Kitabı oxu: «Остров на время. Книга 2»
Переход
Поезд прибыл в Сызрань с опозданием на три часа, когда солнце уже село. Паровоз замер под высоким навесом дебаркадера. Из открытой топки летели редкие красные искры и сразу гасли в грязном, перемешанном с углем снегу на платформе.
Вера сошла на перрон. Чемодан она взяла в правую руку, а окованный по углам дорожный сундук пришлось волочь левой, ухватив за железную ручку. Ручка болезненно врезалась в пальцы даже сквозь перчатки. Через каждые двадцать шагов ей приходилось останавливаться, чтобы перевести дух и перехватить ношу. Чемодан бил по ноге, мешал идти, но она лишь стискивала зубы и двигалась дальше к вокзальным дверям.
Она шла вместе со всеми, не отставая и не обгоняя. Сызрань была крупной узловой станцией – здесь пересекались дороги на Москву, Самару и Симбирск. Мимо тянулись пассажиры: купчиха в тяжелой лисьей шубе, которую поддерживал под локоть молодой приказчик; мастеровой с деревянным сундучком; мещанская семья с детьми, испуганно озирающимися на огромные колеса паровоза. Несколько артельных носильщиков, громко перекликаясь, протащили мимо чьи-то тяжелые лари. Пробежал дежурный по станции с фонарем, крикнув что-то кондуктору. Все вокруг спешили – кто в буфет, кто к выходу, кто к извозчикам.
Мысли, которые только что метались, теперь улеглись. Навалилось глухое, безразличное спокойствие. Она не знала, куда идет, но упрямо шла ровным шагом вперед, не оглядываясь – будто ноги сами знали дорогу.
Внутри вокзала было теплее, но ненамного. Высокие своды из красного кирпича, тусклые керосиновые лампы под потолком, запах угольной гари, табака, мокрой овчины и кислых щей из буфета. У билетной кассы стояла короткая очередь – три человека, по виду мещане. У выхода на площадь дремал жандарм, привалившись к косяку. Никто не посмотрел на Веру. Никто не окликнул.
На площади было темно и ветрено. Керосиновые фонари горели редко, и их блеклый свет тонул в темноте, не доходя до забора. Вдоль края тротуара, у придорожных тумб, выстроились городские извозчики на зимних санях, укрытых медвежьими полостями. Один из них двинулся было навстречу Вере, но она, даже не взглянув, прошла мимо, к самому краю площади, где у забора жались приехавшие из сел крестьянские розвальни. И остановилась. Ноги вдруг перестали идти.
Там, у последнего столба с тусклым фонарем, стоял старый крестьянин в заиндевевшем полушубке. Он курил самокрутку, прикрыв лицо от ветра высоким воротником. Лошадь – мохноногая, лохматая – фыркала, роя копытом плотный снежный накат. Заметив ее тяжелую ношу, старик вынул самокрутку изо рта. Он не окликнул ее первым. Подождал, пока она остановится перед санями, и только тогда кивнул, хрипло и деловито:
– Куда везти-то, барышня? Невмоготу стоять, застыл весь. На проселок?
– До Никольского, – сказала она спокойно. Будто называла дорогу, известную им обоим.
Извозчик оглядел ее с ног до головы – дорожный сундук с медными углами, кожаный чемодан, скромное зимнее пальто. Взгляд его был оценивающим. Работа предстояла дальняя, ночью, в метель.
– Дорого, матушка. Сорок верст, да в ночь... И на обратном пути порожним идти придется. Пять целковых.
Пять рублей – почти ее недельный заработок в библиотеке. Она посмотрела на его спокойное, обветренное лицо, на руки в толстых рукавицах. Молча достала из кармана кошелек и выложила на его ладонь пять тяжелых серебряных монет. В Москве на эти деньги можно было прожить недели две. Здесь, перед снежным полем, они казались ненужными.
Она забралась в сани, укутав ноги пахнущей сухой травой рогожей. Полозья натужно заскрипели, лошадь рванулась вперед. Огни вокзала мгновенно исчезли за спиной.
Когда метель над полем немного улеглась, открылось небо. Оно было черным, глубоким, уходящим в такую бесконечность, что кружилась голова. Крупные зимние звезды не мерцали – они горели над степью ровным, беспощадным светом.
