Kitabı oxu: «Пентос Вадум»
Глава 1. Серые мосты
Я проснулся от того, что крыса стаскивала с меня одеяло.
Не воровала — именно стаскивала, деловито, рывками, как будто имела полное право. Шерсть нужна была ей для гнезда. Мне — чтобы не замёрзнуть. В Пентос Вадуме все делят одно и то же: еду, тепло, болезни. Спорить с крысой было бессмысленно — она жила здесь дольше меня и знала правила лучше.
Я сел, протёр глаза и посмотрел на стену.
Она была видна отовсюду. Из любого переулка, из любой щели, с любого моста — серые глыбы, уходящие в туман. Ни ворот, ни лестниц. Только камень и тишина, которой стена отвечает на любой стук. Говорили, её построили триста лет назад по приказу самого Конкисты. Зачем — никто толком не знал. Одни говорили — чтобы держать нас внутри. Другие — чтобы держать что-то снаружи. Третьи вообще не говорили — просто жили, рожали детей и умирали, ни разу не задав вопроса.
Я был не из третьих.
Мне пятнадцать, и сколько я себя помню, я думал только об одном: как выбраться. Не потому что я смелее других. Не потому что я сильнее. Просто я однажды посмотрел на стену и увидел не приговор, а лестницу. Кривую, страшную, но лестницу. Остальные видели тупик. В этом была вся разница между мной и Пентосом.
Идея пришла давно, ещё в детстве. У меня был план.
Я натянул рубаху, взял мешок и вышел на улицу. В воздухе пахло палёной шерстью и кислым дымом. Где-то на Втором ярусе, у дубильных чанов, уже гремели вёдрами — начинался рабочий день. Но я шёл не на Второй ярус. Я шёл к Восточному участку стены. Туда, где сбрасывают людей.
Сбрасывают. Не ссылают, не привозят, не проводят через ворота — ворот нет. Людей просто толкают вниз. Я не знаю, кто это делает. Или надзиратели. Или кто-то ещё — какая разница. Важно другое: примерно раз в две недели со стены падает человек. Иногда — несколько. Иногда — один. Но всегда внезапно, всегда на рассвете, всегда с глухим стуком, от которого вздрагивает земля.
Те, кто долетают живыми, остаются калеками. Те, кто нет, становятся кормом для крыс. И источником дохода.
Я подошёл к тому месту, где вчера слышал глухой удар. Тело лежало на мостовой — мужчина, немолодой, в разорванной одежде. Крысы ещё не добрались до него. Я опустился на корточки и аккуратно, палочкой, выбил передние зубы. Они были каменные. Не костяные — именно каменные, молочно-белые, чуть светящиеся в сером утреннем свете. Анто называл это «мёртвым янтарём».
Я не знаю, откуда у мёртвых в Пентосе берутся каменные зубы. Никто не знает. Может, это от воды из реки. Может, от стены — говорят, её камень проклят.
Я убрал зубы в мешок и пошёл дальше.
На Втором ярусе, у старого фонтана, сидел Анто. Он торговал всем подряд: тряпками, объедками, ржавыми гвоздями и сплетнями. Последние у него покупали чаще всего — в Пентосе новости были единственной валютой, которая не обесценивалась.
— Опять зубы? — спросил он, заглядывая в мой мешок. — Ты с ума сошёл, парень. Столько возиться.
— Зато у меня будет клей.
— Зачем он тебе? Сапоги чинить?
Я не ответил. Анто знал, зачем. Все знали. Просто никто не верил, что у меня получится.
— Ты слышал про мелкую девчонку? — спросил он вдруг, понизив голос. — Со стены упала. Говорят, выжила.
— Все мелкие девки умирают.
— Эта — нет. Говорят, она с севера. У неё лицо как у леди и руки как у мясника. Идёт через город и никого не боится.
— Это слухи.
— Может, и слухи. — Анто сплюнул под ноги. — Но я бы на твоём месте не хотел с ней встретиться. Такие, как она, долго не живут. Но пока живы — рядом с ними опасно.
Я пожал плечами. Мне не было дела до северных девчонок. У меня были зубы, план и шесть месяцев работы. Оставалось только дойти до кузницы.
Вечером я стоял у стены и смотрел наверх. Солнце — серое, пентосское — садилось за край, окрашивая камень в бурый. Где-то там, наверху, был мир, о котором я ничего не знал. Мир без крыс, без стены, без каменных зубов. Мир, где трава закрывает горизонт, а деревья дают тень.
Глупая мечта. Но я держался за неё, как за единственное, что у меня было.
