Kitabı oxu: «Остров Таврида: приключения в Алустоне»

Пролог

На старых картах Понтийское море выглядело почти замкнутым. Тёмно-синее пятно, стиснутое берегами трёх крупных держав и четырёх малых государств. Вода соединяла их и одновременно держала на расстоянии. По ней шли сухогрузы, военные корабли, рыбацкие шхуны и белые пассажирские теплоходы. В портах говорили на разных языках, спорили о границах, торговали зерном, углём, вином, нефтью и человеческими обещаниями.

А в самом центре моря лежала Таврида.

С высоты она напоминала каменный лист, брошенный кем-то на воду. Север острова уходил в сухую степь, где ветер клал траву длинными волнами. Южная часть вздымалась горами. Тёмные хребты тянулись вдоль побережья, обрывались к морю белыми скалами, прятали в складках можжевеловые рощи, узкие ущелья и дороги, которые цеплялись за склоны, будто боялись сорваться вниз.

Весной остров пах влажным камнем и цветущим миндалём.

Летом — горячей хвоей, солью, виноградной пылью и разогретой на солнце галькой.

Осенью ветер проходил через виноградники, трогал тяжёлые гроздья и приносил к морю терпкий, почти винный запах.

Климат будто специально придумали для того, чтобы в бокале рождалось что-то стоящее.

Но главным богатством Тавриды оставалось не вино.

Главным было море.

Ещё на рассвете южные города открывали ставни. Из пекарен тянуло горячим хлебом, на набережных торговцы раскладывали персики и инжир, дворники смывали ночную пыль с плитки. Через час к пляжам уже спускались первые отдыхающие — сонные, белокожие, нагруженные сумками, полотенцами, кругами и надувными матрасами.

К полудню берег гудел. Дети визжали у воды. Женщины поправляли широкие шляпы. Мужчины в панамах спорили о цене кукурузы. Из прибрежных кафе пахло жареной рыбой, чесноком и сладким вином. Катера вывозили туристов к бухтам, экскурсоводы перекрикивали моторы, а фотографы с живыми павлинами, змеями и маленькими обезьянами ловко выхватывали отдыхающих из толпы.

— Молодой человек, фотографию на память! — наперерез шагал зазывала, всовывая в руки попугая.

— Девушка, вам очень идёт море! — кричал другой вслед загорелой блондинке.

— Ребёнка посадим, не бойтесь, она не кусается! — тут же подхватывал третий, на ходу примеривая обезьянку к плечу испуганного мальчишки.

Таврида жила шумно, тесно, бесстыдно. Ей это шло.

В Херсонесе Таврическом, древней столице острова, по вечерам зажигались фонари вдоль набережной. Их свет дрожал в воде. Из ресторанов доносилась музыка. На причалах покачивались яхты, пахло канатами, водорослями и дизельным топливом. Туристы медленно шли вдоль моря, уже загорелые, расслабленные, уверенные, что счастье должно выглядеть именно так: тёплый камень под ногами, сладкий виноград в бумажном пакете и чёрная вода, в которой ломается лунная дорожка.

На западном берегу море было иным — просторным, ветреным, с длинными песчано-галечными пляжами. Там строились пансионаты, здравницы, детские лагеря и лечебные корпуса. Белые здания поднимались среди сосен. В открытых окнах пахло лекарствами, свежим бельём и морским воздухом. Утром отдыхающих будили на процедуры, днём они спускались к воде, а вечером сидели на бетонных парапетах, слушая, как волны перекатывают гальку.

Миллионы людей приезжали сюда год за годом. Одни возвращались домой с магнитами и бутылками вина. Другие — с курортными романами. Третьи — с ощущением, что на две недели им удалось вырваться из собственной жизни.

Для них Таврида была просто югом. Для тех, кто родился на острове, она была телом. Горами — позвоночником. Дорогами — сосудами. Портами — лёгкими. Пляжами — лицом, которое остров каждый сезон поворачивал к миру.