Впереди, насколько хватало глаз, расстилалось белое поле. Ни огонька, ни деревца, ни дымка из трубы. Только снег, уходящий за горизонт – не рыхлый, московский, а плотный, слежавшийся, матовый. Снег под полозьями не скрипел, а тонко и протяжно ныл. Изредка попадались верстовые столбы – покосившиеся, почти неразличимые в темноте, они возникали из мрака и уплывали назад.
Мороз был сухим, звонким, каждый вдох отдавал в груди острой болью. Ресницы заиндевели, край шерстяного шарфа, которым она укутала лицо, покрылся инеем от дыхания. Но этот холод не пугал – он отрезвлял.
Извозчик молчал. Иногда он понукал лошадь – негромко, вполголоса. Лошадь фыркала, из ее ноздрей валил густой пар. Вера смотрела на широкий круп, на мерно качающуюся голову в заиндевевшей сбруе. Это ритмичное движение успокаивало.
Дорога заняла почти семь часов. Иногда она проваливалась в глухое беспамятство – не сон, не бодрствование. Мысли исчезали, оставались только образы: Москва, мать, Илья, лицо Сергея в свете лампы. Все это казалось далеким – будто происходило с кем-то другим.
Один раз они остановились – старик слез, размял ноги, достал из передка саней, из-под соломы, какую-то тряпицу и развязал. В ней оказались краюха ржаного хлеба, две луковицы и крупная серая соль в обрывке газеты. Он протянул половину ей – молча, не глядя, просто сунул в руки и отвернулся к лошади.
– Ешь, барышня. Долго еще. Замерзнешь.
Она съела. Хлеб был черствым, лук – острым, обжигающим. Просто хлеб, просто лук, на морозе, под звездами, в сорока верстах от всего, что она знала.
Они снова тронулись. Луна поднялась выше, и снег засиял – не отраженным светом, а собственным, голубоватым. Тени от саней и от лошади легли на белую целину длинными синими полосами.
Когда впереди наконец показались первые избы – темные, приземистые, – Вера не почувствовала облегчения. Она поняла, что заканчивается что-то важное. Семь часов в ледяной пустыне отрезали ее от прошлого.
Старик обернулся через плечо, придерживая заиндевевшую бороду рукавицей.
– Куда теперь, барышня? Тут развилка: прямо – на село, а вправо – к земской амбулатории. Доктор-то на отшибе живет, у леса.
Вера замерла. Сердце забилось быстро, мелко, ударяя в ребра. Она не знала, чего боялась больше: что он там или что его там нет.
– К амбулатории, – сказала она.
Извозчик кивнул, будто и не сомневался, и тронул вожжи. Сани свернули вправо, в проулок, обсаженный голыми, заиндевевшими деревьями. Деревня спала – ни огонька, ни звука. Далеко на краю брехала собака, да и та умолкла, словно поперхнувшись собственным лаем. Скрежет полозьев по снежному накату казался оглушительным – он разносился по всей округе, бился о стены изб и возвращался глухим эхом. Из дворов никто не показался. Только тишина после каждого толчка сгущалась еще плотнее.
Нужная изба показалась неожиданно – низкая, с сизым дымком из трубы и занесенным снегом палисадником. В окне горел свет.
Извозчик выгрузил сундук и чемодан прямо у калитки, поставил на притоптанный снег, крякнул, размашисто перекрестился на дорогу – и уехал в ту же тьму, не оглядываясь. Скрип полозьев стихал медленно, нехотя, и когда он исчез совсем, Вера поняла: теперь – все.
Она не вошла в калитку сразу. Постояла минуту, прижав ладонь к груди, чувствуя, как под пальцами часто и неровно колотится сердце, отдаваясь тупым стуком в горле. Мороз обжигал щеки, забирался под пальто, но она не двигалась. Смотрела на темный силуэт яблони у забора, чьи голые ветви в инее походили на оленьи рога. На заиндевевшую крышу сарая, откуда доносилось ровное, глубокое похрапывание лошади. На желтый квадрат окна. Это был мир, в который она сама себя привезла – на последние деньги, с единственным сундуком и единственным именем в сердце.