Завтра я пойду в кузницу. Расплавлю зубы. Обменяю слиток на клей. А потом — стена. Моя кривая лестница. Мой путь наружу.
Я уже собирался уходить, когда услышал звук. Глухой, тяжёлый. Стук тела о камень.
Я обернулся. В десяти шагах от меня, лежал человек. Совсем молодой — почти мальчишка. Он упал со стены и не двигался. Кровь растекалась по булыжникам, смешиваясь с пылью.
Я подошёл ближе. Зубы. Нужно проверить зубы.
Но что-то меня остановило. Его лицо, он был похож на меня, Пентоская земля забрала ещё одного мальчишку.
Я стоял и смотрел. А потом ушёл. Без зубов. Просто ушёл.
На следующий день я узнал, что девчонка со стены всё-таки существует. Её видели у Восточного участка. Она шла одна, с клинком на поясе, и глаза у неё были такие, будто она только что спустилась с небес и ещё не решила, нравится ли ей земля.
Я просто шёл домой, и в голове моей впервые за долгое время звучал не план побега, а вопрос.
Кто она?
Глава 2. Клей и зубы
Пять лет назад мне было двенадцать, и я впервые поверил, что стена — не приговор.
К тому времени я ходил вдоль неё почти год. Не просто глазел, а изучал. Каждое утро, закончив с делами — помочь старухе Марте перетаскать тюки с тряпьём за миску похлёбки, собрать объедки у трактира «Гнилой угол», проверить силки на крыс, — я отправлялся к восточному участку. Там меньше всего теней, и камень нагревается к полудню так, что можно прижаться спиной и на минуту забыть, что ты в яме.
Стена неровная. Это знают все. Но все смотрят на неё как на границу мира, за которой ничего нет, кроме пустоты и смерти. А я смотрел иначе. Выступы, трещины, сколы — дикий, хаотичный рельеф. Если прищуриться, он складывался в лестницу. Кривую, страшную, уходящую в серую мглу, но лестницу.
Проблема была в руках. Я пробовал карабкаться — срывался на третьем локте, обдирая пальцы в кровь. Камень холодный, гладкий на ощупь, будто отполированный веками дождей. Человеческая кожа не держит его, а мышцы двенадцатилетнего мальчишки — тем более. Месяц я ходил с содранными ладонями и мыслью, что, возможно, взрослые правы: отсюда не выбраться.
А потом я увидел муху.
Она ползла по вертикальной поверхности стены — спокойно, деловито, будто для неё не существовало ни верха, ни низа. Лапки, покрытые крошечными волосками и чем-то липким, цеплялись за малейшие шероховатости. Мухе было всё равно, что камень гладкий. Она держалась.
Я просидел возле стены до заката. А к ночи уже знал, что нужно делать.
Если окунуть руки и ступни в клей, а потом в песок — грубый, зернистый, каким усыпаны улицы Нижнего яруса, — получится вторая кожа. Шершавая, как наждак, липкая изнутри и цепкая снаружи. Моя собственная мушиная лапка. Это был не план побега — плана пока не существовало. Это было озарение, от которого заколотилось сердце. Впервые в жизни я лёг спать не с тяжестью в груди, а с надеждой.
Оставалось раздобыть клей.
В Пентос Вадуме ничего не производят — только потребляют то, что сбрасывают со стены, и то, что успевает вырасти в щелях между камнями. Клей был редкостью. Им пользовались сапожники со Второго яруса и костоправ, чинивший переломы тем, кто выжил после падения. Просто так клей не отдавали — за него нужно было предложить что-то стоящее. У меня не было ничего.
Но у меня были зубы.
Людей сбрасывают со стены — и не все долетают до земли живыми. Кого-то хоронят сразу: неглубокая яма, горсть песка, имя, которое забудут к следующему полнолунию. Кого-то оставляют лежать на мостовой до утра, пока стервятники и крысы не сделают своё дело. Я стал подходить к таким раньше.
Зубы мёртвых не похожи на обычные. Это не кость. Анто — уличный старик, который торговал всем подряд и знал всё про всё, — рассказывал мне, что камень этот называется «мёртвый янтарь». Откуда он берётся в челюстях, Анто не объяснил, но сказал главное: если нагреть такие зубы в тигле, они плавятся и слипаются в единый кусок. Получается плотный, молочного цвета слиток, который ювелиры со Второго яруса берут на вставки для колец и амулетов. За такой слиток можно выменять что угодно — еду, одежду, инструмент. Или клей.