Много лет Тавридой управляло одно из малых государств Понтийского моря. На картах оно обозначалось буквой N. Столица метрополии находилась далеко, за водой и равнинами. Там принимали законы, утверждали бюджеты, назначали губернаторов и решали, сколько остров должен отдать и сколько может оставить себе.

Сначала система работала. Не идеально — идеально государства не работают никогда, — но достаточно, чтобы причалы ремонтировали, санатории красили к лету, дороги латали, а на вокзалах встречали новые поезда.

Потом пришли нулевые.

В метрополии один кризис догонял другой. Заводы вставали. Банки закрывались. Правительства менялись быстрее, чем таблички на кабинетах. В столице страны N депутаты часами кричали друг на друга под холодным светом телекамер, а в провинции люди считали мелочь перед кассой.

Денег не хватало всем. И тогда центр начал сильнее тянуть ресурсы с острова.

Сначала это выглядело почти незаметно.

В Херсонесе Таврическом директор старого санатория получил письмо о сокращении финансирования. Он прочитал его, стоя у окна. На улице рабочие разгружали новые матрасы, купленные ещё по прошлогодней смете. В кабинете пахло бумагой, пылью и крепким табаком, хотя курить внутри давно запретили.

Директор перечитал последнюю строку:

«Рекомендовать оптимизировать текущие расходы».

Он снял очки, протёр переносицу и нажал кнопку селектора:

— Марина Сергеевна, зайдите.

Бухгалтер вошла с калькулятором в руке. Она всегда носила его с собой, словно оружие.

— Опять урезали? — спросила она, даже не садясь.

Директор молча протянул письмо. Марина Сергеевна пробежала глазами страницу. Губы у неё сжались в узкую нитку.

— Крышу второго корпуса не сделаем, там течёт, — чеканя слова, проговорила она. — Котельную менять надо. А лифт?..

Она опустила бумагу и посмотрела на директора поверх очков.

— Пусть пока ездит, — вздохнул тот.

— Он вчера застрял, — возразила Марина Сергеевна. В её голосе прозвучала та самая усталая констатация, с которой обычно произносят вещи, которые нельзя исправить, а можно только пережить. — Правда, потом сам поехал.

Так на острове появилась новая мера исправности. Если что-то после поломки ещё могло двигаться, светиться, течь, греть или закрываться, значит, оно считалось рабочим.

На набережной Алустона треснула подпорная плита. В щель набилась соль, потом грязь, затем проросла трава. Коммунальщики поставили рядом красно-белую ленту. Ленту сорвало первым же штормом. Плиту никто не заменил.

В западном порту заржавел подъёмный кран. Механик каждое утро привычно бил молотком по корпусу редуктора, прислушивался к глухому металлическому звону и бросал:

— Ещё походит.

— Сколько? — всякий раз спрашивал молодой сменщик, с опаской снизу вверх разглядывая ржавую стрелу.

— Пока не упадёт, — невозмутимо отвечал механик и убирал молоток в ящик.

Причалы оседали. Дороги расползались по швам. В санаториях отваливалась плитка, темнели потолки, заедали окна. Сначала отдыхающие жаловались. Потом привыкли. Потом начали выбирать другие страны.

Деньги от туристического сезона продолжали уходить в столицу страны N. В отчётах цифры выглядели бодро. Поток сохранялся. Загрузка держалась. Налоговые поступления росли.

Но остров чувствовал другое.

Владелец маленькой гостиницы на южном берегу по вечерам сидел за стойкой и слушал, как над входом мигает перегоревшая буква вывески. Из восьми номеров заняты были только три.

— Раньше в мае уже всё бронировали, — вздыхал он, глядя в пустой коридор. — И люди приезжали недели на две, не меньше... А теперь?

Жена не торопясь пересчитывала купюры, аккуратно выравнивая уголки ногтем:

— На три дня. И торгуются ещё, будто на базаре.

Из коридора донёсся громкий стук в дверь.

— Хозяин! — крикнул постоялец. — В душе снова холодная вода!

Жена хлопнула дверцей кассы и посмотрела на мужа:

— Иди.

— Я вчера уже ходил, — поморщился тот.