Вера оставила вещи у калитки. Зачем-то поправила шерстяной платок, одернула пальто. Потом толкнула калитку и вошла во двор.
Стук в жесткий, промерзший войлок, которым была обита дверь, вышел глухим и ватным. В наступившей тишине ей вдруг показалось, что никто не откроет. Что она приехала зря, что Илья уехал или никогда здесь не жил.
Но шаги раздались. Засов лязгнул. Дверь открылась.
И она не узнала его.
Перед ней стоял мужчина – старше, резче, суше того юноши, которого она помнила по московской читальне. Лицо его осунулось от постоянного недосыпа, каштановые кудри были коротко сострижены, почти под гребенку, отчего лицо казалось по-солдатски суровым. На левом предплечье, поверх наспех засученного рукава белой рубахи, темнела холщовая повязка, аккуратно завязанная узлом. Свежий порез то ли от сорвавшегося скальпеля, то ли от осколка аптечной склянки.
Взгляд был сухим, оценивающим. Но когда Илья понял, кто перед ним, в глазах что-то дрогнуло.
– Вера? – произнес он тихо.
– Здравствуй, – сказала она.
Он машинально отступил вглубь сеней, пропуская ее.
– Я приехала работать, – произнесла она, шагнув через порог.
Воздух в сенях ударил в лицо – густой, сложный. Деготь от полозьев, кисловатый дух овчины от тулупа на гвозде и простое мыло, которым он, должно быть, только что мыл руки. И над всем этим, намертво перебивая остальные ноты, царил резкий, неумолимый запах карболовой кислоты. Вера вдохнула его и на мгновение замерла – не от отвращения, а от острого узнавания.
– Учительницей в школе. Меня назначило земство.
Он кивнул, закрывая за ней тяжелую дверь. Не спросил почему именно сюда. Не сказал, что не звал и не просил. Его голос звучал ровно и глухо, без интонаций, словно он зачитывал казенное предписание:
– Тебе сообщили, на каких условиях? Избу учителя после беспорядков пятого года так и не отстроили. Школа – это угол в церковной сторожке, печь там плохая, в окнах зазоры в палец толщиной. Топить, мести, ремонтировать – своими силами. Жалованье земство платит двадцать пять рублей в месяц, но с задержками. Иногда староста или родители могут поленьев подкинуть, продуктов. Из книг – только буквари, Закон Божий да пара драных задачников. Дети зимой ходят урывками: кто в лаптях, набитых соломой, кто в опорках на босу ногу. Готовься не учить, а отогревать.
Вера слушала его, и с каждым словом напряжение в спине медленно отпускало. Все, о чем он говорил, было трудно. Почти невыносимо. Но это была правда.
Вера посмотрела на него прямо.
– Я знаю. Мне писали из земской управы.
Она говорила без вызова, ровно.
Он медленно кивнул, опустив взгляд на ее потертые, аккуратно прошитые валенки. Этот кивок означал, что он все понял: она приехала не к нему – к своей работе.
– Что ж, – сказал он наконец. – Заходи.
Изнутри изба оказалась просторнее, чем выглядела снаружи. Горница, служившая и кухней, и столовой, была освещена керосиновой лампой под жестяным абажуром. Свет падал неровным желтым кругом на стол. В этом круге лежала помятая брошюра «О пользе оспопрививания» рядом с тоненькой, зачитанной книжкой в сером переплете – «Руководство по хирургии для фельдшеров». Тут же темнели аптечные склянки с притертыми пробками; на одной, из глухого коричневого стекла, белел ярлык с казенной надписью «Tinctura opii simplex». Книжка лежала корешком вверх, раскрытая на странице с описанием техники ампутации пальца.
Вера невольно повела плечами. В горнице было теплее, чем в сенях, но ненамного: дыхание все еще стелилось белым парком. Тело, семь часов пробывшее на морозе, колотилось от крупной дрожи.