Один зуб — ничто. Его не возьмёт даже Анто, просто отмахнётся. Но если собрать много и переплавить — получится товар.
Я собирал их шесть месяцев.
Шесть месяцев я обходил места падений раньше всех — раньше мародёров, раньше крыс, раньше городских стражников, которые не столько охраняли покой, сколько искали, чем поживиться. Я научился различать, с какой стороны будет сброс, по гулу ветра над стеной. Узнавал время — обычно перед рассветом, когда избавляются от ночных приговоров. Подходил, пока тело ещё дышало или уже нет, и аккуратно, палочкой, выбивал передние резцы. Задние брал реже — они мельче и хуже плавятся.
Меня тошнило первые три раза. Потом привык. Голодный желудок и мечта о побеге — лучшие лекарства от брезгливости.
Сегодня у меня полный мешочек. Десять зубов — два передних, четыре клыка и четыре коренных. Я взвесил его в ладони: тяжёлый, чуть позвякивает. Хватит на хороший слиток. А хороший слиток — на банку клея у Анто.
Я затянул горловину мешка, спрятал его под рубаху и вышел на улицу. Пыль пахла палёной шерстью и дождём, которого не было уже три недели. Впереди Второй ярус, старый тигель за лавкой стеклодува и первый шаг к тому, чтобы перестать быть тем, кого объедают крысы.
Глава 3. Слухи
На следующий день я снова пошёл к Восточному участку.
Не за зубами — просто стоял и смотрел на стену, будто она могла рассказать мне то, о чём молчал Анто. Но стена молчала. Она всегда молчала. Только ветер шуршал пылью у её подножия да крысы возились в кучах мусора.
Девчонки не было. Я и не ждал, что она будет сидеть и ждать меня. Но что-то внутри требовало прийти. Может, надежда увидеть её. Может, просто желание убедиться, что она существует.
Я простоял до полудня, а потом пошёл на Второй ярус — туда, где у дубильных чанов собирались рабочие в обеденный перерыв. Там всегда можно было услышать новости. Или сплетни. В Пентосе это было одно и то же.
— Говорю тебе, она с севера, — сказал один из дубильщиков, отрывая кусок хлеба от краюхи. Руки у него были синие от краски по локоть. — Я таких сразу вижу. Светлые волосы, бледная кожа. У нас таких не рождается.
— Откуда на севере девчонки с мечом? — возразил второй. — Север — это рудники и сталь. Там мужчины с мечами. А вот на востоке девки с мечами!
— Это на западе и не с мечами, а с луками!
— А эта, видать, не простая. Может, дочка какого лорда. Или... — Он понизил голос. — Или из тех, кого сбросили за политику.
— За политику сбрасывают мужиков. Девок — только если они кому-то дорогу перешли.
— Вот и я про что. Перешла кому-то. А теперь здесь.
Я стоял в стороне, делая вид, что перевязываю мешок, и слушал. Разговоры о девчонке теперь звучали везде. В очереди за хлебом. У колодца. На рынке, где торговцы меняли крысиные шкурки на соль. Её имя повторяли с разными интонациями: одни — с любопытством, другие — с опаской, третьи — с откровенной злобой. Чужачка, которая выжила после падения, была вызовом всему, во что верил Пентос. В Пентосе выживают только те, кто родился в яме. Она нарушила правило.
К вечеру я знал о ней больше, чем хотел бы.
Говорили, что она упала со стены не одна — с ней был ещё кто-то, но тот разбился. Говорили, что у неё был меч, но она потеряла его при падении, а потом отняла другой у мародёра. Говорили, что она ищет кузницу — какую-то конкретную кузницу, которую знают только старики. И что она спрашивала про человека по имени Арно.
Арно. Я знал это имя. Старый кузнец с Блошиного переулка, который когда-то работал на империю, а потом был сброшен в Пентос за какую-то провинность. Он редко выходил из кузницы и почти ни с кем не говорил. Зачем он ей?
— Говорят, она ночует у реки, — сказал мне один мальчишка с Нижнего яруса, когда я поделился с ним коркой хлеба. — Одна. Костёр разводит и сидит. Кто подойдёт — прогоняет. Одного дурака полоснула по руке, когда тот полез к ней с разговорами.
— Полоснула?
— Сказала: «Подойдёшь ещё раз — отрежу». Он поверил.
Я попытался представить её: маленькую, светловолосую, с холодными глазами и клинком на поясе, сидящую у костра. Одна. В чужом городе. Среди чужих людей, которые хотят либо убить её, либо использовать. И почему-то мне стало её жаль. Не потому что она слабая — как раз наоборот. А потому что я знал, каково это — быть одному.
