знакомых плитах.

Дверь в комнату была приоткрыта. Крошка вошла внутрь. Воздух пах лекарствами, пылью и тишиной. На огромной кровати, почти теряясь в её просторах, лежала женщина, укрытая тонким одеялом. Видно было лишь её исхудавшее, восковое лицо с запавшими глазами и тонкие, беспомощные руки поверх ткани.

Малышка тихонько, на цыпочках, подошла к кровати, забралась на неё и устроилась рядом, стараясь не потревожить. Женщина не шевелилась, лишь едва заметно поднималась и опускалась её грудь. Осторожно, как святыню, девочка взяла холодную, лёгкую руку матери и положила её себе на плечо, прижав своей щекой. Так ей казалось, что мама её обнимает.

— Мама, — прошептала она, и слёзы снова потекли по её щекам. — Проснись, пожалуйста. Без тебя меня снова побили. Очень сильно.

Мать не ответила.

Я проснулась от собственного крика, вцепившись в простыни.

Сердце колотилось так бешено, что казалось, выпрыгнет из груди. Постель подо мной дрожала. Это был сон — яркий, жёсткий, до жути знакомый. Я протянула руку к ночному столику, но предательская дрожь в пальцах не позволяла ухватиться за ручку кувшина.

— Ария! — сорвался с губ хриплый зов. — Подойди, пожалуйста!

Ария ворвалась в комнату, явно разбуженная моим криком. Она выглядела сонной и перепуганной: платье было надето задом наперёд, воротник расстёгнут.

— Госпожа, вы в порядке? Что случилось?

— Кошмар, — выдавила я, с трудом переводя дух. — Руки трясутся. Воды.

Ария быстро наполнила хрустальный бокал и протянула мне. Я обхватила его обеими руками, стараясь не расплескать. Пальцы всё ещё отказывались слушаться.

— У вас, кажется… — тихо сказала Ария, наблюдая, как я с трудом делаю глоток. — Приступ. У вас раньше такое было?

Да, было. Именно это и происходило: воздух не шёл в лёгкие, горло сжималось. В последний раз такое приключилось со мной в день, когда умерла сестра. Тело помнило ужас, от которого не было спасения. Но тогда рядом был Шайл, который держал мою руку, несмотря на то что самому было хуже.

— Да… пройдёт. Нужно просто перевести дух.

Но сердце сжималось в ледяные тиски, а живот скручивало в тугой, болезненный узел. Дикое желание подскочить и броситься вниз с балкона, лишь бы прекратить это невыносимое давление, пронзило меня. Я вжалась в подушки.

— Здешние господа… иногда курят опиум при головных болях, — осторожно предложила Ария, понизив голос. — Говорят, помогает и в таких состояниях. Принести вам?

Я слышала об этом. Видела стеклянный взгляд тех, кто к такому прибегал. Это была ловушка, а не спасение.

— Нет. Лучше помоги мне встать.

Опираясь на хрупкие плечи Арии, я доковыляла до купели и окунула лицо в ледяную воду. Шок от холода пронзил сознание. Приступ отступил, оставив после себя пустую, звенящую усталость.

Я вышла из замка, не зная, куда иду. Ноги принесли меня к тренировочному корту — яме, высеченной в скале у реки.

То, что я увидела, не имело ничего общего с тренировкой. На залитом кровью каменном полу двое мужчин избивали друг друга кулаками, ногами, головами. Вокруг, сбившись в плотное кольцо, бушевала толпа. Они не учились — они славили жестокость: хлопали, свистели, ревели, подстёгивая бойцов. Я прикрыла рот рукой, чувствуя, как подкатывает тошнота. Это был не ринг, а яма для зверей.

Драка закончилась, когда более крупный боец свалил противника ударом в висок. Проигравшего, окровавленного и неподвижного, волоком вытащили за пределы круга. Я уже собиралась уйти, когда на окровавленный пятачок вышел он.

Ксавьер Уэльс.

Его противник был вдвое шире в плечах — настоящая горилла. Их бой длился меньше минуты: быстрый выпад капитана, уклон, контратака, а затем страшный, глухой удар, пришедшийся ему в челюсть. Ксавьер рухнул. Победитель, недовольный скоростью, двинулся вперёд и с размаху ударил капитана сапогом по лицу. Толпа взревела. Никто не шагнул вперёд, чтобы помочь. Ксавьер лежал неподвижно.

Я смотрела на него, лежащего в крови, и вдруг увидела нечто иное. Каменный солдат. Способен ли он на такое? Он один из них? Или он как я? Я не знала. Но Уэльс был нужен мне живым.

— Гвардейцы! Сюда! — мой крик, неожиданно громкий и повелительный, прорезал гам. — Гвардейцы!

Эффект был мгновенным. Толпа вздрогнула и бросилась врассыпную, сметая всё на пути, даже не разглядев, кто кричал. Разумеется, никакие гвардейцы не пришли — шум реки поглотил мой зов. Но я напугала эту свору знатно.

Я подскочила к Ксавьеру. Он лежал без движения, лишь грудь слабо вздымалась. Правая сторона лица была превращена в кровавое месиво: сломанный нос, быстро синеющая челюсть, заплывший глаз.

— Капитан, откройте глаза, — прошептала я.

— Воды, — прохрипел он, едва шевеля губами.

Я рванула к каменному столу, налила в жестяную кружку, опустилась на колени, одной рукой приподняла его тяжёлую голову и поднесла кружку к губам. Он с трудом сделал несколько глотков. Я смочила тряпку и осторожно стала смывать кровь с его лица. Под слоем грязи проступили прежние черты. Он смог открыть один глаз — другой был закрыт опухолью.

Видимо, до этого момента он не осознавал, кто ему помогает. Увидев меня, его единственный зрячий глаз расширился от чистого, немого шока.

— Что вы тут делаете? — выдавил он, и каждый звук давался ему мукой.

— Мне сказали, что тут проходят тренировки новобранцев. Но это место оказалось чем-то иным. Вас здесь чуть не убили на глазах у всех.

Я помогла ему подняться. Он закачался — я подхватила его под локоть. Его вес был тяжёлым. Белая рубашка пропиталась липкой, тёмной кровью, даже золотистые волосы спутались и потемнели от неё. При тусклом свете пятна казались сине-чёрными.

Я помогла ему не из жалости. Он мне нужен. Если он будет мне обязан, он перестанет задавать вопросы. Или хотя бы задаст их тише.

Он, видимо, всё ещё пребывал в шоке. За всю дорогу до замка не произнёс ни слова, лишь тяжело дышал, опираясь на моё плечо, и время от времени бросал на меня исподлобья тяжёлый, невыносимый взгляд — смесь стыда, ярости и чего-то ещё, что я не могла расшифровать.

У самых ворот он резко отстранился, едва не потеряв равновесия.

— Я дойду сам, — прохрипел он.

Сделал шаг. Пошатнулся. Я успела подхватить его за локоть, прежде чем он рухнул.

— Не надо, — прохрипел он, пытаясь высвободиться.

— Надо, — сказала я. — Иначе вы упадёте лицом в грязь, и все увидят, как капитан королевской гвардии не может стоять на ногах.

Он замолчал. Позволил вести.

— Завтра поговорим, — сказал он у дверей. — Прошу… молчите. Хотя бы до завтра.

Он не стал ждать ответа — развернулся и заковылял вдоль стены, в противоположную, тёмную сторону замка. Я смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в ночи.

Глава 11

Утро следующего дня не задалось с самой первой секунды. В комнату, распахнув дверь, ввалилась Ария с пронзительным вскриком. Я подскочила на кровати, ожидая худшего, но увидела лишь пса — крупного королевского борзого, который сидел посреди комнаты как ни в чём не бывало и смотрел на нас умными карими глазами. У его лап лежал потрёпанный конверт.

— Чего кричать-то? — удивилась я, спуская ноги с кровати. — Это же просто пёс.

— Я от неожиданности! Он выскочил из-за двери!

Я опустилась на корточки, подобрала конверт и почесала пса за ухом. Он блаженно зажмурился, потом развернулся и гордой походкой покинул комнату. Я развернула конверт. Бумага была грубой, почерк угловатым, нервным: «Прошу вас, как только проснётесь, встретиться со мной у псарни. Письмо сожгите. К.»

Ксавьер. Мысль о том, что он уже достаточно оклемался, чтобы назначать тайные встречи, разожгла моё любопытство. Я быстро оделась и, сделав вид, что просто прогуливаюсь, выведала у гвардейцев дорогу к псарне. Путь лежал через сад, мимо каменного корпуса кадетов, вниз по мощёной дорожке к конюшням. Длинное низкое здание псарни притулилось прямо за ними. Ещё издалека я заметила высокую, напряжённую фигуру, расхаживающую взад-вперёд.

Сегодня капитан выглядел лучше: лицо было помыто, но ссадины и синяки, пышущие лиловыми и жёлтыми цветами, выдавали недавнее побоище. Заметив меня, он не подошёл — лишь кивнул в сторону густого леса, что начинался сразу за забором, и зашагал туда, не оглядываясь.

Через пару минут мы скрылись в сырой, прохладной чаще. Ксавьер остановился у подножия толстого дуба, прислонился к нему спиной. Его лицо было бледным, даже синяки не так выделялись.

— Я должен объясниться, — в голосе слышалась стальная струна напряжения. — То, что вы вчера видели, может уничтожить меня. Вы и сами это прекрасно понимаете.