Большая печь в углу еще дышала скупым теплом. На коврике у печи, свернувшись в тугой клубок, спал черно-белый кот. Он даже не поднял глаз. Полки над столом были уставлены банками с травами, настойками, йодом – и одна, отдельно, под висячим замком, с этикеткой: «Мышьяк. Не трогать!» За печью был кухонный уголок: стол, два шкафчика с плотно закрытыми дверцами, бочонок с водой, прикрытый мешковиной, чтобы не замерзла. Тут же стояла жестяная раковина-умывальник на треноге. Все здесь было аккуратное, суровое, подчиненное не уюту, а необходимости.
– Есть свободная комната, – сказал он, указывая подбородком на дверь слева. – Она не для гостей. Акушерка должна была быть, но не прислали. Я ее не использую. У тебя, наверное, есть вещи?
– Да. У калитки.
– Принесу, – коротко бросил он и, накинув на рубаху висевший на гвозде тулуп, снова вышел в холод.
Вера толкнула дверь слева и вошла.
Комната встретила особым, застоявшимся холодом нежилого помещения. Стены, побеленные известью, без единой картины или образка. Узкая кровать, стул, тонкий тюфяк, свернутый в рулон у изножья. На полу, у двери, темнело пятно: когда-то пролили воду, и доски вздулись. Одно маленькое окно, занавешенное плотной, выцветшей синей тканью, а в форточке – квадрат морозной тьмы.
Она подошла к окну, коснулась пальцами занавески. Ткань была грубой, холодной. В Москве у нее на окне висел ситец в мелкий цветочек. А здесь – только этот синий отрез.
Вера села на кровать. Доски скрипнули так резко, что она вздрогнула.
Илья вернулся с ее сундуком и чемоданом, поставил у кровати – молча, не глядя.
– Ты останешься? – спросил он, уже стоя в дверях и полуобернувшись к ней.
– Если можно, – сказала она. Против воли голос выдал неуверенность. Сейчас, в этой ледяной глуши, все ее бегство из Москвы казалось безумием.
– Можно.
Они помолчали.
– Ужинать будешь? – спросил он.
– Нет, спасибо.
– Тогда… спокойной ночи. Чайник на печи, если передумаешь. Вода – в бочонке в горнице, не замерзла еще. Еда – под полотенцем. Ложись. Утром будем думать, как быть.
Помолчал, потом добавил:
– Завтра придет моя помощница – Аглая Ильинична. Местная, прежняя земская акушерка, теперь на покое. Помогает, чем может. Она тебе покажет все. Без нее к людям лучше не ходи – не примут.
Он ушел. Дверь закрылась плотно, без скрипа.
Вера осталась одна. И только тогда, в полной тишине, нарушаемой лишь потрескиванием дров в печи за стеной, вернулся страх.
«Он стал совсем другим, – думала она, глядя в темноту. – В его глазах больше нет прежних книг. Там только тишина. Зачем я приехала? Не стану ли я для него обузой – еще одним долгом?»
Она поднялась, тихо вышла в горницу, принесла воды в жестяном ковшике, наполнила рукомойник. Умылась, резко, до боли в скулах растирая лицо ледяной водой. Вытерлась своим полотенцем – потертым, но чистым, с аккуратно вышитой в уголке буквой «Л.». Материнская метка. «Даже в бедности надо помнить, кто ты», – говорила мать.
Потом разложила на кровати простыню, подушку в наволочке из грубого полотна и добротное шерстяное одеяло. Достала большой шерстяной платок, набросила на плечи. Остальные вещи распаковывать не стала. Просто погасила лампу на стуле, легла и укрылась с головой.
Изба пахла сухим деревом, смолой, дегтем, полынью и едкой карболкой. Это был запах средств защиты: от моли, от сырости, от чужой заразы. Но сейчас, в темноте, он почему-то казался надежным, как крепостные стены.
За стеной стояла тишина. В Москве никогда не бывало такой глухоты – там всегда слышен гул города, даже ночью. Здесь же тишина казалась абсолютной, и в ней отчетливо слышался шорох простыни и ее собственное дыхание.
За стеной негромко скрипнула половица. Илья тоже не спал. Вера слушала, как он ходит по горнице, как глухо стукнула о стол кружка, как лениво вздохнула печь, оседая углями. Под эти звуки ее сердце постепенно выравнивало ход, забилось спокойнее.
Они оба были здесь. Оба молчали в этой холодной глуши.