Ночью я лежал под своим одеялом и думал.
Клей. Стена. План, который я вынашивал шесть месяцев. Всё это было по-прежнему важно. Но теперь в моей голове появился ещё один вопрос. Не «как выбраться», а «кто она».
Может, потому что она первой выбралась. Пусть не из Пентоса — в Пентос. Но она прошла через стену. С небес на землю. И выжила. И если она смогла упасть и выжить, может, я смогу подняться и выжить. Может, её путь и мой — это две стороны одной лестницы.
Глупые мысли. Но они грели меня лучше, чем одеяло.
Завтра я пойду в кузницу. Не только за тем, чтобы расплавить зубы. Завтра я пойду туда, потому что она спрашивала про Арно. И может быть — только может быть, — я узнаю, зачем.
Глава 4. Пепел и сталь
Северный Предел пах снегом и железом.
Эйра помнила этот запах с детства. Он впитывался в одежду, в волосы, в кожу — острый, холодный, с металлическим привкусом, какой бывает у монеты, если подержать её на морозе. Поместье Корвусов стояло у подножия восточных гор, и ветер дул с вершин почти круглый год. Летом он приносил запах хвои. Зимой — ничего. Только холод.
Она родилась зимой. Отец, барон Эдрик Корвус, не стал мудрить с именем. Эйра — снег. Мать умерла, когда ей было четыре, и Эйра почти не помнила её лица. Только руки — тёплые, несмотря на стужу, — и голос, напевавший что-то на старом наречии. Что именно — она забыла. Песня стёрлась, а руки остались.
После смерти матери дом наполнился мужчинами. Отец — высокий, молчаливый, с вечно уставшими глазами. Старший брат — он обучался при дворе императора и приезжал редко, но когда приезжал, привозил книги и рассказы о южных землях. И Орвин — старый оружейник, седой, с перебитым носом и тремя пальцами на левой руке. Он пил горькую с утра до ночи, но рука у него не дрожала, когда он показывал девочке, как держать клинок.
Орвин появился в поместье, когда Эйре было пять. Она застала его в кузнице — он сидел на перевёрнутом ведре и точил меч, длинный и узкий, не похожий на северные клинки. Она спросила, можно ли посмотреть. Он ответил: «Смотри. Только не трогай — порежешься». Она потрогала. Порезалась. И не заплакала.
С этого дня они стали неразлучны.
Отец был против. «Она леди, а не солдат», — говорил он. Но Орвин только пожимал плечами с мыслью: «Леди тоже должны уметь защищаться. Особенно на севере». И продолжал учить. Тайно. В лесу за поместьем, у старого дуба, куда не доходили взгляды гувернанток.
— Ты не рыцарь, девочка, — повторял Орвин, поправляя её стойку. — Рыцарь сражается честно. А ты сражайся так, чтобы выжить. Бей в пах. В глаза. В горло. Не жди, пока он встанет. Добивай.
Ей было десять, когда она впервые победила взрослого мужчину. Орвин привёл в лес одного из отцовских стражников — молодого, крепкого, самоуверенного. Тот смеялся, пока не оказался на земле с палкой у горла. Эйра запомнила его лицо — растерянное, оскорблённое. И своё чувство: не радость, не гордость. Спокойствие. Она могла. Она действительно могла.
— У тебя талант, — сказал Орвин, когда стражник ушёл. — Но талант это не волшебство, а колличество часов вложеных в мастерство.
И она трудилась. Каждое утро, до завтрака, до уроков каллиграфии и музыки, которые навязывал отец. Бежала к дубу, где ждал Орвин с учебным мечом. Отрабатывала один и тот же приём десятки, сотни раз. Возвращалась в синяках, с разбитыми костяшками, и гувернантка ахала: «Леди Эйра, что с вами?» Она отвечала: «Упала». И на следующий день «падала» снова.
Когда ей было двенадцать, она убила кабана.
Не на охоте. Просто столкнулась с ним в лесу — старый секач, злой, с кривыми клыками. Она тренировалась одна, Орвин приболел от горькой и остался в поместье. Кабан вышел из кустов молча, без предупреждения. Эйра замерла. У неё был учебный меч — тупой, бесполезный против зверя. Но она не побежала.
Кабан бросился первым. Она ушла в сторону — не до конца, медленнее, чем нужно. Клык распорол ей бедро. Боль была ослепительной, горячей, как кипяток. Но вместе с болью пришла ясность. Она перехватила меч обратным хватом и, когда зверь развернулся, вогнала клинок ему в глаз. Кабан рухнул. Она рухнула рядом.