И вдруг я и вправду что-то поняла. Капитан Ксавьер Уэльс до смерти боится. Не за репутацию — за жизнь. Его страх выдавали мелочи: сцепленные пальцы с побелевшими костяшками, неестественно расправленные плечи, взгляд, который смотрел куда угодно, только не на меня. Я выжидающе молчала, давая ему собраться с мыслями.

— Я не собиралась об этом болтать, — ответила я. — Но мне интересно: зачем вы в это ввязались?

Ксавьер выдохнул — не столько гнев, сколько усталое раздражение.

— Спасибо, — процедил он. — Я проиграл спор и должен был сдержать слово. Мужчина, который это сделал, — он ткнул пальцем в сторону своего заплывшего глаза, — зверь. Неделю назад мы поспорили с одним человеком, кому достанется командование первой вылазкой в горы. Король отказал мне, счёл, что я нужнее здесь. Вот я и проиграл, должен был принять вызов. Не знаю, зачем вообще полез на рожон. Он взял на слабо, а моё эго не позволило спустить всё на тормозах.

Я захлопала глазами от искреннего удивления. Это было так по-мальчишески глупо — так не вязалось с образом ледяного стратега.

— А зачем вы вообще спорили, капитан Уэльс?

— Не могу сказать, — отрезал он. — А вы зачем искали место для тренировок с кадетами?

— Я хочу, чтобы вы тренировали меня.

Наступила тишина. Ксавьер смотрел на меня так, будто я только что призналась, что умею летать.

— Леди не занимаются такими вещами, — произнёс он наконец с раздражением. — А вы, первая леди Атрака, должны об этом знать лучше других.

— Мой отец тренировал меня с детства, — перебила я ровным тоном. — Я неплохо владею ножом, стрельбой из лука и даже занималась рукопашным боем. Вы же сами знаете мою историю: я желала отомстить за брата. И если вы согласитесь, капитан, ваша тайна уйдёт со мной в могилу.

Последние слова я произнесла чуть тише, но с такой железной интонацией, что они прозвучали не как просьба, а как условие сделки. Ксавьер стиснул зубы так сильно, что мышцы на скулах заиграли буграми.

— Если бы принц не испытывал к вам симпатии, — выплюнул он это слово, будто оно было отравленным, — я бы уже нашёл, как от вас избавиться. Хорошо. Я возьмусь. Каждый день на рассвете встречаемся здесь. И каждый вечер на ринге у реки. Но если хоть одна душа прознает, чем мы занимаемся, — нам обоим не сносить головы. И знайте, леди Дженна, — он сделал шаг вперёд, — я вас презираю за такие методы. Глубоко и искренне.

Он резко развернулся, плащ взметнулся, хлестнув меня по лицу, и зашагал прочь.

— Капитан! — окликнула я.

Он замер, но не обернулся.

— Ещё кое-что, — прошептала я, подходя ближе. — Я хочу знать всё, что принц любит, чем живёт. Расскажите мне о нём. Как можно больше.

Он вдруг издал хриплый, короткий, почти истерический смех.

— Вы совсем рехнулись!

Я не дрогнула, смерила его ледяным взглядом. Смех оборвался.

— Начните с конных прогулок, — пробурчал он. — Наш принц обожает ездить верхом.

И ушёл, быстро растворившись между деревьями. Я стояла на месте, пока звук его шагов не затих, и лишь тогда позволила себе выдохнуть. Он презирает меня. Я это заслужила. Если уж начала врать, то врать придётся до конца.

Я пожалела, что заставила капитана тренировать меня именно таким образом, уже очень скоро. Он обещание сдержал, но переиграл ситуацию по-своему — с жестокой изобретательностью. Его методы были откровенным издевательством. По утрам он гнал меня бежать по шесть миль вокруг леса до той тошнотворной, чёрной точки, где тело отказывается слушать, а в ушах начинает звенеть. Вечера же превращались в унизительное представление. Мои давнишние тренировки рассыпались перед его холодной эффективностью: он парировал мои атаки одной левой, словно отмахиваясь от мухи, а затем наносил точные, выматывающие удары.

Сегодня я продержалась на три удара дольше, чем вчера. Он этого не заметил. Но я заметила. Может, к концу зимы я смогу хотя бы заставить его вытереть пот со лба.

Капитан был в десятки раз лучше с мечом — ему даже не требовался стальной клинок, он бился деревянным, тренировочным. И стоило мне на миг потерять концентрацию, как я оказывалась прижатой к липкому от грязи полу, а он нависал сверху, и в его глазах читалась презрительная ухмылка победителя.

Возвращаясь после таких тренировок к замку в одиночестве, я чувствовала себя не просто разбитой — я была сломанным инструментом, полным ярости и горечи. Моя маска стала тяжёлым, телесным панцирем.

На подходе к воротам чья-то рука легла мне на плечо. Инстинкт, отточенный неделей постоянных атак, сработал быстро. Подумав, что это Ксавьер решил догнать меня, я, не оборачиваясь, резко ударила кулаком по пальцам. Раздался болезненный вскрик, но голос был не тем низким и хриплым, что я уже выучила.

Я обернулась. Передо мной стоял Честер, растерянно потирая покрасневшие пальцы.

— Ваше высочество! — вырвалось у меня.

— Вы что, решили прикончить меня? — он рассмеялся.

Принц смотрел на меня, на мою взмокшую одежду, на руки, покрасневшие от ударов, и в его обычно тёплых глазах мелькнула тень подозрения.

— Откуда в такой хрупкой девушке столько силы?

Я заставила губы растянуться в улыбку.

— Вас не было в замке несколько дней, — сказала я, переключаясь на привычную роль. — Я решила привить себе любовь к пробежкам вдоль реки. А где были вы?

— Отец отправил меня возглавить небольшую вылазку, — ответил он, и его лицо просияло. — Я скучал по вам. Не видеть вас было невыносимо.

Он взял мою ладонь, мягко поцеловал костяшки. Честер кивнул, всё ещё держа мою руку, и мы зашагали к замку.

— Кстати, — сказал он как бы между прочим, — отец желает с вами познакомиться. Я ещё не говорил ему о наших чувствах, но ему ужасно интересно взглянуть на прекрасную леди Дженну. Говорит, видел вас ещё совсем ребёнком, когда посещал Атрак. Он уже давно ждёт, когда я остепенюсь, так что не вините старика за любопытство.

Земля ушла из-под ног. Не в переносном, а в самом прямом смысле. Колени подкосились, не выдержав веса собственного тела и этой новой, чудовищной угрозы. Король видел настоящую Дженну. Он видел её ребёнком. Он спросит что-нибудь, чего я не знаю — цвет волос, особенность лица, любую деталь. И если я ошибусь, мне конец.

— Дженна! — он испуганно воскликнул и подхватил меня на руки. — Что с вами? Устали от пробежки? Боже, я совсем забыл, какая вы хрупкая!

Он нёс меня на руках, а я думала: если бы он знал, что я украла имя его невесты и планирую использовать его, чтобы убить, он бы не нёс. Он бы бежал. Он нёс меня к воротам, а я, прижавшись к его груди, слышала, как бешено стучит моё сердце от леденящего ужаса.

— Что с вами? — Честер тревожно вглядывался в моё лицо.

— Голова закружилась, — выдавила я, цепляясь за эту слабую отговорку. — Хочу попросить вас об одном одолжении.

— Что же?

— Я… давно не каталась верхом, мой принц. — Я заставила голос звучать томно. — Могу ли я попросить вас дать мне такую возможность? Прогулка на свежем воздухе, думается, мне поможет. Я так много времени провожу в душных покоях…

Ксавьер дал отличный совет. Честер Кингсли преобразился. Как кот, которому предложили сливки, он расплылся в широкой, искренней улыбке.

— Конечно! Завтра же! Я подберу вам самого смирного жеребца в конюшнях.

Глава 12

С каждым днём ложь давалась мне всё труднее — оставляла во рту вкус отвращения к самой себе. Ещё в детстве все вокруг поняли, что врать я не способна от слова совсем. Когда Шайл просил прикрыть его перед отцом, мои попытки заканчивались провалом: краснеющие щёки, нос и бегающий взгляд выдавали меня с потрохами. С тех пор навык не укрепился. Но сейчас к необходимости лгать прибавились более сильные двигатели: жажда мести, отвращение к этому миру позолоты и сплетен и первобытный, животный инстинкт выжить. Глядя на светящееся лицо этого рыжеволосого парня, на его доверчивые глаза и непринуждённую улыбку, меня охватывало такое чувство собственной низости, что хотелось броситься в ближайшую реку и смыть с себя всю эту грязь обмана. Но миссия — память Шайла, Каэля, Дина и Билла — была важнее.

К счастью для меня, Честер больше не возвращался к теме отца. Возможно, моя слабость убедила его, что сейчас не время для серьёзных разговоров.

На рассвете я выжала из себя почти пять кругов вокруг леса, пока лёгкие не загорелись огнём, а в мышцах ног не появилась мелкая, неумолимая дрожь. Затем вернулась в покои и рухнула на кровать как мёртвый груз, провалилась в тяжёлый, без сновидений сон. Через пару часов в комнату впорхнула Ария, и я проснулась от чудесного сладкого аромата. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь занавески, наполняли покои жидким золотом. Ария поставила на прикроватный столик высокую хрустальную вазу с охапкой белых, идеально свежих роз.