Она закрыла глаза. За окном в темноте продолжали кружиться мелкие снежинки, ложась на крышу сарая, на голые ветви яблони, на уходящие в ночь поля.
Ожидание
Рано утром, сквозь сон, Вера услышала фырканье лошади, скрип саней, короткий, приказной голос:
– Ну, пошла!
Она не встала. Лежала, пока скрип полозьев не стих вдали. Только тогда Вера поднялась. Умылась холодной водой из рукомойника – кожа на руках покраснела, пальцы на минуту потеряли чувствительность. Оделась. Закрепила волосы большим костяным гребнем.
В горнице было тихо, тепло от печи, пахло дровами и сушеными травами – мятой, зверобоем, и горьковато – полынью.
На столе лежала аккуратно сложенная записка:
«Уехал на вызов в Волчицу (оспа). Вернусь к вечеру.
Если Аглая Ильинична не пришла – еда в горшке, хлеб в ларе.
Сегодня зайду к старосте – насчет школы.
Пока оставайся в доме.
И.»
Она не улыбнулась. Но руки перестали дрожать.
Вера распаковала свою чашку – белую, с тонкой синей полосой и маленькой, почти незаметной трещиной у края, подарок матери. Заварила чай из трав, что стояли в банке на полке. Съела немного гречневой каши из горшка – она была чуть теплой, загустевшей, отрезала ломоть хлеба. Масло искать не стала – не хватило духу рыться в чужих запасах, брать то, на что не заработала.
Черно-белый кот вынырнул из-под печи, беззвучно подошел и потерся мордой о ее суконную домашнюю туфлю. Она машинально наклонилась, провела ладонью по его спине. Шерсть была короткой, жесткой, но теплой, живой. И впервые с момента приезда она позволила себе вдохнуть глубоко, до конца.
Потом прошлась по горнице, заглянула в кухонный угол, приоткрыла дверь в амбулаторию – оттуда резко пахнуло карболкой и йодом. Посмотрела в заиндевевшее окно на двор.
«Как я могла так поступить? – думала она. – Зачем я приехала? Без зова. Без предупреждения. Зная, как он живет. Зная, какое у него непомерное чувство долга. Он не выгонит. Никогда. А если выгонит? Куда я тогда? В управу? К старосте? Он написал: Оставайся. Как диагноз. Как рецепт. И от этого легче. И от этого страшнее».
В десятом часу раздался стук в дверь – негромкий, но уверенный. На пороге стояла женщина лет сорока пяти, с крупным, обветренным лицом. Она была одета в теплый тулуп и шерстяной платок, повязанный по-деревенски, крест-накрест. За ней на веревке тянулись маленькие деревянные санки, груженные охапкой колотых дров.
– Доброго здоровья! – сказала она, переступая порог. – Я Аглая Ильинишна, бывшая земская акушерка. Илья Андреич на выезде, но утром заскакивал – велел, чтобы я вам помогла обустроиться.
Вера смутилась:
– Здравствуйте. Я Вера… дальняя родственница… Ильи Андреевича.
– Так, – Аглая Ильинична сняла платок, повесила на гвоздь у двери. – Он сказал: «Помоги, мол, как своей». Так и будем считать. Пойдемте, покажу, как печь топить и еду ставить, а то здесь без привычки и огонь не развести, и обед можно сжечь.
Она не расспрашивала, не лезла в душу, не смотрела пристально, но говорила легко, без подобострастия:
– Вы, верно, из губернского? А у нас тут все просто: печь – душа дома. Остынет печь – и в доме, и в душе холод.
Она показала все обстоятельно, без суеты:
– Дрова берем осиновые да березовые, сухие, колотые вдоль волокна. Растопка – береста, она лучше всего горит, или старые газеты, если есть. Заслонку открывайте не сразу, а как огонь схватится хорошо, иначе задушите. Горшок ухватом двигайте на под, к самым углям, чтобы каша упрела, а щи не сбежали.
Вера слушала внимательно, запоминая каждое слово. Но за всеми этими дровами и горшками она видела главное: он успел. Всего за утро, перед самым выездом в Волчицу, он нашел Аглаю Ильиничну, чтобы Вере не пришлось ни перед кем оправдываться. Назвал своей. Значит, теперь она под защитой.