Орвин нашёл её через час. Тащил на себе три лиги до поместья. Зашивал рану суровой ниткой, не тратя время на вино для обезболивания. Эйра не кричала — просто смотрела в потолок и считала стежки. Сорок три. Шрам остался на всю жизнь — длинный, рваный, до колена. Она не стеснялась его. Он был первым уроком цены, которую платят за силу.
— Ты могла умереть, — сказал Орвин, когда закончил.
— Но не умерла.
— В следующий раз умрёшь. Если будешь такой же дурой. Не лезь на кабана с учебным мечом.
— А с каким лезть?
Орвин посмотрел на неё долгим взглядом. Потом усмехнулся, покачал головой и пошёл за бутылкой.
В тот вечер она задержалась в лесу дольше обычного. Ей было четырнадцать, и она отрабатывала разворот с двух рук — сложный приём, который Орвин показал на прошлой неделе. Никак не давался. Она повторяла его снова и снова, пока руки не загудели от усталости, а в висках не застучало. И наконец — получилось. Клинок рассёк воздух ровно, без колебания, и она почувствовала то самое спокойствие. То, что приходило только после правильно сделанной работы.
Она вернулась затемно. Разбитая, в синяках, но счастливая.
Поместье горело.
Она вышла из леса и замерла. Главный дом пылал, как свечной огарок, — оранжевый, ревущий, с чёрными клубами дыма, поднимающимися в ночное небо. Башни рушились одна за другой, искры взлетали выше деревьев. Конюшни, кузница, старый дуб у ворот — всё было объято пламенем. Она не слышала криков. То ли огонь сожрал их, то ли их не было.
На фоне пожара стоял всадник. Чёрный силуэт на оранжевом фоне. Она не побежала — ноги приросли к земле. Всадник спешился, подошёл ближе, и в свете пламени она узнала лицо.
— Орвин...
Старик был бледен. На виске запеклась кровь, левая рука висела плетью — вывихнута или сломана. Он не стал ничего объяснять. Подхватил её, закинул в седло, перерезал поводья у двух коней, чтобы не достались никому, и повёл лошадь прочь от поместья. Эйра оглянулась только раз. Дом её детства складывался внутрь себя, как карточный. Отец. Брат. Слуги. Все, кого она знала. Все, кто знал её.
Всё кончилось.
Они ехали три дня. На второй Орвин начал говорить — отрывисто, сквозь боль. Рана в боку, которую Эйра не заметила сразу, гноилась. Старик понимал, что не дотянет. Но он говорил.
— Это не случайность. Не пожар. Не мятежники. Твой отец узнал то, чего не должен был знать. О дворе. О знахарях. О том, что творится в Серых Башнях. И кто-то решил убрать его. Всех Корвусов. Ты единственная, кто выжил, девочка. Слышишь? Единственная.
— Кто? — Голос Эйры был чужим, ломким. — Кто это сделал?
Орвин помолчал. Потом назвал имя. Не громко — почти шёпотом, будто боялся, что даже здесь, в глухом лесу, его могут услышать.
— Ноксус. Из дома Серых Башен. Правая рука императора. Человек, который не выходит на свет и не оставляет следов.
Эйра запомнила это имя. Оно впечаталось в неё, как клеймо, и с тех пор горело — днём и ночью, в голоде и холоде, в каждой драке и каждой бессонной ночи.
Орвин умер на четвёртый день. Она похоронила его сама — под камнями у старого тракта, без молитвы, их она не знала и не верила. Слёзы пришли позже, ночью, когда она осталась одна в темноте и поняла, что ей двенадцать, у неё нет дома, а единственное, что у неё есть, — имя врага и два клинка, которые Орвин успел вытащить из горящего арсенала.
Глава 5. Цена силы
Первую зиму после смерти Орвина она выжила чудом.
Ей было двенадцать, она осталась одна на старом тракте, с двумя клинками и именем врага. Ни денег, ни еды, ни карты. Только злость — холодная, как северный ветер. Злость не давала замёрзнуть. Злость заставляла идти, когда ноги отказывались. Злость была топливом, и она сжигала его без остатка.
Она питалась кореньями, которые выкапывала из мёрзлой земли, и падалью — зайцами, замёрзшими в силках охотников, птицами, не пережившими ночь. Питьевую воду добывала из снега. На ночь зарывалась в сугроб — так было теплее, чем на открытом ветру. Однажды утром она проснулась и поняла, что не чувствует пальцев на левой ноге. Растирала их до тех пор, пока кожа не покраснела, а боль не стала невыносимой. Лучше боль, чем ничего.