— Доброе утро, госпожа! Я нашла эту красоту у двери! И записку! — прощебетала она, протягивая мне крошечный, сложенный квадратиком листок.

Я развернула его. Бумага была плотной, с лёгким тиснением, а почерк — изящным курсивом: «Доброе утро, самая прекрасная леди в замке. Жду вас на прогулку верхом после завтрака. Ваш принц».

Так меня ещё никто не называл.

Позавтракав, я приступила к сборам. Кататься верхом в платье было бы самоубийством, и Ария подала мне практичные кожаные бриджи, сапоги до колена и короткую жилетку нежного персикового цвета — тонкий намёк на придворную моду. Она заплела мои волосы в тугую, высокую косу, которая не разлетится на ветру.

Я шагала к конюшне уверенной, почти военной походкой, которую неосознанно переняла за неделю тренировок с капитаном. Пройдя через сад, я вышла на мощёный двор перед длинным зданием конюшни. Честер уже ждал, держа под уздцы двух великолепных жеребцов: один — угольно-чёрный, с блестящей, как шёлк, гривой, другой — белоснежный, на котором он восседал в день нашего приезда. Сам принц в простой, но безупречно сидящей охотничьей куртке смотрел на меня с таким оживлением и гордостью, что я, подходя к нему, снова натянула на лицо улыбку, за которой пряталась тревога и холодный страх.

— Доброе утро! — воодушевлённо воскликнул принц.

Я напрягла связки.

— Доброе утро, ваше высочество!

— Мой подарок, — с гордостью сказал Честер, указывая на тёмного жеребца.

Вблизи он оказался ещё прекраснее: не просто чёрный, а покрытый тончайшей россыпью серых яблок, как будто его слегка припорошили пеплом. Честер протянул мне поводья. Дорогая, породистая лошадь — не подарок, а ярмо новой ответственности и символ его притязаний.

— Я не могу принять такой щедрый дар, — сказала я.

Честер осунулся на глазах. Казалось, его широкий лоб покрылся испариной, а веснушчатый нос сморщился от огорчения.

— Я прошу, — настаивал он, и в голосе звучала почти детская обида. — Для меня это важно.

Я сдалась — не из-за его уговоров, а потому что поняла: отказ вызовет больше подозрений.

— Спасибо. Он невероятен, — сказала я, осторожно касаясь бархатистой морды коня. — Значит, вы, как и я, любите лошадей?

— Обожаю. Здесь гораздо спокойнее, чем в замке, — вздохнул Честер, потирая шею своего красавца. — Политика душит, а они никогда… — Он оглядел меня и одобрительно хмыкнул. — Я прихожу сюда после каждого заседания Совета. Отец только недавно начал допускать меня, но они мне уже поперёк горла.

— Сегодня вы тоже были на совете? И долго он длился? — спросила я, делая вид, что больше занята седлом.

— Слишком! — почти крикнул он, выпуская пар. — Говорили о безопасности. Отец убеждён, что на южных рубежах вот-вот вспыхнет восстание, и придётся перебрасывать войска. — Он помолчал, а затем добавил с горькой иронией: — Удивительно, что Каменные ещё не перешли наши границы. Отец словно ждёт этого, ослабляя оборону. Им осталось лишь море пересечь. Хорошо, что мы успели спасти вас и вернуться домой почти без потерь.

Это была ценная информация. Значит, вернуться в Кангахар я уже не смогу. Я коснулась гривы своего коня, будто едва вслушиваясь, будто политика меня интересовала куда меньше, чем шелковистая шерсть под пальцами.

Честер помог мне взобраться в седло, и мы двинулись в сторону леса. Тропинка, по которой мы пошли, была такой узкой и скрытой, что я не замечала её на тренировках с Ксавьером. Я крепко держала поводья, правой рукой поглаживая жеребца по мягкой, тёплой шее. Конь одобрительно фыркнул.

— Я думаю, скоро этому уроду придёт конец, — продолжил принц, явно нуждаясь в том, чтобы его выслушали. — Ещё немного — и у моего брата хватит сил отбить порт в Нан-Дели. А оттуда он начнёт освобождать другие земли.

— А вы давно общались с братом? — поинтересовалась я.

Честер насторожился.

— А зачем вы спрашиваете?

Мы ещё не были настолько близки для таких вопросов. Я мягко отступила, заставив голос звучать ласкающе и беспечно.

— Просто слушаю вас. Мне казалось, что Мирзаат не вступает в войну с Стоунгардом. По крайней мере, так говорили мои люди.

— Они были правы, леди Дженна. Раньше не вступали. Но, видимо, нам придётся.

Мы углублялись в лес. Чаща из многовековых дубов сменилась светлой рощей с тонкими, трепещущими на ветру осинами и липами. Стук копыт по мягкой земле стал глуше, уступив место хору птиц и отдалённому шуму воды. Спустившись по пологому склону, я замерла от восторга. Деревья расступились, открывая вид на горное озеро — буквально чашу из чистейшей бирюзовой воды, подпитываемую невысоким, серебристым водопадом.

— Я обычно прихожу сюда один, — тихо сказал Честер, слезая с коня. — Но сегодня утром я понял, что вы должны увидеть это место.

Я последовала его примеру. Принц вытащил из сумки под седлом мягкий плед и расстелил его на траве у самой воды. Потом, не задумываясь, сбросил куртку и рубаху, оставаясь лишь в свободных льняных штанах.

— Отлично взбодрит для плодотворного дня! — заявил он и, лёгким движением поманив меня, вошёл в озеро.

Я развела руками с деланным сожалением. Может, я бы и составила ему компанию, будь я в другом настроении и в другой одежде, — под моим практичным костюмом не было ничего, кроме короткого нижнего белья. Поэтому я просто уселась на плед и помахала ему рукой. Принц нырнул с головой, а вынырнув, отряхнулся, рассыпав вокруг миллионы сверкающих капель. Под лучами солнца, пробивающимися сквозь листву, он показался мне даже симпатичным — с таким телом, отточенным верховой ездой и изнурительными тренировками, иначе быть не могло. Я заставила себя улыбнуться, хотя внутри всё сжалось. Он был красив. Но красота — это оружие. У него. И у меня. Я не имела права забывать, зачем я здесь.

Я смотрела на него и думала: если бы я была другой — могла бы полюбить? Но я не другая. Если бы я в него влюбилась — могла бы оставить прошлое? Нет. Скорее всего, нет. В этом парне было что-то обезоруживающее, но не настолько, чтобы я забыла, кто он и кто я.

Честер вышел из воды и с шаловливым смехом обрызгал меня с головы до ног. Холодные капли заставили вздрогнуть. На мгновение я опешила, а затем, с возмущением, подскочила к воде и зачерпнула немного, чтобы ответить. Но уже мокрого принца это не испугало: он стремительно сократил расстояние и обхватил меня за талию, намереваясь поцеловать. Прикосновение было бесцеремонным, резким — так меня касался только Каэль в порыве страсти. Но то было настоящее, а это — игра. Инстинкт заставил меня резко отстраниться. В его глазах, ещё секунду назад сиявших весельем, промелькнуло быстрое, как вспышка, разочарование. Прежде чем он успел что-то сказать, я одарила его широкой, самой солнечной улыбкой, на какую была способна.

— Вы промочили мне всю одежду, ваше высочество! — сказала я с шуточным упрёком, отступая на шаг и отряхиваясь.

И он снова расплылся — его обида растворилась под моим напором игривости.

— Я влюбился, почти ничего не зная о вас, — признался Честер. — Расскажите мне о себе. В письмах вы почти никогда не писали о своих увлечениях.

Что сказать? У девушки, чья жизнь состояла только из работы и выпивки, не могло быть увлечений. Но рассказать нужно было не Ирме, а Дженне. Я выбрала кусочек правды, который могла ему отдать без риска.

— Я люблю книги, — ответила я. — Мама с детства открыла мне мир библиотеки. Мы часами сидели вместе. Но с началом войны, кажется, я забыла, каково это — теряться в искусстве слов.

Честер тяжело вздохнул. Этот вздох был полон такой бессильной горечи, что мне стало не по себе. Он прикрыл глаза ладонью, как бы пытаясь спрятать навернувшуюся влагу.

— Мы никогда не были союзниками Атрака, — признался он тихо. — Отец не считал ваши земли стратегически важными. Но если мы поженимся, я смогу убедить его. Мы отправим войска к вашим границам. Освободим ваш народ.

Я опустила глаза, не в силах выдержать его взгляд. В груди ёкнуло от чудовищной иронии судьбы: он предлагал спасти народ, который уже наверняка был уничтожен, и отомстить за людей, которых я придумала.

— И подумать только, — продолжал принц, и его голос зазвучал жёстче, — всего один человек решает судьбы миллионов. Этот Каменный Король — исчадие ада. Я видел, как сражаются его воины. Даже когда мы сожгли их галеон, они стояли до конца, пока не рухнули в море. Безумцы. Психи. — Он замолчал, а потом добавил с грустью: — Пока всё, что я могу для вас сделать, — это открыть нашу библиотеку. Берите любые книги. Надеюсь, это хоть как-то утешит. Хотя вряд ли что-то может утешить страх за родных. Мой брат сейчас там, на фронте. Мы не самые близкие люди, но я всё равно за него тревожусь.