— Сегодня опять иди, — безапелляционно подтолкнула она его в плечо.

Он поднялся со стула, но не сразу. Колени затекли. В окне за его спиной море было всё таким же синим, наглым, безупречным. И от этого становилось только хуже.

На вокзалы всё реже прибывали организованные группы. Исчезали автобусы с табличками туроператоров, пропадали экскурсоводы с папками, переставали звонить агентства.

Вместо них на остров хлынули «дикари». Люди приезжали на старых автомобилях, снимали комнаты без документов, готовили еду на портативных плитках, ночевали в палатках у пляжа. Они тоже оставляли деньги — покупали воду, бензин, арбузы, дешёвое вино. Но туристическая машина, рассчитанная на санатории, экскурсии, рестораны и длинные путёвки, от такого потока не оживала.

Пансионаты пустели. Лечебные корпуса закрывали этажи. В бывших здравницах занавешивали окна, чтобы с улицы не было видно пустых комнат.

На одной из курортных набережных продавец экскурсий каждое утро выставлял щит с фотографиями водопадов, дворцов и горных пещер. Цвета на снимках выгорели. Угол щита расслоился от дождя. Мужчина приклеивал его скотчем и ждал.

К полудню он начинал безнадёжно зазывать прохожих:

— Большой каньон! Дворцы Южного берега! Морская прогулка!

Люди проходили мимо, даже не поворачивая головы.

— Скидка детям! — выкрикивал он уже в спины гуляющим.

Опять мимо.

— Два места осталось! — продолжал он, хотя катер на снимке давно стоял пустым.

Все места оставались. К вечеру он складывал щит, прятал табурет и шёл домой вдоль моря. Под ногами хрустели семечки. За закрытыми кафе темнели пустые залы.

Остров не умирал. Он ветшал. Это происходило медленнее и потому страшнее.

Каждый год жители видели одно и то же: где-то ещё держится, где-то уже закрыли, где-то обещали, где-то сняли вывеску, где-то уехал врач, где-то продали землю, где-то не пришёл поезд.

В горном посёлке водитель старого автобуса каждое утро заводил двигатель со второй или третьей попытки. Машина дрожала, кашляла чёрным дымом, но выходила на маршрут.

Однажды на остановке в салон тяжеловато поднялась пожилая женщина и спросила у кабины:

— До больницы-то доедем?

— Если Бог даст, — ответил водитель, кивнув на приборную панель, где одна стрелка безнадёжно лежала на нуле, а другая нервно подрагивала.

— А государство? — не отступала старуха.

Водитель усмехнулся, дёрнул рычаг и с грохотом захлопнул дверь:

— А государство уже дало. Автобус.

В салоне коротко и устало засмеялись.

В Херсонесе Таврическом менялись губернаторы. Каждый новый приезжал с охраной, проходил по набережной, трогал ладонью свежевыкрашенные перила возле телекамер и обещал острову развитие.

— Таврида была и останется жемчужиной! — вещал один, пока за его спиной рабочий торопливо затягивал ярким рекламным баннером осыпающуюся стену.

— Мы вернём сюда большой туризм! — сочным басом обещал второй.

И ровно в этот момент в здании администрации с треском гас свет.

— Будет утверждена масштабная программа модернизации, — уверял третий.

— В какие конкретно сроки? — въедливо допытывалась журналистка, поднося микрофон почти к самым его губам.

— После согласования бюджета, — отрезал чиновник и туманно посмотрел куда-то вдаль, в сторону моря.

Бюджет уходил в столицу страны N. Обратно возвращались обещания.

К концу десятилетия остров перестал верить словам. Он слушал их, кивал, продолжал работать — и больше не ждал.

Вечерами мужчины собирались во дворах. Столы выносили под виноградные навесы. Пахло жареным мясом, дымом и спелыми помидорами. Вино наливали в простые стаканы. Разговоры за столом неизбежно возвращались к одному и тому же.

— Дорогу новую видел? — спросил один из мужчин, кивнув в сторону выезда из посёлка.