Боль — признак жизни.
К весне она добралась до первого поселения — маленькой деревушки у восточных предгорий, где её, замёрзшую и полуживую, подобрала старуха-травница по имени Мара. Мара жила одна на краю леса, собирала коренья, варила мази и никого не боялась. Она отогрела Эйру, накормила похлёбкой из каких-то горьких трав и спросила, кто она. Эйра не ответила. Мара не настаивала.
— У тебя глаза человека, который что-то потерял, — сказала она, помешивая варево в котелке. — Или кого-то. Это проходит. Не быстро, но проходит.
— Не в этот раз, — ответила Эйра.
Она прожила у Мары почти месяц. Помогала собирать травы, таскала воду, чинила крышу. Мара учила её различать съедобные коренья от ядовитых, показывала, как делать мазь от ожогов, рассказывала о лесе. Она была первой, кто отнёсся к Эйре с теплотой после смерти Орвина. И Эйра почти позволила себе расслабиться.
Имперские солдаты пришли на рассвете.
Они искали дезертира и решили, что Мара его прячет. Старуху выволокли во двор и забили до смерти на глазах у Эйры. Эйра стояла в дверях сарая и смотрела. Она могла броситься — у неё был клинок. Но солдат было пятеро. Она не бросилась. Она стояла и смотрела, пока Мара не перестала кричать.
Когда солдаты ушли, Эйра похоронила её под старой яблоней, собрала мешок с травами — единственное, что осталось от Мары, — и ушла.
В ту ночь она впервые заплакала после смерти Орвина. Не от горя — от ненависти. К империи. К солдатам. К себе.
Следующие два года она скиталась по восточным провинциям. Выдавала себя за мальчика — так было безопаснее. Мальчишку-попрошайку никто не замечал. Мальчишку-воришку могли побить, но не пытались затащить в переулок. Мальчишке с тупым клинком за пазухой не задавали лишних вопросов.
Она научилась воровать. Сначала — неумело, попадаясь, получая побои. Потом — лучше. Ещё позже — виртуозно. Она могла срезать кошелёк у купца на рыночной площади, пока тот торговался, и исчезнуть в толпе раньше, чем он замечал пропажу. Могла забраться в трактир через окно второго этажа и выйти через дверь, пока хозяин храпел пьяным сном.
Но воровать было мало. Она хотела стать сильнее.
Тренировалась везде. В лесах, где никто не видел. В заброшенных амбарах. На пустырях за городскими стенами. Она помнила всё, чему учил Орвин: стойки, удары, защиты. Повторяла их до изнеможения, пока мышцы не запоминали движение. Потом импровизировала — придумывала новые приёмы, оттачивала их, доводила до автоматизма.
Маленький рост стал преимуществом. Она научилась использовать его: уходить под руку высокому противнику, бить в пах, в колено, в горло. Её атаки были короткими, точными, почти незаметными. Она не сражалась — она убивала. Быстро и без предупреждения.
— Ты дерёшься как девка, — сказал ей однажды наёмник в портовом трактире, когда она, ещё неопытная, попыталась его ограбить.
— Я и есть девка, — ответила она и перерезала ему горло.
Больше он ничего не сказал.
В четырнадцать она встретила Кея. Молодой вор, старше неё на пару лет, с вечно лохматыми волосами и улыбкой, от которой у торговок на рынке теплело в груди. Он поймал её на краже — она пыталась стащить у него кошелёк, но он заметил. Вместо того чтобы сдать страже, он рассмеялся и предложил работать вместе.
— Вдвоём сподручнее, — сказал он. — Ты мелкая, юркая, отвлекаешь. Я — сильный, страхую. Делим пополам.
Она согласилась. Не потому что нуждалась в напарнике — она давно привыкла быть одна. Просто Кей он был хорошим инструментом по дороге к цели.
Две недели они делили костёр, еду и добычу. Кей рассказывал дурацкие истории, показывал карточные фокусы. Она почти не смеялась, но с ним было... Тепло.
Его поймали на рыночной площади. Глупо — стащил кошелёк у переодетого стражника. Его повесили в тот же день, для острастки. Эйра стояла в толпе и смотрела, как он дёргается в петле. Она могла броситься. Могла попытаться перерезать верёвку. Но стражников было десять. Она стояла и смотрела.
Когда всё закончилось, она ушла из города и не возвращалась.