Глава 13

Мы болтали ещё долго, пока возвращались к замку, — о чём-то поверхностном, о чём-то глубоком. Он говорил, а я слушала, вплетая в разговор обрывки чужой биографии. Так, незаметно для нас обоих, мы оказались у главного входа, где уже зажгли первые факелы.

— Завтра состоится еженедельный турнир, — неожиданно сообщил Честер, и в его глазах вспыхнул азарт. — Я буду участвовать. И имею смелость пригласить вас посмотреть.

Я сделала удивлённые глаза, надев маску наивного любопытства.

— Какого рода турнир?

— Я буду сражаться с сэром Лореном. Бой до первой крови. Отец пока не знает, что я участвую. — Он понизил голос до шёпота, оглядываясь. — Только никому не рассказывайте, иначе он мне запретит. Ещё и пошлёт в гарнизон, подальше от вас.

Я незаметно сжала руки в кулаки. Если что-то случится с принцем, вся моя и без того хрупкая конструкция рухнет. Он и сам нервничал — плечо подрагивало мелкой дрожью.

— Я не имею права просить вас отказаться от участия, — сказала я наконец, заставляя голос звучать мягко и заботливо. — Поэтому я буду болеть за вас. Только обещайте… берегите себя.

Я смотрела, как его лицо озаряется благодарной улыбкой, и чувствовала, как на душе становится ещё тяжелее. Каждый его искренний жест, каждое проявление доверия становились ещё одним кирпичиком в стене моей собственной тюрьмы.

Остаток дня я провела в огромной, тихой библиотеке, доступ к которой Честер открыл только для меня. Как оказалось, этот храм знаний пустовал уже много лет — придворные предпочитали интриги страницам книг. Ария шёпотом рассказала, что библиотеку запечатали в день смерти королевы, двадцать пять лет назад. Значит, я была права: мы с принцем ровесники. Я бродила между бесконечными стеллажами из тёмного дерева. Пыль лежала пушистыми одеялами, и от неё слезились глаза, особенно когда я проводила пальцами по корешкам. Некоторые фолианты выглядели так хрупко, будто готовы были рассыпаться от одного прикосновения. Я выбрала одну книгу, чей переплёт ещё хранил следы былой роскоши, и вернулась в свои покои.

Ария, как выяснилось, читать не умела. Этот факт поверг меня в глухой, немой шок. Она взяла книгу в руки, но не смогла разобрать даже название.

— «Покинутый город», — прочитала я вслух.

Девочка устроилась на диванчике у камина и слушала, затаив дыхание. Её чёрные глаза блестели от неподдельного интереса. Книга рассказывала о женщине, влюблённой в мир и желавшей его изменить. В краях, где я выросла, такие книги сжигали на кострах — женщинам там было отведено одно-единственное право: рожать детей.

— Как они могли с ней так поступить? — возмущалась Ария, когда история подошла к мрачному финалу.

— Хелен доверилась не тем людям. Её предали, продали за золото. Не вынеся заточения, она покончила с собой. Глупый роман, — сказала я, закрывая книгу. — Но в нём есть горькая правда. Никому нельзя доверять. Никому.

Я посмотрела на огонь в камине. Завтра он выйдет на ринг. Ради чего? Ради внимания. Ради того, чтобы я на него смотрела. Он рискует жизнью из-за девушки, которой не существует. А я буду сидеть в толпе и улыбаться. Какая же я тварь.

В день турнира Ария заплела мне сложную косу, вплетая в неё крошечную диадему из серебряных веточек. Турнир требовал от дам пышных нарядов, и эта девочка, зная мою ненависть к корсетам, уговорила швею переделать одно из платьев, подаренных Честером, — цвета морской волны, с пышным, но лёгким гипюром. Сама Ария не имела права даже одним глазком взглянуть на состязания и с грустью вернулась в замок, проводив меня.

Глашатай, сверившись со списком, указал мне место в первом ряду, прямо у барьера, отделявшего зрителей от песка арены, в нескольких шагах от пустого королевского ложа. Трибуны гудели, наполняясь людьми и звоном монет, — зрители делали последние ставки.

Затем появился король.

Впервые я видела его не как портрет в холле, а живого. Статный, высокий, с осанкой, не оставлявшей сомнений в его власти. Длинные рыжие волосы с проседью были убраны под массивную корону. Он был облачён в парадный дублет серого цвета, расшитый золотом так густо, что казалось, на нём горят языки пламени. Его сопровождали двое важных советников. Они прошли мимо, и я замерла, перестала дышать, пока вся свита не устроилась в ложе. Только когда грянули фанфары, я судорожно выдохнула. Глашатай провозгласил начало турнира и окончание приёма ставок.

Первыми на арену вышли двое. Один — в сверкающих серебряных доспехах, с шелковистыми русыми волосами. Другой — в потёртых, тусклых латах, лицо скрывал глухой шлем. Они сошлись под рёв толпы. Бой длился десять минут и закончился, когда серебряный рыцарь ловко проткнул кольчугу противника под мышкой. Тот рухнул, и апельсиновое пятно быстро расползалось по песку. Его унесли на носилках.

Час спустя песчаная арена походила уже не на поле для игр, а на место бойни. Троих унесли с поля с ранами, несовместимыми с жизнью. Воздух был густым, приторным от запаха крови. Честер всё не появлялся. Ещё немного — и меня бы стошнило.

Наконец глашатай в очередной раз возвестил начало поединка. В одном из выходящих на поле рыцарей было что-то знакомое. Он поднял забрало, чтобы осмотреться, и наши взгляды встретились. Честер. На миг в его глазах мелькнула озорная искорка, затем он опустил забрало с решительным щелчком.

Его противник был настоящим великаном — на голову выше и вдвое шире в плечах. Принц выглядел рядом с ним мальчишкой. Противник, демонстративно сняв шлем, обнажил лицо, изрезанное старыми шрамами, словно карту жестоких битв. Даже его лысая голова была помечена несколькими белыми полосами. Это был тот самый мужчина, который избил капитана Уэльса. Сердце упало. Пусть любовь Честера ничего для меня не значила, я не могла не переживать — я не хотела видеть, как его окровавленное тело уносят с этого проклятого поля.

Но принц, несмотря на разницу в габаритах, оказался проворнее. Пока медлительный гигант заносил меч для одного тяжёлого удара, Честер успевал сделать два шага и нанести два точных, хлёстких удара. Это был не грубый мордобой, а танец со смертью.

Видимо, король наконец узнал сына. Он резко поднялся с трона и рявкнул, приказывая остановить турнир. Глашатай замялся. Толпа загудела от негодования. И в этот миг лязг металла смолк. Честер стоял над поверженным соперником. Остриё его меча было направлено вниз, но не касалось противника. А в его руке, откуда ни возьмись, появился алый бутон розы — под стать кровавым пятнам, которые покрыли всё вокруг.

Принц сделал несколько шагов и остановился прямо напротив меня. Нас разделяла лишь невысокая деревянная перегородка. Он снял перчатку, взял мою ладонь и поднёс к губам. Его поцелуй был быстрым. Затем он протянул мне розу. Я взяла цветок, оглядываясь с опаской. Случайно коснулась острого шипа пальцем — кожа прокололась, и капля крови упала к моим ногам.

Король всё ещё не вернулся на место. Его тяжёлый взгляд был прикован к сыну и ко мне. Казалось, замерла не только арена, но и весь замок, все придворные. Честер, не отводя от меня глаз, сделал неглубокий, изящный поклон в сторону отца. А затем поднял левую руку, как дирижёр, призывающий оркестр. И тишина взорвалась — сначала робкими, а потом нарастающим валом аплодисментами, криками, свистом. Он выиграл не только бой. Он выиграл публику. И поставил меня в самый центр внимания, из которого уже не было выхода.

Я шла к своим покоям, сжимая розу так, что шипы впивались в ладонь. Король смотрел на меня. Теперь все будут смотреть. Честер сделал меня своей публичной невестой, и я не могу отказаться. Не могу даже выглядеть так, будто хочу отказаться. Маска стала ещё тяжелее.

Глава 14

Снова тренировка. Снова недовольный капитан Уэльс.

— Это выглядело пошло, — сквозь зубы процедил Ксавьер, отбивая мой выпад с таким усилием, что у меня затрещали запястья.

Мы сражались уже полчаса без перерыва, и я отбивалась от его атак на чистом адреналине.

— Ты сражаешься, а не танцуешь на балу! Что это за вычурные па? — рявкнул он, заставляя меня отступить под градом быстрых, точных ударов.

Я собралась, сделала обманное движение и нанесла удар справа. Ксавьер парировал его одной рукой, даже не двинувшись с места. День за днём я начинала ловить его ритм, предугадывать некоторые движения. Мне даже казалось, что я стала биться лучше. Но капитан не выдал ни единого слова одобрения — только колкости и критические замечания. Я отразила его удар слева, затем справа, присела на правое колено и, вывернув запястье, попыталась проникнуть под его защиту сбоку. И о чудо — лезвие моего тренировочного меча со скрежетом прошлось по нагрудной пластине его защиты. Не глубоко, но достаточно, чтобы обозначить попадание.

— Кажется, пора отдохнуть, — сухо констатировал он, опуская деревянный клинок.

Я залилась торжествующей улыбкой, плюхнулась на каменный пол и принялась жадно пить из фляги. Ксавьера я не видела на турнире, но он уже успел высказаться: принц, по его мнению, вёл себя недостойно.