Аглая Ильинична тем временем говорила дальше:
– Прихожу по вторникам и субботам. Печь ставлю, если не поставлена, в субботу баню топлю – она у нас черная, по-старине, дымом, – ему не доверяю, угорит еще за делами. Белье стираю все, кроме нательного – то он сам стирает, чтобы заразы не было. Готовлю на два-три дня. Раз вы приехали – теперь, может, и он поест как надо. А то вернется с выезда – и сразу больные ложатся. Так и ест между делом, сухомяткой.
Она говорила просто, без осуждения: доктор был весь здесь, в этой глуши, и его собственные нужды никого не занимали.
Когда Аглая Ильинична ушла, оставив на столе свежеиспеченный каравай ржаного хлеба, Вера вышла во двор – просто глотнуть воздуха, осмотреться и до конца ощутить: все это взаправду.
Воздух был таким холодным, что при каждом вдохе обжигало горло. Она плотнее запахнула свое скромное зимнее пальто, сверху поправила шерстяной платок. Но даже вместе они не спасали. Пальцы в вязаных перчатках онемели сразу, хотя она вышла всего на минуту.
Дом снаружи казался еще беднее, еще проще. Беленые стены, почерневшая от времени и дождей крыша из теса. Окна – маленькие, как прищуренные глаза, затянутые изморозью. Дверь – крепкая, на железном засове. Сарай, где стояла его лошадь, был пуст, лишь пахло сеном и слегка – навозом. Баня – низкая, курная, – молчала, ждала субботы.
У забора росли малина и смородина. А под окном горницы – яблоня, голые ветви ее постукивали по заиндевевшему стеклу, тихо, настойчиво, словно пальцы.
Вера сделала несколько шагов к калитке, оглядела окрестности. Деревня лежала перед ней, укрытая снегом, – десятка два изб, разбросанных вдоль замерзшей речушки. Они стояли на приличном расстоянии от дома доктора. Ни души. Ни звука. Только дым из труб поднимался прямо вверх, застывая в морозном воздухе серыми столбами.
Она постояла еще пару минут, вглядываясь в эту белизну, и вдруг ее пронзило странное ощущение: она не одна. Морозный воздух словно разносил звуки на много верст. Ей отчетливо почудилось, что далеко у изб скрипнула дверь, как кто-то кашлянул за поленницей, как чужой голос донесся из самого центра села. Кожа покрылась мурашками не только от холода: Вера вдруг поняла, что в этой мертвой тишине и ее собственные шаги у калитки сейчас слышны каждому в деревне.
Деревня, еще не видя ее в лицо, уже прислушивалась к ее шагам. Весть о приезде пришлой женщины в дом к холостому доктору пошла по избам, порождая первые глухие пересуды. И от этого невидимого ожидания воздух вокруг казался еще более холодным, а тишина – тяжелой.
Незнакомая городская женщина поселилась у доктора. Это было нарушением всех неписаных законов. Они не выйдут, не окликнут, не спросят. Они будут ждать. И молчать.
Холод пробрал ее до костей. Она быстро, почти бегом, вернулась в дом. Дверь захлопнулась за ней с глухим, ватным стуком.
В сенях она прислонилась к косяку, растирая закоченевшие руки. Озноб не проходил.
«Они смотрят, – подумала она. – Они уже знают, что я здесь. И они будут судить. Не меня – его. Я – чужая, пришлая, а он – свой, доктор, единственная надежда».
Вера разделась, повесила пальто на гвоздь. Подошла к окну, но отдернула руку – стекло было ледяным. Через мутный, заиндевевший прямоугольник она видела только смутные силуэты домов вдали и черные ветви яблони.
Кот, названный ею про себя Тишкой за молчаливость, снова вышел из своего убежища, потерся о ноги, требовательно мяукнул. Она налила ему молока из крынки, что нашла в кухонном шкафу. Кот лакал жадно, и этот простой, живой звук немного успокоил.
Оставшаяся часть дня тянулась медленно. Вера перебирала вещи в сундуке, раскладывала книги на подоконнике в горнице, обозначая свое, учительское место. Несколько раз подходила к окну, но выходить больше не решалась. Мороз стоял лютый – градусов под тридцать.