Привязанность — это смерть. Она усвоила урок. Второй раз. Теперь навсегда.
В пятнадцать она выследила человека Ноксуса.
Это был не сам Ноксус — мелкий посредник, который передавал приказы и платил наёмникам. Эйра потратила три месяца, чтобы найти его, и ещё месяц — чтобы подобраться достаточно близко. Но она была молодой, злой и нетерпеливой. Она ошиблась.
Её ждали в портовом городе, на складе у причала. Трое наёмников. Они взяли её, когда она пробиралась внутрь. Допрашивали долго — может, час, может, два. Били. Ломали рёбра. Потом взялись за пальцы — она не могла вспомнить, зачем им это, может, просто ради забавы. Щелчок. Ещё щелчок. Боль была такая, что темнело в глазах.
Она не кричала. Закусила ремень — свой собственный, который они сорвали с неё, — и терпела. А когда они решили, что она сломана, и ослабили хватку, она выхватила нож у ближайшего из них и перерезала ему горло. Второго ударила в пах и добила, когда он упал. Третий попытался бежать — она догнала его и всадила нож в спину. Потом упала сама.
Пальцы левой руки срастались неправильно. Суставы опухли, кожа посинела. Через неделю она поняла: рука не держит клинок. А без клинка она — никто.
Она вправила пальцы сама. Один за другим. Закусив тот же ремень. Без крика.
После этого левая рука всегда болела к холоду. Но клинок держала.
---
К семнадцати годам она стала тенью. Никто не знал её имени — только слухи: маленькая северянка с лицом леди и руками мясника. Она появлялась там, где её не ждали, и исчезала раньше, чем за ней закрывалась дверь. Она не торговалась, не просила, не угрожала. Она просто делала то, что считала нужным.
Месть стала её дыханием. Она не думала о будущем — только о следующем шаге. Найти. Подобраться. Убить. Её цель была ясна, и она шла к ней сквозь голод, холод, боль и потери. Привязанностей больше не было. Слабостей — тоже.
К восемнадцати она знала о Ноксусе всё. Где живёт. Как передвигается. Кого нанимает. Где проводит лето. Летний форт на побережье был единственным местом, где его охрана ослабляла хватку. Туда она и направилась.
Ей нужно было пересечь восточные земли. Одна, пешком, без документов. Она знала, что это опасно, но другого пути не было.
На перекрёстке у Серого брода её остановил имперский патруль.
Документов не было. Дорогой клинок, замотанный в тряпьё, вызвал подозрения. Её обыскали. Нашли фамильный герб Корвусов — маленький, на цепочке, под рубахой. Кто-то из солдат узнал знак.
Ей не дали трибунала. Империя не судит баронских дочерей, которые могут задавать неудобные вопросы. Империя просто избавляется от них.
Её везли в закрытом фургоне три дня. Когда двери открылись, она увидела стену. Чёрную, уходящую в небо. Её молча подвели к краю.
Толчок в спину.
И полёт.
Глава 6. Падение
Эйра падала, и ветер выл у неё в ушах, а пальцы сжимали воздух, как рукоять меча. Она не закрыла глаза. Она смотрела в бездну, которая приближалась слишком быстро, и думала только об одном: имени. Имя врага, которое Орвин выдохнул с кровью на губах. Оно горело в сознании ярче, чем горящее поместье.
Если она выживет — она выберется. Не ради свободы. Ради того, чтобы закончить начатое.
Стена. Чёрная, шершавая, уходящая вниз быстрее, чем мысль. Эйра выхватила клинок — один из двух, которые ей чудом удалось сохранить при аресте. Солдаты обыскали её, нашли дорогой меч, замотанный в тряпьё, и герб на шее. Но второй клинок, короче и тоньше, был спрятан в голенище сапога. О нём не знал никто, даже Орвин когда-то учил: «Настоящий воин носит запасное лезвие там, где его не ищут».
Она вогнала клинок в щель между камнями. Лезвие заскрежетало, выбивая искры, и вырвалось из рук — пальцы не выдержали рывка. Она потеряла его. Остался последний.
Она выхватила второй — тот самый, из сапога, — и вогнала глубже, в трещину, что змеилась по серому камню. Держала, пока мышцы плеча не закричали от боли. Рывок. Скрежет. Удар ногами о выступ. Снова рывок. Скорость падала. Стена переставала быть размытой полосой и становилась поверхностью — грубой, твёрдой, почти осязаемой.
Когда до земли осталось не больше двух локтей, она оттолкнулась и упала на бок, перекатилась и замерла.
Тишина.