— И что такого было в его жесте? — удивилась я.

— Будучи принцем, он обязан был испросить разрешения у короля, — отрезал Ксавьер. — Ему бы, конечно, отказали. Но вместо этого устроил этот цирк с розой и поцелуем руки. Полное неуважение к королю и к традициям.

Он передразнил тот самый поклон с гримасой отвращения и опустился на пол рядом. Я молча передала ему флягу. Он сделал несколько глотков, а я от усталости уже не сидела, а лежала на спине, чувствуя, как камень впитывает жар из моих мышц.

— А мне кажется, король не должен опекать взрослого сына, — пробормотала я в небо. — Он ведь не мальчишка.

— Я бы сказал тебе, почему это не так, — ответил Ксавьер, и в его голосе зазвучала знакомая ехидная нотка, — но я всё ещё помню, как ты пыталась мной помыкать.

Я резко поднялась на локтях. Брови непроизвольно изогнулись, губы сжались в тонкую, белую нить. После нашей первой договорённости мы отбросили светские предрассудки, и я чётко дала понять, что не потерплю снисходительного отношения, даже будучи леди.

— Я не помыкала. И не манипулировала. Я спасла тебя, если ты забыл.

— Я бы не умер от пары ударов по лицу, — прошипел он, но в его тоне уже не было прежней ярости. Осталось лишь усталое раздражение.

Я упивалась зрелищем его недовольной физиономии.

— Твоё лицо было похоже на мясной фарш. И вообще, я бы никому не рассказала о том, что видела. Среди всех этих кукол при дворе мне просто хотелось найти человека, перед которым не нужно строить из себя дуру.

Ксавьер развёл руками, жестом выражая полное недоумение.

— Я так до сих пор и не понял: зачем эти тренировки?

Я громко прокашлялась, давая себе секунду на раздумье, и выпалила ту правду, которая пришла в голову:

— Я не глупа. Я знаю, что война рано или поздно докатится и до Новых Земель. Я хочу сражаться. Не прятаться, как все остальные. Я хочу добраться до Каменного Короля и уничтожить его.

Ксавьер присвистнул, оценивающе глядя на меня. А меня от собственных слов окатила волна такой чистой, белой злости, что дыхание перехватило. Перед глазами встали огонь, дым и пустота. По щеке, смешиваясь с потом, скатилась предательская слеза.

— А я и не знал, что девчонки бывают такими, — сказал он тихо, без привычной издевки. — Остальные предпочли бы рыдать в подушку. Что такого тебе сделал Каменный Король?

Я подскочила, словно ужаленная, схватила меч с пола и встала в боевую стойку, сжимая рукоять так, что пальцы побелели.

— Он разрушил мою жизнь, — отрезала я.

Дальнейшее занятие продлилось недолго. Со злости я размахивала мечом с такой яростью, что через десять минут мои руки дрожали и не могли удержать даже флягу. Ксавьер тоже выдохся — такой режим был тяжёл даже для него. Утром пробежка с Честером, затем изматывающие часы в лесу со мной, потом целый день с новобранцами, а вечером ещё одна сессия на ринге у реки. Даже без меня его дни были расписаны по минутам. А самое главное — ему, как и мне, приходилось тайно добираться до мест наших встреч. Тогда я сообщила, что теперь по утрам ему не обязательно ходить со мной на пробежку — уж как-нибудь справлюсь без него. Всё равно он только стоял и сонно бормотал: «Ещё кружок».

Мы молча разошлись на развилке дорог: я — к замку, он — к каменным стенам кадетского корпуса.

Ария намывала пол в коридоре, когда я вернулась. Я так отчаянно хотела смыть с себя липкий пот, усталость и гнев, что плюхнулась в купель с ледяной водой. Внутри всё ещё пылал пожар от нахлынувших воспоминаний. Кошмары, которые я пыталась загнать в дальний угол сознания, вырвались на свободу. Перед глазами снова стояли ужасы того дня: пожар, смрад гари, пустота в глазах Каэля, Дина и Шайла. Имена тех, кого я любила, отдавались эхом в тишине комнаты.

Но сегодня мне вспомнилось ещё кое-что.

Когда-то давно, ещё до переезда в Бхарат, у нас с Биллом состоялся серьёзный разговор. Мне тогда было около четырнадцати, и отец посчитал, что я достаточно взрослая для такого. Он напомнил мне, что я родом с Севера и должна была хотя бы краем уха слышать разговоры о войне. И я слышала — не просто краем уха, а подслушивала. Учителя в месте, где я училась до встречи с семьёй Шетти, обсуждали такие дела очень часто. По их словам, силы Стоунгарда должны были скоро выйти за пределы Кибелева моря и достичь Кангахара. Но король, в руках которого тогда ещё не было столько силы, не мог просто так начать захватывать континенты. Учитель по имени Хьюго сказал, что Каменный Король ищет какую-то древнюю силу, позволяющую его людям биться без устали, насмерть, и не бояться ни боли, ни крови. Дело было в магии, которая давно считалась утерянной. Уже тогда в рядах этого короля появились те самые мужчины в алых плащах, чьи глаза полыхали голубыми огнями. Именно они были ищейками. Стоило мне вспомнить — и у меня засосало под ложечкой.

Я уплетала ужин, который служанка принесла в мои покои. Ария сидела рядом в кресле, старательно оттирая песок с моих сапог. Я предложила ей присоединиться, но она вежливо отказалась — это показалось мне странным, ведь мы часто вместе ели.

— Ария, — спросила я, отодвигая тарелку, — как ты? Всё в порядке?

Девушка насупилась, её пальцы замерли на коже сапога.

— По правде сказать, миледи, не очень. Мама заболела.

У меня зашлось сердце. В её голосе звучало то самое знакомое, леденящее отчаяние.

— Она сильно больна?

Ария подняла на меня глаза, и в них стояли слёзы.

— Она скоро умрёт, — прошептала девушка, и голос её сорвался.

Слёзы хлынули ручьём — беззвучно, но от этого ещё страшнее. Я замерла, глядя на эту маленькую, сгорбленную фигурку. В её горе, в этом беспомощном «скоро умрёт» я увидела отражение всех своих потерь. Я отодвинула прикроватный столик, подошла к Арии и присела перед ней на корточки.

— Что я могу сделать?

Ария продолжала плакать. Сапог, который она так старательно начищала, с глухим стуком упал на пол. Она просто сидела, сжавшись в комок, и тихо всхлипывала.

— Ария, если нужны деньги на лекарства, только скажи.

— Её нужно отвезти в Узкую Долину, — прошептала служанка, не поднимая головы. — Там есть лекари. У нас в деревне никого нет.

Я поднялась, подошла к комоду и достала оттуда небольшой, но тяжёлый сундучок — подарок Честера после того злополучного турнира. Внутри поблескивало золото: серьги, кольца, несколько камней.

— Далеко до твоей деревни?

— Дня два пути, госпожа.

— Тогда иди на конюшню. Возьми моего коня. И продай это, — я протянула сундук. — Должно хватить и на лекаря, и твоей семье на несколько месяцев вперёд.

Ария снова расплакалась, но теперь, как я надеялась, слёзы были другого свойства. Она дрожащими руками приняла шкатулку, поднялась и низко, до земли, поклонилась. Я не выдержала и обняла её изо всех сил, чувствуя, как её худенькие плечи трясутся.

— Я хорошо знаю, каково это, — прошептала я. — Обещай, что напишешь из Узкой Долины.

Ария уехала в тот же час. Я очень радовалась, что могу помочь, но в то же время в замке для меня воцарилась гнетущая тишина. Я потеряла единственного человека, с которым могла быть просто собой. Остался только Ксавьер Уэльс, с которым мы, за неимением других вариантов, проводили всё больше времени. А Честер снова куда-то укатил по королевским делам.

Глава 15

В отъезде Арии был один плюс: я узнала много интересного о моём «новом друге». Ксавьер Уэльс был родом из бедной семьи с далёкого западного материка. Роскошь была для него чужда — даже будучи капитаном королевской гвардии, он жил скромно, почти аскетично. Мало кто знал, что почти всё своё жалованье он отправлял отцу и сёстрам в ту самую деревню. Об этом он не рассказывал даже Честеру, но, вымотанный до предела, проговорился мне.

После сегодняшней тренировки он был похож на выжатый лимон. Капитан сидел на скамье у конюшни и просто смотрел на звёзды. Я заметила его из окна минут десять назад — неподвижная фигура с тлеющей сигарой во рту.

— Выдался тяжёлый денёк? — спросила я, подходя.

Моё появление не вызвало у него энтузиазма.

— Каждый день сейчас тяжёлый, — лениво бросил он в ответ. — Скоро и вовсе забудем, что такое сон.

Я уселась рядом без приглашения. Посмотрев на его уставшее лицо, потянулась к железной коробке на скамье, вынула одну из толстых сигар, покрутила её в пальцах и положила обратно.

— Эта дрянь убьёт тебя быстрее, чем любая война, — заявила я.

Ксавьер закатил глаза и демонстративно, с вызовом, сделал глубокую затяжку.

— Доверять людям вреднее, чем курить, леди Дженна. Поэтому я вам до сих пор не доверяю.

— А я и не прошу, капитан Уэльс. Я пришла, чтобы выудить у вас ещё информации о принце.

Он тяжело вздохнул.

— Серьёзно?