К вечеру печь начала остывать. Вера подбросила еще дров, вспоминая наставления Аглаи Ильиничны, и села за стол с книгой – «Записки охотника», с его пометками. Читала и не читала – строки скользили мимо. Прислушивалась. К шагам за окном, к скрипу снега, к любому звуку, который мог бы означать его возвращение.
Илья не возвращался.
Сначала Вера просто ждала – сидела за столом, перечитывая его утреннюю записку, смотрела на четкие, без нажима буквы. Потом она встала, подошла к окну. За стеклом, покрытым причудливыми узорами инея, уже сгущались синие сумерки. Деревня скрылась в синеве – ни огонька, ни звука, только белое поле, уходящее в темноту.
Она прижалась лбом к ледяному стеклу – холод обжег кожу, но она не отстранилась. Боль помогала не думать. Не думать о том, где он, жив ли, не замерз ли в этой стуже, не сбился ли с дороги среди сугробов.
Время тянулось медленно. Ей чудилось, что уже полночь, но когда она взглянула на карманные часы – тяжелые, отцовские, серебряные, что лежали на столе, – стрелки едва сдвинулись. Четверть седьмого.
Она подбросила еще полено. Пламя жадно занялось на сухой коре, и в горнице стало теплее.
Тишка сидел на коврике у печки и смотрел на нее немигающим зеленым глазом.
– Что ты смотришь? – спросила она шепотом.
Кот моргнул и отвернулся.
Вера снова подошла к окну. Темнота за стеклом сгустилась окончательно. Ни звезды, ни луны – небо затянуло тучами, и теперь деревня казалась не просто замершей, а похороненной. Где-то там, в этой тьме, были избы с горящими печами, с детьми, которых надо кормить, с больными, которых надо лечить. Но здесь, в доме доктора, были только тишина и она.
Она села на коврик у печи рядом с котом, обхватила колени руками. В детстве она так сидела, когда боялась темноты, – ждала, пока мать войдет и скажет, что все хорошо. Мать не входила уже почти три года. Илья не входил сейчас.
Вошел бы он когда-нибудь, если бы она не приехала сама? Или так и остался бы здесь, в этой глуши, медленно превращаясь в функцию, в человека, который живет только для других?
«Я приехала не за спасением, – подумала она, глядя на огонь за дверцей. – Я приехала, чтобы...»
Чтобы что? Она не знала. Не могла договорить даже мысленно. Слишком страшно было признаться, что ехала сюда, повинуясь тихому, упрямому зову: «Там твое место. Там, где он».
Она встала, налила чаю – травяного, горьковатого. Грела руки о кружку, но пальцы все равно были холодными. Тело не верило, что здесь безопасно. Тело помнило, что где-то в темноте, среди сугробов, по замерзшей дороге, едет он.
Прошел час. Может быть, два. Вера уже не смотрела на часы. Просто сидела у печи, слушала, как ветер гудит в трубе. Иногда ей казалось, что она слышит скрип полозьев, – она вскакивала, подбегала к окну, вглядывалась в темноту. Но там была только метель.
К десяти вечера глаза начали слипаться. Она боролась со сном – вставала, ходила по комнате, щипала себя за руку. Нельзя спать, пока он не вернется. Нельзя.
В половине одиннадцатого она уснула сидя, прильнув к теплой стенке печи.
Очнулась от холода – или ей показалось, что от холода? – огонь почти погас, в горнице стало зябко. Часы показывали половину первого. За окном – та же тьма, тот же ветер. И тишина.
Вера поднялась, подкинула еще немного дров, на ватных ногах добрела до своей кровати, упала на нее, даже не раздеваясь. Укрылась одеялом, поджала колени к груди. Сон утягивал обратно в темноту.
И на границе забытья ей почудился звук. Далекий, едва слышный скрип полозьев. Может быть, ветер. Может, дерево треснуло от мороза. А может – и она цеплялась за это «может», – это были сани.
Она не знала. Проваливаясь в сон, она сжимала в пальцах этот звук. Если он есть, значит, он едет. Значит, будет утро. Значит, будет завтра.