Сердце колотилось так, что его, наверное, было слышно на том краю ямы. Лёгкие горели. Правая рука кровоточила, левая почти не чувствовалась. Но она была жива.
Эйра поднялась. Последний клинок остался в стене, в десяти локтях над головой — не достать. Она провела ладонью по голенищу сапога — пусто. Оба меча потеряны. Она осталась без оружия, в разорванной одежде, на дне ямы, из которой не было пути назад.
Она взглянула наверх. Стена уходила в серую мглу, без начала и конца, без дверей и лестниц. Пути назад нет. Значит, нужно искать выход в другом месте.
Она отряхнулась, перевязала ладонь обрывком рукава и пошла. Туда, где в серой дымке угадывались очертания города.
---
Пентос Вадум встретил её запахом палёной шерсти и кислого дыма. Улицы — кривые, мощённые старым камнем, — разбегались в стороны, пересекались мостами, ныряли в подворотни. Дома лепились друг к другу, как соты, и казалось, что весь город — один огромный улей, в котором роятся не пчёлы, а крысы.
Крыс и вправду было много. Они шныряли под ногами, выглядывали из щелей, сидели на покосившихся балконах и смотрели на неё с голодным любопытством. Эйра не боялась крыс. Она боялась только одного — что Ноксус умрёт раньше, чем она до него доберётся.
Она шла, сама не зная куда. Без оружия, без карты, без единой медной монеты. Но кое-что у неё было. Знание. Она помнила отцовскую библиотеку, старые карты и трактаты. Пентос Вадум. Серые мосты. Город-яма, построенный на костях. Она знала, что где-то здесь должна быть река, ведущая к морю. И знала, что в этом городе должен быть кто-то, кто поможет ей.
Она не знала, кто. Но верила, что найдёт.
---
У старого фонтана на Втором ярусе сидел старик. Он был сед, сгорблен и одет в лохмотья, но глаза у него были живые — цепкие, с хитрым прищуром. Он торговал какими-то безделушками, разложенными на тряпке: ржавые гвозди, пуговицы, крысиные шкурки. Увидев Эйру, он прищурился ещё сильнее.
— Новенькая? — спросил он. — Со стены?
Эйра не ответила. Она знала, что доверять здесь нельзя никому.
— Не хочешь говорить — не надо, — пожал плечами старик. — Я Анто. Торгую всем подряд. И сплетнями — в том числе. Если что нужно — спрашивай. Если есть чем заплатить.
— Мне нужна кузница, — сказала Эйра. — И кузнец. Тот, кто работал с имперской сталью.
Анто усмехнулся.
— Имперская сталь? Здесь? — Он покачал головой. — Ты, видать, издалека. Есть тут один. Арно. Старый, пьющий, но руки помнят. Блошиный переулок, третья дверь. Только он никого не пускает просто так.
— Пустит, — сказала Эйра.
Анто посмотрел на неё долгим взглядом. На разорванную одежду. На перевязанную ладонь. На глаза, в которых горело что-то, чего он давно не видел в Пентосе.
— Ну-ну, — сказал он. — Удачи, северянка. Она тебе понадобится.
Эйра развернулась и пошла к Блошиному переулку. Она не знала, что ждёт её у старого кузнеца. Но она знала одно: клинок ей добудут. Любой ценой.
Глава 7. Перекрёсток
Мешок оттягивал плечо. Десять зубов — два передних, четыре клыка, четыре коренных — стучали друг о друга при каждом шаге, и я боялся, что этот звук слышат все вокруг. Хотя вокруг никого не было. Блошиный переулок в этот час пустовал — только ветер гонял пыль между домами да крыса перебежала дорогу, даже не взглянув на меня.
Кузница Арно находилась в самом конце переулка, вросшая в землю, с покосившейся трубой и дверью, обитой ржавым железом. Я никогда не бывал здесь раньше, но знал это место по рассказам. Говорили, что старый кузнец когда-то работал на саму империю, а потом его сбросили в Пентос за какую-то провинность. Говорили, что он до сих пор помнит, как ковать настоящую сталь. Говорили, что он никого не пускает внутрь.
Я надеялся, что для меня сделает исключение.
Я уже подходил к двери, когда из-за угла вышел он.
Громила. Огромный, метра два ростом, с бычьей шеей и руками, похожими на окорока. Он двигался неторопливо, как человек, который знает, что никто не посмеет встать у него на пути. Я сразу узнал его — это он патрулировал Второй ярус, отнимая у прохожих всё, что имело хоть какую-то ценность. Его боялись даже стражники.