— Нет, — я неожиданно для себя улыбнулась. — Пока его нет, мы с тобой не обязаны о нём говорить.

Ксавьер на мгновение задумался, изучая меня в полумраке.

— Ты много времени провела в Кангахаре? — спросил он.

Я кивнула. И тогда заметила, что уголки его губ дрогнули в едва уловимой улыбке.

— Заметно. Я слышу этот акцент. Значит, ты много времени провела вне дворцов. И что же, не скучаешь по приёмам, по балам, миледи?

— Нет, капитан Уэльс, не скучаю, — ответила я честно. — Но где-то глубоко внутри я скучаю по выпивке из портовых таверн Бхарата. Странное такое слышать от дочери лорда?

Его улыбка вдруг стала шире, более настоящей. Даже в тусклом свете я увидела, как в его обычно холодных глазах вспыхнул живой, почти озорной огонёк.

— Ты не расскажешь принцу? — спросил он, понизив голос.

— О чём?

— Я хочу показать тебе одно место. Идём же.

Ксавьер чуть не свалился со скамьи, когда я подскочила быстрее него. Куда он вёл меня, я не знала, но он накинул на мои плечи свой тёмный плащ с капюшоном — «на всякий случай».

Королевский сад с его выверенными аллеями и благоухающими розами быстро растворился, уступив место лабиринту узких, тёмных улочек нижнего города, где я до этого не бывала. Дома здесь прижимались друг к другу. Стены были покрыты трещинами, копотью и вековой грязью. Я насчитала пятнадцать разбитых окон, забитых тряпьём. Между некоторыми домами были натянуты верёвки, где сушились пучки трав и простая, поношенная одежда. Воздух пах дымом, кислым супом и настоящей, грубой и честной жизнью. И в этом мире я внезапно почувствовала себя дома.

— Осторожно, — тихо предупредил Ксавьер, придерживая меня за локоть.

Под ногами лежала скользкая брусчатка. Воздух за поворотом был густым коктейлем запахов: древесный дым, резкие пряности, сырость старых балок и дешёвая жирная еда, которую готовили прямо на улице. Мимо нас, визжа и смеясь, пронеслась стайка босоногих детей и юркнула под прилавок, где пухлая, краснолицая женщина с ловкостью разделывала рыбу.

На следующей улице было уже тесно от людей. Ксавьер расчищал нам путь с такой естественной уверенностью, что людям достаточно было встретиться с его взглядом, чтобы посторониться.

— Мы пришли, — наконец сказал он, останавливаясь у невысокого, приземистого здания.

Над дверью болталась вывеска из потрескавшейся древесины с выжженными буквами: «Ржавый Ключ». Капитан распахнул тяжёлую дверь, и на меня обрушилась волна едкого, тёплого воздуха, насыщенного запахом дешёвого алкоголя, пота и дыма.

— Здесь все будут держать язык за зубами, — бросил он через плечо.

В тот миг я была благодарна судьбе. Отняв всё, она послала мне человека, который рисковал своей репутацией и положением, приводя меня в это место.

Внутри царил полумрак, нарушаемый лишь светом очага и нескольких сальных свечей. Дым тянулся к низким потолочным балкам ленивыми лентами. Было душно и шумно: гул голосов, смех, звон кружек. Среди потных мужчин в зале сновали несколько женщин в слишком откровенных нарядах с пустыми, усталыми улыбками. Ксавьер провёл нас к столику в самом дальнем углу, откуда был виден весь зал. Он сел напротив, снял кожаные перчатки.

— Можешь снять капюшон, — сказал он. — Здесь все свои.

Я огляделась. Никто не обращал на нас внимания. Я отстегнула брошь, сбросила плащ. Через пару минут к нам подошла трактирщица — женщина с пышными формами.

— Чего будете?

— Доверишься мне? — предложил Ксавьер.

— Доверюсь твоему выбору.

— Как обычно, только на двоих, — кивнул он. — И орешков, Люси.

Та удалилась. Я разглядывала завсегдатаев: усталых рабочих, пару солдат без нашивок, одиноких стариков у очага. Внутри у меня что-то болезненно сжалось. Грусть нахлынула внезапно и остро. Я сижу в таверне, а Шайла нет. Но Ксавьер не дал мне погрузиться в воспоминания. Когда Люси вернулась с подносом, он поставил передо мной глиняную кружку с мутной, золотистой жидкостью. Я сделала осторожный глоток и ощутила, как по горлу прокатилась волна жидкого огня, приправленного сладостью подгорелых яблок. Я закашлялась.

— Меньше пей, больше закусывай, — посоветовал капитан.

И тогда он улыбнулся. Не той кривой, саркастичной усмешкой, а открытой, почти что мальчишеской улыбкой. И я ответила тем же. В этот миг мы оба скинули маски. Он перестал быть капитаном, а я — леди Дженной.

— Тебе нравится здесь? — спросил он.

— По правде говоря, тут мне куда уютнее, чем в тех позолоченных залах. Там твой напиток к завтраку не подают.

Ксавьер кивнул.

— Я прожил в замке больше пятнадцати лет. И да, там не наливают по утрам. — Он помолчал. — Дженна, я не могу понять. Почему ты сейчас здесь, со мной? Ты должна спать на шёлковых простынях, примерять новые платья, сплетничать с дамами. Что с тобой не так?

Алкоголь сделал своё дело — расслабил мышцы и притупил осторожность. Я говорила тихо, честно, но помня о главном: я всё ещё леди Дженна из Атрака.

— Ты ведь знаешь. Я хочу отомстить за брата. Я много времени провела не в будуарах, а в поисках. Я сражалась, как умела. Мне не нужны эти кружева и сплетни, капитан. Мне нужен только покой. Хотя бы внутри.

— Забавно, — ответил он. — Я тоже хочу покоя. Но он как вода — утекает сквозь пальцы.

Я допила остатки и отодвинула кружку.

— Значит, сегодня ты мне доверяешь?

— Последние пять минут — да. Если и ты мне.

Между нами произошло что-то хрупкое. Я протянула ему через стол руку. Он на миг замер, а затем крепко пожал её.

— Я уже не так сильно тебя ненавижу, — хмыкнул он.

Разговор пошёл легче. Мы говорили о скуке придворной жизни, о тоске по простым вещам, о тяготах долга. Мне пришлось вплетать нити лжи, но основа — усталость, гнев, желание чего-то настоящего — была правдой.

Когда мы покидали «Ржавый Ключ», Ксавьер сунул трактирщице туго набитый мешочек — плата за выпивку и за молчание. Я снова накинула плащ и шла, укутанная, до самых ворот королевского сада. Там, среди благоухающих роз, мы и разошлись. Неловко, почти не глядя друг на друга. Алкоголь выветрился, а с ним испарилась и та смелость, что позволила нам на час стать просто людьми. Осталось лишь тихое, смутное понимание, что что-то между нами изменилось безвозвратно. И теперь нам предстояло жить с этим знанием.

Глава 16

Библиотека превратилась в моё убежище и поле битвы одновременно. Я не просто искала интересную книгу — я рыскала по стеллажам, как голодный зверь, в надежде найти хоть какую-то зацепку, намёк, любой ключ к пониманию этого мира.

Я перерыла три стеллажа с трактатами по истории Мирзаата — ни слова о магии, только хроники побед, списки погибших герцогов и восторженные оды королевской крови. Потом взялась за старые карты — может, Каменный Король оставил след на границах. Ничего: только названия городов, которые я не узнавала, и реки, текущие не туда, куда надо. Я перестала смотреть на обложки, вчитываясь в пожелтевшие страницы самых старых фолиантов, чей язык был архаичным и тяжёлым. Потом, отчаявшись, принялась за отчаянную затею — поиск потайных полок, о которых читала в романах: стучала костяшками пальцев по резным панелям между книжными шкафами, прислушиваясь к пустоте. Стены хранили молчание. Мне нужно было найти хоть что-то важное.

В конце концов, обессилев, я упала в глубокое кресло в самом дальнем углу с очередным романом о далёких морях, пытаясь заглушить внутреннюю тревогу.

— Что читаете? — знакомый голос вырвал меня из бегства в вымышленный мир.

Я подняла взгляд. В дверном проёме, непринуждённо опираясь на косяк, стоял Честер. Он вошёл и занял кресло напротив, перекинув ногу на ногу с небрежной грацией. На нём был великолепный камзол густого красного цвета, расшитый золотом. Рыжие волосы уложены с тщательной небрежностью, а на них покоилась небольшая, но настоящая корона, усыпанная тёмными рубинами. Лицо его было серьёзным, поза — властной и уверенной.

— История о путешествии за Великий Материк, — ответила я, откладывая книгу.

Он попросил её, покрутил в руках с лёгким пренебрежением и отложил в сторону.

— В прошлый раз мы не договорили. А после моего представления на турнире отец интересуется вами ещё настойчивее.

— Он вас наказал за участие или за моё присутствие? — попыталась я увести разговор в сторону.

— И за то, и за другое. Моё «наказание» — очередная вылазка. На сей раз место было не из приятных. — Он тяжело вздохнул. — Но отец пока не понимает, что мне начинает нравиться такой исход.

Его голос звучал теперь иначе: ниже, твёрже, с той металлической ноткой, какой говорят те, кто привык отдавать приказы.

— Главное, что вы вернулись целым, — выдавила я, чувствуя, как фальшь капает с каждого слова.

— Скоро я устрою вам встречу с королём. Официальную.

Я проглотила ком в горле и закашлялась. Честер слегка вздрогнул, но с места не двинулся.

— Это очень любезно с вашей стороны, — протянула я.

— Мне предстоит покинуть на время Мирзаат.

— Куда вы отправляетесь? — спросила я, и ноги подо мной вдруг стали ватными. События неслись с головокружительной скоростью. Он уезжает, а я ещё ничего не добилась. Слишком мало времени.

— На границу. Нас жмут с двух сторон. Мне предстоит либо вести переговоры, либо встать в строй. Мой брат сейчас на кангахарском рубеже, а я поеду в сторону гор. С тварями, что там обитают, переговоры не ведут. Отец, правда, всё ещё надеется. Но они, скорее всего, всадят стрелу мне в глаз, не дав и слова сказать.

— О чём вы говорите? — у меня округлились глаза от искреннего недоумения.

— Там, дорогая моя леди Дженна, обитает ужас. Там живёт древнее зло. Тысячи лет мои предки бились с ними. Эти существа не ведают пощады, не знают ни мира, ни любви. В их арсенале не только сталь, но и иная сила. Та, о которой предпочитают не говорить.

Я не могла поверить своим ушам. Магия? Та самая, которую ищет король Стоунгарда? Я была уверена, что единственным остатком магической силы были люди в алых плащах, которые гнались за мной. У меня задрожали колени. Честер заметил это, присел рядом на подлокотник кресла и обхватил мои холодные пальцы своими тёплыми ладонями.

— Не бойтесь за меня. Обещаю, что вернусь. Завтра я уезжаю, но через неделю уже буду дома. А потом… — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, — вернусь к своей любимой. И вам, как первой леди Мирзаата, скоро предстоит вести утренние приёмы, посещать дамские кружки, устраивать балы. В общем, всё то, что вы, милые создания, так обожаете. А то вы ни с кем не общаетесь — я поспрашивал. Понимаю, стесняетесь.

Он ушёл быстро, не заметив, как мои пальцы впились в бархатную обивку кресла.

На следующее утро я наблюдала за отъездом принца с балкона четвёртого этажа. Двор кишел людьми.

— Дорогу принцу! — раздался чёткий, привычный голос Ксавьера.

Толпа расступилась, и принц, облачённый в латы с позолотой, с холодным блеском оружия на поясе, уверенно прошёл к своему жеребцу. За ним двигался отряд гвардейцев в полном снаряжении. И последним, отдав ещё несколько распоряжений, вскочил в седло сам капитан. Я смотрела, как колонна скрывается за воротами, оставляя за собой облако пыли и гулкое эхо копыт.

Наступила неделя странной, давящей пустоты. Замок, и без того чужой, стал похож на красиво украшенную гробницу. Ходить в библиотеку больше не имело смысла — я не обнаружила ничего полезного.

В одной из бесцельных прогулок я наткнулась на стайку придворных дам. Пришлось в мгновение ока натянуть на лицо сладкую, глуповатую улыбку и вспомнить все манеры, которые должна была впитать с молоком матери леди Дженна. Меня затянули на прогулку в сад, где осыпали вопросами об Атраке, о тамошних обычаях и, конечно, о мужчинах.

Без Арии быт стал кошмаром. Мне пришлось самой пробираться на кухню в поисках еды. Повариха, увидев меня в своём царстве, всплеснула руками и пожаловалась. Ко мне приставили новую служанку — женщину средних лет с лицом, как у кислого теста, которая постоянно что-то бубнила под нос. Услышав, как она злорадно отзывается об Арии, я выгнала её. Взамен прислали мальчишку лет двенадцати — немого. Он смотрел на меня большими, испуганными глазами и слушался беспрекословно, общаясь лишь кивками и жестами. В его молчаливой покорности было что-то такое жуткое и одинокое, что я предпочла вообще не утруждать его.

Замок замкнулся вокруг меня тихой, изолирующей камерой. Я осталась одна наедине со своей ложью, своими страхами и растущим отчаянием. Но вскоре меня ждало нечто ужасное — до меня всё-таки добрались придворные дамочки. Три дня я успешно отнекивалась головной болью, усталостью и необходимостью писать письма в Атрак. На четвёртый день сопротивление было сломлено. Графиня Элеонора Вейн — пожилая дама с лицом, напоминающим высохшую грушу, и острым, как шило, взглядом — явилась ко мне в покои лично в сопровождении двух своих «птенчиков»: дочери Эллии, хрупкой блондинки с постоянно кислой рожей, и племянницы Клодии, рыжеволосой особы с цепким, любопытным взглядом.

— Милая леди Дженна, мы просто не позволим вам чахнуть в одиночестве! — взывала графиня, не оставляя места для возражений. — Вечер поэзии в Оранжерее! Самое утончённое общество. Вы просто обязаны осветить нас своим присутствием. Молодой принц был бы недоволен, узнав, что его дама сердца пренебрегает культурой.

Отказ, облачённый в самые изысканные формулировки, они упрямо не желали слышать. Это было не приглашение, а светское похищение.

Час спустя я, затянутая в новое, невероятно неудобное платье лилового цвета, подобранное графиней — «цвет, достойный белолицей леди», — с улыбкой, застывшей на лице, как ледяная маска, входила в переполненную Оранжерею. Воздух был густым от смеси духов, запаха тёплой земли, цветущих орхидей и сладкого вина. Шёпот, похожий на рой разгорячённых пчёл, стоял под стеклянными сводами. Нас усадили в первом ряду, прямо перед небольшим возвышением, где юноша в бархатном камзоле уже настроил скрипку. Места были стратегическими — отсюда нас было прекрасно видно всей остальной публике.

Едва мы уселись, как графиня Вейн, прикрываясь веером, начала первое наступление:

— Дорогая моя, мы все просто сгораем от любопытства! — прошептала она, но так громко, что её наверняка слышали через три ряда. — Его Высочество принц… Он ведь романтичен? Расскажите, как делают предложение руки и сердца в наши дни? На коленях, со стихами собственного сочинения? Мой покойный муж, граф, подарил мне целый замок в знак любви. Скромно, но с душой.

Я почувствовала, как по спине пробежал холодок.

— Принц очень почтителен и ценит традиции, — выдавила я, глядя на сцену. — Предпочитает слова подкреплять действиями.

Честер — самый настоящий идиот. Ещё не обсудив со мной все детали, он разболтал о нашей возможной помолвке. Да пусть сгорит в адском котле за то, что мне сейчас придётся выкручиваться!

— О, действия! — тут же подхватила Эллия своим приторным голоском. — Например, участие в том турнире? Это было такое энергичное действие. И такой необычный выбор для подарка… простая роза. Хотя для девушки, выросшей в северной провинции, наверное, это и есть пик романтики?

— Напротив, — встряла Клодия. — Это был жест! Весь двор говорит. Принц бросил вызов самому королю ради леди Дженны. Это же безумно смело. Или безрассудно? — Она уставилась на меня, жадно выискивая в моих глазах подтверждение своим догадкам.

— А правда, что в Атраке женщин учат фехтованию? — спросила Клодия, невинно улыбаясь. — Просто у вас такая… необычная осанка. Как у воина, а не у леди.

Я на секунду замерла. Сердце пропустило удар. Она заметила. Или просто играет?

— В Атраке учат выживать, — ответила я, заставляя голос звучать спокойно. — А фехтование — это для тех, у кого нет врагов.

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Я сделала глоток вина, но оно показалось мне уксусом.

— Его Высочество — храбрый воин. Он доказал это не раз. А роза… — я заставила себя улыбнуться, — была срезана с куста, который он посадил собственноручно в день нашего первого знакомства по переписке. Для меня это дороже всего.

Я выдумала это на ходу, и дамы замерли на секунду, поражённые такой деталью. Но передышка была недолгой.

— А правда ли, что он собирается просить у короля разрешения на брак сразу по возвращении из похода? — не отставала графиня. — Станут ли ваши брачные контракты включать пункт о поддержке Атрака? Брат мой, член Тайного совета, слышал кое-какие разговоры.

— Он вообще часто говорит с вами о политике? — перебила Эллия. — Или его интересы лежат в более… приземлённых сферах?

Её взгляд скользнул по моему лицу, оценивая, насколько я могу быть интересна мужчине вне титулов и приданого. Она поморщилась, когда её взгляд упал на мою грудь, а точнее — на её отсутствие.

Каждый вопрос был ловушкой. Каждый неверный ответ мог размотать клубок лжи. Я парировала общими фразами, ссылалась на «деликатность темы» и «волю принца», улыбалась до боли в скулах. Поэт на сцене читал сонеты о несчастной любви, а я вела свою собственную битву на выживание.

Когда вечер наконец подошёл к концу и мы вышли в прохладный ночной сад, графиня Вейн взяла меня под руку с видом заговорщицы.

— Знаете, дорогая, — прошептала она, — вы держитесь молодцом для провинциальной дворянки. Но здесь, при дворе, одного обаяния мало. Нужны союзники. И нужна безупречная история. Аура тайны — это, конечно, интригующе, но она же и порождает сомнения.

Она многозначительно сжала мою руку и удалилась со своей свитой, оставив меня одну в тени магнолий. Её слова были яснее любого прямого обвинения. Они не просто выпытывали информацию — они рыли почву. Этот вечер не был развлечением. Это была первая открытая проверка. И я поняла, что следующие несколько дней, до возвращения Честера, придётся провести в непрерывной обороне, где каждое чаепитие, каждая случайная встреча в коридоре будет полем боя. Только здесь оружием были улыбки, а раны наносились тонкими, ядовитыми фразами.

Нужно начинать играть по-взрослому. Узнать о Дженне Фаски как можно больше — любой ценой. И раз Честер в отъезде, я могу пробраться в его покои и найти письма от настоящей леди Дженны.

Глава 17

Когда я впервые оказалась в Новых землях, меня встречал тёплый морской воздух, палящее солнце и безоблачное небо. С того дня прошло четыре месяца.

Осенняя тоска накрыла весь город. Деревья сбросили с себя грязно-коричневую листву, трава высохла, и ежедневно Мирзаат утопал в дождях. Жители города сменили привычные лёгкие одеяния на толстые шубы и камзолы. На площади уже не было слышно ни песен, ни голосов, ни смеха. Все попрятались в домах, грелись у очагов и ожидали начала зимы. Снег уже несколько раз пытался укрыть землю. Но каждый раз он таял, превращая дороги в грязевые болота.

Ария так и не вернулась. В сентябре она прислала письмо, что вместе с матерью живёт в Узкой долине и помогает ей встать на ноги. Болезнь отступила, но повредила бедной женщине ноги. Ей предстояло заново учиться ходить. Я была рада, что девочка находится рядом с матерью, и послала ей ответное письмо:

«Дорогая Ария, если тебе будут нужны деньги — пиши. Желаю здоровья твоей маме. Не торопись возвращаться.»

Как бы мне ни хотелось увидеть служанку, я всё понимала. Но за эти месяцы я уже сходила с ума от одиночества. Честер и Ксавьер так и не вернулись из военного похода. Жуткого желания увидеть принца я не испытывала, но вот по Ксавьеру я изрядно соскучилась. Мне не помешало бы вернуться к тренировкам. Хоть я продолжала утренние пробежки и тело окрепло, занятий на мечах я уже пропустила сполна.

Я стояла перед высоким зеркалом в своей спальне, вглядываясь в отражение, которое ещё несколько месяцев назад было мне чужим. Тело отвечало на каждое движение чёткими линиями мышц. Я смотрела на накачанные ноги, плоский живот с проступающими кубиками пресса, подтянутую грудь и плечи, на которых теперь играли мышцы под тонкой кожей. Я уже много лет не видела себя такой сильной. Не просто выносливой, а мощной, заряженной скрытой энергией.

Я любовалась не собой. Я любовалась тем, во что превратилась: мышцы, которые помогут мне выжить. Каждый кубик пресса это обещание, данное мёртвым.

На мне были чёрные кожаные штаны, плотно облегающие каждую мышцу ноги, словно вторая кожа, и жилет из мягкой, состаренной кожи цвета слоновой кости, который подчёркивал узкую талию и линию груди. Мои волосы за два месяца отросли так, что теперь волнами спадали чуть ли не до самых ягодиц. Вчера я отрезала ту часть, которую сожгла в Кангахаре. Слёзы лились рекой. Казалось, я отрезала свою прошлую жизнь. Без Арии справиться с ними было невозможно, поэтому я просто тщательно расчесала их, и они лежали тяжёлым, шелковистым плащом по спине.

Я улыбнулась своему отражению. В карих глазах теперь пылало что-то дикое и ликующее. Удовольствие от собственной мощи.

В комнату вошёл Барт. Он сделал несколько быстрых, точных жестов руками. За эти месяцы я выучила основы языка жестов. Этого хватило, чтобы понять: «Всё готово».

Я бесшумно выскользнула из замка, миновав даже дремлющих на посту гвардейцев. Ночной воздух был ледяным, пробирал до костей ознобом. Я мчалась вдоль знакомой тропы у реки, ловя ртом холодный воздух, пока не достигла тренировочной площадки, высеченной в скале. А со склона, на толстом канате, свисал тяжёлый, грубо сшитый мешок, туго набитый песком — импровизированная груша.

Я потёрла ладони, ощущая прилив адреналина. Чтобы разогнать кровь, сделала несколько резких, взрывных упражнений на растяжку и разминку. Затем подошла к снаряду. Первый удар я нанесла голенью, проверяя жёсткость. Мешок податливо прогнулся, отдавая глухим утробным стуком.

Удар следовал за ударом. Прямые, боковые, апперкоты кулаками, круговые, удары коленом. Я вкладывала в каждый удар всю ярость, всю боль, всю накопленную за месяцы ложь. Дыхание выстраивалось в чёткий, смертоносный ритм: резкий вдох через нос — замах, мощный выдох через рот — удар. Мешок раскачивался, а я представляла перед собой не грубую ткань, а лицо. Лицо каменного солдата.

— Я убью тебя, — прорычала я сквозь стиснутые зубы. — Каждого ублюдка в вашей проклятой армии. За каждого, кого вы отняли!

Удары приносили мне наслаждение. Боль в костяшках была очищающей. Я была одна в своём частном аду, и это было прекрасно.

— Решила покалечиться, чтобы иметь оправдание для проигрышей?

Голос прозвучал прямо у меня за спиной. Спокойный и насмешливый. Я замерла на полуслове. Если бы не мой собственный рык и грохот ударов, я бы услышала его шаги.

Медленно опустив руки, я обернулась, тяжело дыша. Пар вырывался изо рта клубами. Ксавьер Уэльс стоял, скрестив руки на груди, прислонившись к камню. Он был в дорожном плаще, с лицом, усталым от пути, но глаза его, отражавшие факельный свет, были острыми и внимательными.

— Ты вернулся, — выдохнула я.

— Я так и думал, что найду тебя тут, — сказал он, оттолкнувшись от камня и сделав несколько шагов ко мне.

Его взгляд скользнул по моим окровавленным костяшкам, по разгорячённому лицу.

— Мне нужна была практика, — сказала я. — Добро пожаловать домой, капитан.

Он молча кивнул.

— Ладно, зверёк, — произнёс он наконец. — Похоже, без присмотра ты опасна для самой себя. С завтрашнего утра режим восстанавливается. Вдвое жестче, раз уж ты такая голодная до боли.

— И как я вообще согласился тебя тренировать?

— Я же тобой помыкала и манипулировала.

Ксавьер улыбнулся. Уголки моих губ дрогнули в ответ.

— И как ты эту штуковину соорудила? — Он кивнул на мешок.

— Мне помогли, — коротко ответила я.

Ксавьер запустил руку во внутренний карман и вытащил аккуратный свёрток чистых бинтов. Взглядом он велел мне сесть на каменную скамью.

— Вытяни руки, — скомандовал он.

Я повиновалась. Он взял одну ладонь, промыл раны ледяной водой. Я закусила губу.

— Я так полагаю, ты без меня не сидела сложа руки, — констатировал он, начиная обматывать костяшки бинтом. — Мышцы наросли. Видно даже под одеждой.

— Я не могла остановиться, — призналась я тихо.

— Кого это ты там приговаривала к смерти? — спросил он негромко.

Я замерла. Совсем забыла, что рычала в голос.

— Я вспоминала день, когда мы отплыли из Читтагонга.

— Так ты говорила о Каменных, — заключил он. — Но ты опять забываешься, Дженна. Война это не женское дело. Я взялся тренировать тебя, чтобы ты могла защититься, если до тебя доберутся. А не для того, чтобы ты лезла на передовую.

Следующая фраза вырвалась у меня сама:

— Я уже убивала их.

Пальцы Ксавьера на миг замерли на моём запястье. Он медленно поднял голову, и его глаза округлились.

— На меня напали. Я защищалась, — выпалила я. — Первого заколола в Бхарате. Второго прикончила на корабле. Если бы он не ранил меня отравленным клинком и я не отключилась... — Я сделала паузу. — Представляешь, насколько они хитры, Ксавьер? Ядом! Им плевать на честь. Они хотят только смерти.

Ксавьер цокнул языком, закончив перевязку.

— Тебе чертовски повезло. У нас на корабле был запас лекарств от ядовитых ран. А если бы мы тебя не смогли спасти? Так что забудь. Думать забудь об этом.

Во мне снова закипела злость, но он аккуратно перебирал мои пальцы, закрепляя бинт. Гнев схлынул, оставив усталость и нечто большее.

Ксавьер закончил, поднялся и протянул мне руку.

— Тренировок не будет, пока руки не заживут. И пусть твои помощники демонтируют эту конструкцию и сожгут. — Он сделал паузу. — Кстати, как именно ты прикончила того на корабле?

— Бросила нож, — ответила я просто. — В обоих случаях.

Я уже начала дрожать от холода. Пора было возвращаться.

— Честер хотел тебя видеть, как только вернулся, — вдруг сказал Ксавьер. — Но я сказал, будто мне передала одна дама, что ты у леди Джоанны, читаете вместе. Я сразу понял, где ты на самом деле, когда не застал в покоях.

— Зачем ты меня прикрыл? — спросила я.

Ксавьер лишь махнул рукой. Он быстро затушил факелы.

— Иди. Выпей чаю и залезь под одеяло, — бросил он в темноту, и его шаги быстро затихли.

Я вернулась в комнату, подошла к канделябру и подняла руки. В тусклом свете свечей перебинтованные пальцы выглядели уродливо и красноречиво. Сквозь серую ткань проступали тёмные пятна.

Честер наверняка спросит. Но рано паниковать.